О мгновенных проклятиях

      По пути все молчали. Эштону, в общем-то, и так было бы всё равно, но молчание всё же обходилось проще; едва он представил, что кому-то возжелалось бы побрюзжать, у него слегка потемнело перед глазами. Шумовой нагрузки всё-таки не хотелось, тем более такой.       Лесли держал его запястье вплоть до выделенной им комнаты, словно он потерялся бы как только отпустят. Не то чтобы ему нравилось... пока что ему было плевать. Он бы, наверное, просто прислонился к ближайшей стенке и стоял, пока немного не оклемается, и пока не схлынет обида.       Его довели до самой кровати, хоть это уже было излишне, усадили, но и тут не отстали.       – Что тебе отдали? – мягко спросил Лесли, легонько прислонившись к нему плечом, и он вспомнил о свёртке, всё это время прижимаемом к себе. Пришлось развернуть.       Внутри оказалось изделие, принятое им сперва за плоскую буханку хлеба, однако когда он это разломил, собираясь поделиться с остальными, пока свежее, там обнаружилась прослойка с начинкой – то ли ягоды, то ли фрукты, запах он не опознал.       Из интереса приблизившийся Грэг спокойно принял у него половину булочки, и вскорости из противоположного угла забухтел Уэйд:       – Я не буду. Не хватало ещё, чтоб кишки от теста завернуло.       – Ну и дурак, – отозвался Грэг.       – Да мало ли чё ему впихнули...       Вторую половину Эштон протянул Лесли, не имея никакого желания есть.       – Ты бы поел, пока тёплое, – совсем мягко прошелестел тот; он бы изрядно озадачился, будь он в нормальном состоянии. – Отвлечёшься немного... потом зачерствеет, жалко будет.       – Ешь, я потом, – выдавил он из себя ответ, больше всего желая отвернуться к стеночке и чтобы никто ближайшие несколько часов его не трогал. Лесли не стал перечить, просто приняв у него свёрток, и какое-то время хрустел свежей корочкой, отчего ему сделалось слегка дурно. Затем свёрток вернулся к нему с повторным увещеванием поесть. – Ты думаешь, мне сейчас хочется?       – Потом захочется, – не отступился Лесли. – Я понимаю, что тебе сейчас кусок в горло не лезет, но постарайся поесть и поспать, хорошо?       Из противоположного угла комнаты как-то странно хрюкнуло. Эштон сказал бы даже, что не только саркастически, но и иронически – если Уэйду вообще было знакомо понятие иронии.       – Я опять сказал что-то смешное? – осведомился Лесли, немного задержав пальцы на его кисти после передачи оставшейся от булочки четвертинки, оставленной на ткани, и жест этот на несколько мгновений выбил у Эштона мысли из головы. Это ещё что такое?       – Да всё смешно, – фыркнул Уэйд. – Особенно как подумаю, что обычно в фильмах только такие плаксивые ублюдки и выживают...       Теперь Эштон лишился и дара речи. Зато Лесли, недолго думая, отозвался уже погромче:       – Да? Странно. Я вот вырос на фильмах, в которых выживают доблестные и бесстрашные ублюдки. Тоже забавно, да?       – Ты на что это намекаешь?       – Конечно, ни на что. Так же как и ты. Просто болтаю.       – Не нравится мне твоя болтовня...       – Мне твоя тоже.       – Сойдитесь на том, что вы не нравитесь друг другу, и заткнитесь, – раздражённо бросил Грэг. – Совершенно оправданная реакция. Стариков на тот свет отправлять – последнее дело. Любой был бы не в восторге.       Несколько мгновений тишины.       – Нормально тебе? – поинтересовался следом Уэйд.       – Что? – затем пауза, словно произошло невербальное объяснение. Эштон, не поднимавший головы, понятия не имел. – Да абсолютно нормальная штука. На... Ой, да жуй уже, боже! А то действительно всю пасть себе исцарапаешь, когда обветрится.       Эш решил последовать совету и сам и отправил в рот небольшой кусочек с краю, где не было начинки. Жевалось через силу, глоталось и того хуже, но он немного отвлёкся на процесс, позволявший просто прогнать мысли из головы на какое-то время.       – Ну, вот, – проронил Грэг. – Жить будет.       Закрой рот, бессильно подумал Эштон, откусывая ещё кусочек, уже с начинкой. Сладковатый вкус последней оставлял горечь на языке, видимо, ощущавшуюся только им.       – Будешь спать? – участливо вопросил Лесли, когда он, дожевавший булочку, взялся пристраиваться на кровати; он просто угукнул.       Ему подсунули подушку без единого слова, а затем Лесли влез между ним и стеной – собственно, как и договаривались.       – Не понял, – медленно, озадаченно проронил Уэйд.       – Не понимай, – последовало вальяжное разрешение. – А мне будет тепло.       – Не будь ты дурак, тебе тоже было бы тепло, – посетовал Грэг со вздохом, видимо, собиравшийся мириться либо с холодом, либо с бесконечным бухтением, и опять воцарилась тишина.       Если дальше какие-то разговоры и были, Эштон этого уже не зафиксировал: через несколько минут он просто провалился в сон.       – ...тон. Эш, – вплыл в темноту и глушь, в которые на какое-то время превратился для него мир, голос Лесли. Он вовремя придержал язык по поводу того, что он не разрешал сокращать своё имя, вспомнив разговор насчёт сотрудничества. – Проснулся? Давай, скоро еды обещали принести.       – Скоро, – глухо повторил он, намекая на то, что его можно было и не трогать до того момента.       – Да. Я спрашивал, когда просил воды.       – Есть попить? – немного оживился Эштон, приподнявшись на локтях. Ему на плечо легла ладонь, придерживая на месте.       – Есть сидр. Сейчас дам кувшин, лежи, – отозвался Лесли и исчез из поля зрения; он, озадачившись, всё-таки приподнялся, чтобы оглянуться, однако помимо направившегося к столу Лесли ничего нового он не заметил... кроме того, что свеча, разгонявшая уже сгустившуюся темноту, стояла на спинке его кровати. Затем снизу блеснуло, и он заметил на полу таз с водой, отразившей беспокойный огонёк свечи, и тряпкой.       – Это ты умыться попросил? – хрипловато спросил он, взявшись за предложенный ему кувшин, и приложился к сидру.       – Кровь с тебя смыть, – отозвался Лесли. – Но если хочешь, потом и умыться попросим. На это-то выдали без возражений.       Он отдал кувшин обратно, попытался воздеть себя в сидячее положение – и его опять придержали:       – Лежи, говорю, я не собираюсь по полу ёрзать. Только так: ты лежишь и не дёргаешься, понял? Во-первых, я не хочу изрезаться, а во-вторых, я, скорее всего, поставлю на тебя свечу. Мы договорились?       Эштон угукнул, надеясь, что его не ждало никаких неприятных сюрпризов. Он уже, в конце концов, не первый раз засыпал, оставляя остальной троице время обсуждать всё что угодно. Ещё как-то слабо верилось, что Уэйд с Грэгом (особенно Уэйд) без ворчания (а то и ссоры) отдали источник света поближе к нему и подальше от себя.       Его немного подвинули, чтобы сесть, затем Лесли устроил на кровати таз, а свечу – у него на крестце; тут он таки дёрнулся (умудрил бы ещё на зад поставить), и тот недовольно заворчал, опять напоминая не двигаться.       – Ты можешь их поднять повыше? – в итоге вопросил тот. – Или хотя бы сдвинуть в сторону?       – Я ими не управляю.       – Вообще?       – Вообще.       Лесли протянул «о-о-о» таким тоном, словно подтвердились какие-то опасения.       – Оно всё-таки отдельное, – угрюмо заметил тот следом. Эштон только вздохнул, не особенно желая обсуждать нюансы, особенно при остальных двоих, которых в любом случае лучше оставлять в неведении. – Тогда тем более не двигайся. И говори сразу, если будет больно, не терпи. Понял?       Он опять угукнул, хмурясь, и устроил руки с головой поудобнее, чтобы ничего нигде не кололо: что-то ему подсказывало, что с засохшей кровью возни могло быть немало.       Затем повисла тишина: Лесли, сдвигавший продранную одежду у него на спине, сосредоточенно присматривался к последней. Потом нежно всплеснулась вода, и опять стало тихо; Эштон очень запоздало ощутил прикосновение чего-то мокрого к коже, но не температуры воды. Обработка этого ощущения оказалась весьма некомфортной для рассудка, и он сосредоточился на слухе: плеск, по крайней мере, немного успокаивал, как и шипение свечи.       – Чё, да? – не слишком понятно изрёк Уэйд; Грэг угукнул. Затем послышалась возня, словно кто-то переворачивался, и оттуда же – удивлённое хмыканье. – Охренеть, он реально не боится.       – Кто из нас? – настороженно спросил Эштон.       – Да явно не ты...       Лесли едва слышно засопел, то ли раздражённо, то ли с досадой, однако не прервался, продолжив с ним возиться. Причем всё так же осторожно, стараясь не давить слишком сильно. Затем тот весьма странно что-то промычал, но больше за этим ничего не последовало.       – Что там? – мрачно спросил Эштон, параллельно размышляя, действительно ли он был готов услышать любой ответ.       – М-м... сложно сказать, – тихо отозвался Лесли, и его от этого тона посетило странное ощущение того, что они одни в комнате; в воздухе повисло что-то крайне интимное. Сказать, однако, что ему было не до этого – вообще ничего не сказать. Он просто хотел, чтобы его не трогали. И домой. – В смысле... сложно сказать, лучше это прежнего или хуже на самом деле, но выглядит иначе. Наверное, лучше...       – Да говори уже, – глухо произнёс Эштон.       – Тут всё закрылось... ты когда-нибудь касался чего-то металлического на сильном морозе, когда кожа прилипает? Выглядит похоже. Болит?       – Давит. По-прежнему. Но слева уже не тянет.       Лесли невразумительно что-то промычал, возможно, ожидая благодарности (которую Эштон выдавать пока не собирался – таковая иногда использовалась как окольная просьба прекратить), и опять замолчал. Следом Эштон почувствовал более уверенное нажатие уже сухой тряпки – его промакнули насухо, – и тот со вздохом перебрался к участку между левым и непарным крылом.       Судя по длине повисшей паузы, тут крови осталось больше. Лесли больше ничего не спрашивал, просто оттирая его, и когда тот взялся за сухую тряпку и тут, он сам спросил, как там выглядело среднее крыло, почему-то ожидая, что там дела обстояли по-другому. Однако ему ответили, что там всё так же, как и у соседнего.       Затем Лесли перебрался во второй промежуток, всё так же терпеливо с ним обращаясь, и ему ни с того ни с сего сделалось не только неловко, но и стыдно. К чему бы, интересно. Это ведь не он просил, это инициатива Лесли...       Ну, да, и поэтому он не любил принимать своевольную помощь тоже. Как правило, именно в таких случаях ему совершенно нечего было предложить в ответ.       Управившись и с правой стороной, Лесли оттянул на нём вещи, чтобы протереть его и немного ниже, под лопатками, куда, видимо, тоже затекло; пришлось стерпеть, хоть касание к коже воздуха, никак не окрашенное в контексте температуры, ощущалось до неприятного странно. Зато кожу у крыльев больше не стягивало.       Он уже приготовился благодарить, когда по нему в последний раз прошлись сухой тряпкой и поправили одежду, и тут Лесли уложил ладонь ему на бок. Оттенок у жеста был капельку свойский и... Лесли от него что-то хотел. Хватало же совести...       – Эштон, – строго, почти угрожающе произнёс тот, и он, сперва подняв глаза, увидел растопырившуюся тень на стене: среднее крыло опять вздыбилось; мгновением похоже он осознал, что вес на спине немного сместился. – Не делай так больше.       – Это ты не делай так больше, – ровно ответил он, догадываясь, что остальные двое не видели нюансов.       – Договорились.       Брови у Эштона сами собой приподнялись: судя по спокойной реакции...       Ему сделалось немного обидно. Кое-кто, похоже, просто проверял какие-то свои догадки, стремясь докопаться до местных взаимосвязей, и любопытство это не останавливалось перед вероятностью кого-то задеть своими действиями. Он даже благодарить почти передумал, но потом решил, что всё же будет не слишком хорошо с его стороны.       Лесли тем временем осторожно поднялся, удерживая таз, и на вопросительный взгляд Эштона просто опустил ёмкость ниже, давая взглянуть на воду с примесью неприятного бледно-алого цвета; обоняния тут же коснулся специфический душок крови.       – ...О. Спасибо.       – Лучше хоть стало?       – Да, уже не так тянет. Неприятно было. Спасибо.       – Давайте поцелуйтесь ещё, – буркнул Уэйд язвительно.       – И давно тебе хочется смотреть на целующихся мальчиков? – праздно поинтересовался Лесли.       – Что ты ска... Ты огрести решил, что ли?       – Так, успокоились! – одёрнул их Грэг, выбираясь из-под одеяла. – Свет уже не нужен? Я могу взять?       – Конечно, – спокойно отозвался Лесли, направившись с тазом к двери – а потом и за неё.       – Он всегда такое хамло? – вопросил Уэйд, едва закрылась дверь. Кто бы говорил...       – Нет, – без раздумий ответил Эштон, сообразив, что промедление с ответом выдаст малую продолжительность его знакомства с Лесли. – Обстоятельства вынуждают.       – Да прямо-таки вынуждают...       Эштон промолчал, передав свечу поднявшемуся за ней Грэгу, и последний уселся с ней за стол. Он из интереса собирался понаблюдать, что будет дальше, однако на него бросили упреждающий взгляд, и он отвернулся, просто взявшись ждать Лесли, чтобы потом улечься и дальше досыпать: он уже немного подмёрз и не отказался бы отключиться на какое-то время, чтобы период холода просто выпал из восприятия. Затем, когда дверь снова открылась, он вспомнил об ужине.       Ужин, собственно, явился вместе с вернувшимся Лесли, и он охотно подсел к столу, рассчитывая на тепло от наполнившегося желудка; Грэг, только развернувший носовой платок на столешнице, убрал ткань на это время.       Ели преимущественно в молчании. Даже Уэйд не бухтел; последний, отказавшийся от булочки, теперь без малейшей претензии налегал на жирную немного пересоленную кашу с кусочками мяса, утоляя голод. Потом Эштон, всё чувствовавший на себе взгляд Лесли, словно ему пытались заглянуть под козырёк капюшона, убрался на кровать, сразу отгородившись от всего остального мира: он не понимал этого интереса к себе. Очень хотелось взглянуть на его опухшее после утренних слёз лицо?       Немногим позже Лесли к нему присоединился и, увидев, что он плотно устроился спать, потрогал его за плечо; когда он повернул голову, ему показали на ухо, и он вынужденно приподнял капюшон сбоку, чтобы послушать.       – Мы договаривались, – напомнили ему тихо.       Эштон устало взвесил имевшиеся у них обоих перспективы. В общем-то, Лесли и впрямь невыгодно было остаться одному, если он сам не выдержит... а ему нужен был сон. И помимо того, что он хотел не чувствовать холода хоть какое-то время, он не хотел вообще ничего видеть, знать и думать то же самое время; он ещё не отошёл морально от предыдущего Рыцаря, и сон сейчас виделся ему практически лечебным.       – Ты видел, чтобы они сами дежурили? – поинтересовался он в ответ.       Когда он отодвинулся от чужого уха, Лесли упрямо нахмурился, но затем всё же покачал головой, неохотно, словно преследуемый какой-то мыслью или страхом. У Эштона, впрочем, хватало своих, так что он намекающе качнул головой: ну, мол, думай.       Тот только поджал губы, ничего не ответив, и он снова устроился спать. Грэг опять развернул на столе свой платок, взялся скрести отросшую щетину, видимо, чем-то мешавшую (либо имелась слишком въевшаяся привычка), и Эштон некоторое время провёл с настырно застрявшей в голове мыслью о том, что у этого человека есть нож.       Утро застало его чуть ли не околевшим. Он бы и порадовался, что часть из этого проспал, но рассудок уже омрачала мысль о предстоящей казни, которая неминуемо вольёт в него жизненно важное, но жутко болезненное тепло. Интересно, у других Проклятых было так же, или это только его специфика?..       На завтрак их снабдили всё той же яичницей с хлебом, который наверняка был ещё тёплым, но этого Эштон не почувствовал. Только вкус. Ощущение было мерзкое из-за диссонанса.       А потом Лесли позвал его выйти поговорить. Если будет нудить или отчитывать – к чёртовой матери сходит, подумал поплётшийся следом Эштон: у него начала болеть голова, пока что несильно, но перспективы такими темпами светлыми не виделись. Его придержали на некотором отдалении от выделенной им комнаты, проронив «примерно тут», и развернули спиной к двери.       – Эш. Послушай. Ты ведь спал вечером и ночью, – вполголоса заговорил Лесли. – Разве не хватает, чтобы первую половину ночи подежурить?       – Какой смысл? – тускло вопросил Эштон. – Что ты сделаешь?       – Не понял?       – Что ты сделаешь, если они оба действительно соберутся нас прирезать? – поинтересовался он, по вчерашней памяти машинально потянув козырёк капюшона немного ниже. – Ну, толкнёшь ты меня, или я тебя, и что дальше? У нас с тобой нет той физической подготовки, которая позволяет сразу вскочить и что-то сделать.       – По крайней мере, это занятие, – угрюмо проронил Лесли. – Хочешь с ума начать сходить? Мы слишком привыкли к информационному шуму. Вон, Уэйда аж трясёт, как ему язык почесать не с кем и не о чём.       Эштона чуть не перекосило – и от упоминания Уэйда, и от чьего-то безделья.       – Значит, ты думаешь, мне нечем заняться, – тихо констатировал он, покрепче стиснув рукава куртки, чтобы не сорваться. – Ты думаешь, мне легко.       – Нет, я не говорил...       – Замолчи и дослушай, раз ты меня спровоцировал на этот разговор. Ты не понял, почему Таккот так акцентировал на том, чтобы поторопиться? Ты не понял? Ты не понял, почему я мёрзну и согреваюсь? Оно тянет жизнь не только из Рыцарей, но и из меня. И сколько времени, особенно после вчерашнего, мне хочется находиться в сознании? Как думаешь, Лесли?       Последний дрогнул. А затем вдруг потянулся к его лицу, собравшись, видимо сдвинуть капюшон, и Эштон без сантиментов шлёпнул того по кисти:       – Чего тебе там?       – Я не вижу твоих глаз. Не могу понять... – Лесли запнулся, будто почувствовал сменившееся настроение.       – Что? Серьёзно ли я? Лгу ли я? – переспросил Эштон, едва сдержавшись, чтобы не взбрыкнуть: захотелось встряхнуть того хорошенько. Его ещё и иррационально испугало касание едва ощутимого тепла на щеке, но это он пока что отодвинул в сторону. – Может быть, узнаешь сам, если я не дотяну. И ты точно уверен, что хочешь сейчас смотреть мне в глаза?       – Я всегда смотрю людям в глаза, – тихо, но твёрдо произнёс Лесли. – И я не собирался тебя оскорбить. Обычно я... Не важно. Я просто не могу понять, почему ты шарахаешься от помощи, если так плохо себя чувствуешь. Почему ты говоришь, что не дотянешь?       – Потому что мне планомерно становится хуже, – уведомил того Эштон, поправив капюшон. – Знай. И ты бы тоже не хотел, чтобы тебя кто-либо видел в таком состоянии. Я просто надеюсь, что не успею дойти до стадии, где мне это станет фиолетово. Ты закончил с разговорами?       – Давай всё-таки купим тебе шарф.       – Себе купи. Я всё равно ничего внешнего не чувствую.       Лесли едва слышно засопел. И вот чего, спрашивается? Синдром спасателя?       – Ладно... но что ты предлагаешь? Просто спокойно... спать?       – Да. Отъедайся, отсыпайся, набирайся сил. Может быть, тебе понадобится, – не удержался от шпильки Эштон.       Его ухватили за запястье. Последнего снова коснулось странное тепло, как от пальцев Лесли у самой щеки, и это было до неприятного странно: тот всё время носил перчатки.       – Я тебя чем-то обидел? – почти решительно спросили у него. – Чуть раньше? Ты как будто отстранился. И утром возле тебя было холодно...       Эштон вздрогнул. Вопросы температуры у него теперь ассоциировались с жизнью (или кровью, что суть одно и то же в текущих обстоятельствах), и прозвучало это беспокояще.       – Постарайся меня больше не трогать, – прямолинейно уведомил он Лесли. – Я сейчас к этому не расположен вообще никак.       – А... прости. Я просто проверял твоё крыло. Оно отдельно реагирует. Таккот говорил, что это редкость, так что я предположил, что нюансов он не знает.       Лесли немного помолчал, пока он переваривал услышанное. Действительно, проверял собственные догадки. И, кстати, Таккот мог всё прекрасно знать – и просто не выдавать, чтобы у призванных не опускались руки.       – Извини, Эш. Я больше не буду, если... если ты не в состоянии.       – Даже если я приду в состояние, ты всё равно не будешь, – нажал Эштон, которому оговорка не очень-то понравилась. – Я согласия своего не давал. Ты услышал?       – Конечно.       – Хорошо. Ещё вопросы?       – Нет. Но я надеюсь, что ты заблуждаешься. Или что тебе перестанет становиться хуже в какой-то момент.       Эштон не стал уточнять, почему – очевидно, кое-кто не хотел становиться следующим Проклятым; Лесли вынужденно отпустил его руку затем, показывая, что дела к нему больше не имел, и запястья перестало касаться тепло.       – А... ты? – всё же заговорил тот. – Не хочешь ничего у меня спросить?       – Нет.       – Вот как...       На этом переговоры наконец завершились, и они вернулись обратно. Встретили их спокойно... значит, Лесли и сам точно запомнил допустимое расстояние, на которое возможно было удалиться.       – Ну, что, наговорились, голубки? – поинтересовался Уэйд со вздохом.       – Подожди, я дождусь, когда вы двое отойдёте поговорить, – пообещал Лесли. Без прежнего подъёма, впрочем, словно того что-то расстроило.       – И что тогда?       Грэг прыснул, не сдержавшись. У Эштона же мимолётно промелькнула надежда на то, что Уэйд действительно дурак, а не придуривался... а потом его несвоевременно утянули в глубину мыслей размышления о тепле.       Лесли сказал, что утром от него перестало быть тепло. Утром же он больше не ощущал ни капли вытянутого из Рыцарей тепла; при этом же вчера, когда Лесли к нему касался, он не ощущал ничего, а сегодня почувствовал даже сквозь плотную одежду, чего не должно было случиться. Следовательно... если между ними таким образом производился теплообмен... между ними прошёл и жизнеобмен?       Однако Грэг, подошедший к нему вчера сразу после казни Рыцаря в кабинете смотрителя съёмных жилищ, сказал, что тепла не ощутил. Ложь?.. Нет, вряд ли; тот с таким интересом подходил, словно не прочь был бы погреться сам, как и сидевший рядышком Лесли. Также вряд ли хватало лишь на кого-то одного – он, в конце концов, взял целую жизнь, которой от него аж пёрло, – хоть он и не исключал того, что Проклятие выбрало для этого только одного человека. Ещё, возможно, он не передавал ничего тем, кому не симпатизировал, или тем, кто не собирался отдавать сам в иное время. И никак не узнать точно...       – Эй! – гаркнул Уэйд, и он вздрогнул, вернувшись из мыслей наружу. Обращались к нему. – Мы идём или как?       – А тебе так не терпится увидеть чью-то смерть? – огрызнулся Эштон, раздражённый бесцеремонностью пуще прежнего: все эти люди разговаривали с ним как хотели и позволяли себе неприемлемые касания. Он привык, конечно, что с ним по жизни обходились так, словно он много не значил, но это уже была слишком высокая концентрация таких событий за несколько дней. – Может, у тебя ещё стоит на это всё?       Уэйд поперхнулся. Когда прокашлялся, стало слышно хихиканье Грэга.       – Говорил тебе, что получишь, – заметил последний в ответ на ошеломлённый взгляд Уэйда. – Успокойся, понятно уже всё. Минуты ничего не решат. Сказали тебе: два в день, больше не потянет. Осталось шесть Рыцарей. Три дня. Просто терпи.       У Эштона непроизвольно оформился вопрос о том, что произойдёт через три дня, если он не сумеет за это время управиться с этими шестью Рыцарями, потому что слишком уж уверенный тон Грэг выбрал. Будто расчёты эти будут исполнены при любых обстоятельствах.       – Давайте-ка выдвигаться, – мрачно выговорил он, поправив капюшон так, чтобы теперь видеть всех.       Возражений не последовало.       Когда они появились в кабинете у Таккота, последний вопросительно вскинул брови, глядя Эштону в глаза. Он, конечно, знал вопрос загодя.       – Я хотел спросить, как будет проходить вся эта затея с сопровождением и рынком, – поднял он сам эту тему. – Нас сопроводят прямо от дворца или встретят уже там?       – Мы можем идти прямо от дворца, – согласился Таккот. – Однако памятуй: никто не возжелает идти близко к алчущему Проклятию. Токмо сытое снесут довольно близко.       – Мне не слишком важно, близко или нет... главное, что туда знают дорогу, – сознался Эштон. – Обратно отведут?       Таккот кивнул.       – Значит, рынок мы оставляем на потом... на послезавтра. Так годится?       Маг задумчиво поскрёб уголок челюсти.       – Коль оставишь напоследок... не столь важно возвратиться в дворец. С последним Рыцарем вы попадёте к себе.       – Прямо сразу? – уточнил Эштон. Ему подтвердили. – Хм. Хм-м...       Он призадумался, теперь не слишком уверенный в том, как удобнее будет поступить. Оставить на предпоследнего? На завтра?..       Впрочем, иногда первая мысль была лучше всего, так что он оставил всё так, как и сказал.       – А чего конкретно люди опасаются? – заинтересовался предыдущей темой Грэг. – Мы находимся рядом с этой вещью, явно голодной, и ничего не случилось. Или на нас это не распространяется?       – Нет, Свита – ровно такие же люди, аки любые, – последовал ответ. – Буде от Проклятия спастись столь просто – оное не было бы столь сложно явить в мир.       – Хорошо, – проронил Грэг, явно терпеливо. – Почему люди боятся именно голодного? Сытое всё ещё исправно кидается на Рыцарей.       – Ибо голодное теряет меру.       – Что это значит? – встревожился вдруг Уэйд, ещё ничего не поняв, но ощутив неладное.       – Замыслитесь, – отказал Таккот в прямом ответе. – Свита, коя не мыслит, долго не здравствует.       – Ты хочешь сказать, – медленно начал Грэг. – Что градус добродетельности, приемлемый для этой штуки, постепенно начинает снижаться? И с голодным Проклятым лучше не сюсюкать?       Услышав около себя парочку шагов, Эштон из сущего любопытства повернул голову, уже ожидая увидеть, что от него все отодвинулись, однако наткнулся на спокойный, серьёзный взгляд Лесли, прекрасно умевшего думать головой, совсем рядом. А вот Грэг с Уэйдом и впрямь немного отступили. Привет, дистанция, мой старый друг, подумал он ехидно (обычно он сам её выдерживал), только оформив вопросительный взгляд Лесли, и снова обратился к Таккоту:       – Есть что-то ещё, что нам следует знать на текущий момент?       – Покамест нет. Ваш проводник нынче – вот, – маг указал на карту. – Ещё шестеро. Избирайте.       Вздохнув, Эштон приблизился к карте; за ним, словно приклеенный, последовал Лесли, будто вообще ничего только что не слышал. И как бы это понимать?..       – Вы сможете запомнить все пути, кроме церкви и рынка? – спросил он, оглянувшись на остальную троицу.       – А у тебя мозг уже отказывает? – поинтересовался Уэйд.       – Нет, у меня болит голова, – Эштон поморщился, совершенно при этом не солгав. Какая-то часть его терпения уходила на игнорирование тупой давящей боли, и он боялся, что уже знал, чем она была вызвана. – Это во-первых. Во-вторых... – он многозначительно помедлил, глянув Уэйду на лоб: у самого, мол, мозг отказывает. – Так как двоих в порту поймать затруднительно, мы пойдём сначала туда. Смотреть обстановку, где всё находится, как расположено. Вдруг поймаем ещё кого... Оттуда, чтобы не возвращаться сюда, сразу пойдём на склад и к нижней палате.       – Хорошо придумал, – одобрил вдруг Грэг. – Во вкус входишь, смотрю.       – Я просто хочу домой.       Засим Эштон убрался от карты к двери, оставив там остальных, и взялся рассматривать ближайшую книжную полку. Надписи на корешках оставили его в недоумении касательно содержания: он не увидел ни единой знакомой буквы.       Первым от карты отошёл Лесли, сразу приблизившись к нему, и он едва сдержался, чтобы не поинтересоваться, как у того самого делишки с головой.       – Не думаю, что это правда, – шёпотом сообщили ему, доверительно наклонив голову ближе. – Я с тобой рядом уже кучу времени провёл, и оно даже не дёрнулось. Так что забей.       – Мне всё равно, – ровно отозвался Эштон. – Пусть думают что хотят, мне главное, чтобы меня провели куда надо.       – У тебя... поведение сменилось. Всё в порядке?       – У меня всё замёрзло и болит, – тихо процедил он. – А потом будет ещё хуже. Я уже чувствую.       Отстранившийся Лесли покачал головой, но больше ничего не добавил, оглянувшись на остальных двоих, уже отвалившихся от карты и направившихся к ним. Эштон понадеялся, что дорогу действительно запомнили.       На середине лестницы у него вдруг прострелило колено, и он запнулся, сразу ухватившись за перила, около которых предусмотрительно шёл. Помимо этого, его ещё и подхватил под локоть по-прежнему отиравшийся рядом Лесли, и тут он, придержав язык, заново взвесил собственное положение: ему будет становиться хуже, а схватиться при таких выкрутасах организма может оказаться не за что. Поэтому вместо того чтобы послать Лесли со своими гипертрофированными проявлениями заботы к чёрту, он выдавил из себя коротенькое «спасибо».       – Как ему не стрёмно-то... – пробормотал Уэйд со смешанной интонацией; где-то там прозвучало то ли изумление, то ли уважение.       – Ну, до сих пор ничего не случилось, – отозвался Грэг. – Пока.       – А если кто-нибудь из вас в это угодит, не будете друг другу помогать? – поинтересовался Лесли словно бы невзначай, и повисла тишина. Когда Эштон взглянул на контрабандистов, у него сложилось впечатление, что там безмолвно выясняли отношения.       Внизу, к счастью, Лесли отпустил его локоть, не став пытаться всё время его вести, но продолжил идти чуть ли не вплотную. И Эштона слегка беспокоила оживлённая мелкая вибрация игл, отдававшаяся в позвоночник... а ещё слабое тепло, ощущаемое им с этой стороны. Его всё ещё тревожила мысль о том, что теплообмен для него теперь в основном являлся жизнеобменом. И если Лесли отдавал ему что-то сам – бог с ним... но если это он – он не хотел ни у кого ничего брать против воли.       И всё ещё, от подошедшего к нему тогда Грэга он не ощутил совершенно ничего. Значит... Лесли был как минимум не против поделиться.       Дальнейший путь проходил в молчании. Эштон только много позже, когда лица и обоняния коснулось влажное, немного солёное дуновение ветра, сообразил, что Лесли заронил между двумя приятелями очень жизнеспособное зерно сомнений на этот раз. И даже если немного неправильно думать, что это было хорошо... он думал именно так. Сплочённость тех двоих прямо влияла на их с Лесли шансы выжить, и последний тихо и планомерно ввинчивал между ними клин, не вбивая открыто. Может, заботились о нём так навязчиво просто для смещения фокуса внимания? Отвлечь от периодически роняемых совсем не целебных капель яда?..       В любом случае... хорошо. Он хотел жить; видел бог, он хотел жить, пусть у него проходил не самый светлый период в жизни, и не чувствуй он себя так паршиво, он бы ещё и участвовал. Не то чтобы у него не работал мозг, но дипломатия всегда требовала тонкого подхода, для которого следовало быстро и трезво рассуждать; он мог разве что сосредоточиться на сугубо приземлённых вопросах – вроде тех, каких Рыцарей выбрать на день текущий.       – Мы пришли, – вскорости уведомил их Грэг. – Вон в том здании побольше должен сидеть командор флота. Но нас интересует хибара поменьше и подальше у стены. Таккот сказал, что командор частенько бегает у начальника порта поторчать, поэтому мы туда и сходим посмотреть. Начальник попроще; у командора нас сразу приметят и передадут куда надо.       – Они оба обязаны быть на местах в течение рабочего дня, – задумчиво проронил Лесли, о чем-то раздумывая.       – Ничего не мешает им создать себе срочные обстоятельства. Так что сегодня мы идём только к одному, нечего спугивать обоих, – терпеливо растолковал Грэг поподробнее. – Не каждый из Рыцарей в курсе, что Рыцарь, заметили?.. Но, конечно, можем этими размышлениями пренебречь, если хотите ловить этих ребят днями напролёт.       – А что ты хочешь там выяснить? – поинтересовался Эштон, придерживая голову.       Ему отправили долгий взгляд.       – Почему именно выяснить?       – Ты не сказал ничего насчёт того, чтобы застать его на месте. Значит, хочешь что-то посмотреть...       – Я сразу сказал: «мы сходим посмотреть», – напомнил Грэг, пристально глядя на него, и он свернул тему:       – Ладно, понял, всё равно конкретики не будет. Веди.       Удовлетворённо кивнув, тот направился в указанном собой направлении. Эштон же поймал несколько обеспокоенный взгляд Лесли и только пожал плечами: у него тоже из общего недоверия к этим людям вычленилось подозрение, что слишком резво Грэг взялся сотрудничать, особенно после недавнего. Либо же просто увидел, что у него самого состояние ухудшалось всё больше, чтобы планировать что-то сложнее «сегодня эти два, а завтра те». В любом случае, вариантов лучше не имелось.       Домик и впрямь оказался небольшим. Даже скромным для конторы, ведшей портовый учёт. Грэг жестом остановил их за углом, где не видно было из окон, и вошёл внутрь; через полминуты высунулся обратно и жестом позвал их.       – Говорят, пока куда-то вышел, – сообщили им. – Тихо и без пыли идём смотреть, пока никто не видит.       Из предбанника вели ещё две двери помимо входной; вероятно, за одной из них Грэгу кто-то и сказал. Когда последний нажал на дверную ручку, дверь поддалась. Видимо, здесь не было принято вещей, от которых запирали двери. В кабинете тоже на первый взгляд не оказалось ничего такого... Эштон даже не знал, что ожидал здесь увидеть. Наверное, воображение пыталось оправдать проникновение в чужую собственность.       Грэг тем временем дал Уэйду отмашку, и последний, пока старший коллега двинулся к массивному столу, пристроился у двери, оставив узенькую щёлочку; сам Грэг без стеснения взялся сноровисто просматривать ящики стола. Эштон понятия не имел, что можно было столь целенаправленно высматривать... однако тот следом заулыбался так, словно отыскал что-то из предполагаемого, и поманил их пальцем.       – Выпивает здесь с кем-то, – поведали им, показав им пару кружек и необычную для взгляда закрытую пузатую посудину. Спрашивать, отчего именно выпивка, не имело смысла: застоявшийся в ящике спиртовой дух выдавал алкоголь. – Наверняка поймаем здесь обоих.       – Почему ты думаешь, что они выпивают именно вместе? – не удержался Эштон.       – А зачем бы ещё одному к другому бегать?       Эштон с Лесли, как более раскрепощённое поколение, знавшее, что причин могло быть на парочку больше, непроизвольно переглянулись, но комментировать ничего не стали.       – И что предлагаешь? – деловито справился Лесли затем. – Мы не знаем, в курсе ли они о себе. Если ждать на виду – спугнём обоих.       – Значит, будем ждать не на виду, – отозвался Грэг, аккуратно закрывая ящик стола обратно, и жестом показал поторапливаться наружу. – Бегом, пока никто не пожаловал.       Спокойно выйдя, они направились дальше; на этот раз повёл Лесли, заставив его взять себя под руку. Эштон не особенно сопротивлялся: тихонько болевшая голова медленно его доводила, и из-за неё только что произошедший обыск кабинета начал казаться ему совершенно нереальной вещью, словно ему приснилось. Диссонанс в восприятии мира и так довольно прочно уже в нём сидел, и ещё чуточка не делала ситуацию лучше. Впрочем, это скоро вылетит у него из головы, а вот на вопросах температуры и жизни он теперь сидел до конца...       – Как ты? – тихо спросил у него по пути Лесли, отвлекая его от размышлений.       – Как?.. Голова болит. Ноги. Колени. Руки.       – Уже?       В голосе – удивление пополам с озабоченностью. Эштону почему-то представилось, что в голове у того рисовался график его состояния; наверное, из-за того, что он слышал краем уха, как некоторые программы способны на основании имевшихся данных дорисовывать график дальше. Прогнозировать, так сказать. Очевидно, прогноз Лесли не понравился.       – Ты согрелся, пока мы шли? – уточнили у него; однако тон выражал сомнение.       – Нет. Это от холода. Потом будет хуже.       Лесли огорчённо цыкнул, и звук этот лёг в общую кучу накапливавшегося диссонанса. Как странно... что именно вызвало это огорчение? То, что плохо именно ему, или не слишком радужные перспективы касательно его вывода из строя? Лесли крупно повезёт, если Проклятие того не выберет, но и тогда оставались определённые проблемы – с едой, например, Грэг с Уэйдом могли решить, что третий рот – лишний.       И то, что они не решили этого уже, хоть были вполне способны, ему, пожалуй, не нравилось больше всего. Припуск на тщательное обдумывание совета не пытаться убивать Проклятого он оставлял, но его не покидали смутные, пока ещё плохо оформившиеся подозрения насчёт уменьшения прилагаемых усилий: пока Проклятым был он, уменьшались и продолжительность его жизни (что планомерно снижало отпор, который он мог оказать), и количество остававшихся Рыцарей. Подозрения ему изрядно не нравились. Как и то, что сделать он ничего здесь не мог, кроме как просто пытаться буквально пережить всю взваленную на него работу.       – Мы почти пришли, – всё так же негромко уведомили его, и он угукнул. – Эш. Смотри. Нам в этом всём нужно найти смотрителя. Ты уверен, что мы сначала идём сюда?       Он поднял взгляд на три больших здания, стоявших бок к боку; за ними угадывалась ещё парочка, но он не мог быть уверенным в том, что на этом склады заканчивались.       – Если он смотритель склада... – Эштон придержал голову, пытаясь немного унять боль и заставить работать. – Порядок? Он либо форсирует соблюдение порядка, либо строгий и прижимистый до упора... Нам туда, где шумно. Пойдём...       Лесли хватило ума догадаться не дотягивать до просьбы вести, и тот сдвинулся с места, рассматривая большие здания, общим в которых был только размер; в остальном наружность разнилась размером окон и внешней отделкой: соблюдались, видимо, различные условия хранения.       Искомый шум обнаружился в среднем здании, прямо на первом этаже, и Эштон машинально стиснул пальцы на предплечье Лесли.       – Отойди пока, – присоветовал он у входной двери, отпустив того. – Ты видел, как оно. Не подставляйся под крыло.       – Ну...       – Если он суетливо носится...       Эштон осёкся, услышав, что шум и чьё-то недовольное брюзжание начали приближаться, и ускорил шаг, чтобы оторваться от Лесли. Последний проворчал что-то вроде «не глупи» и направился следом, однако некоторую дистанцию теперь выдерживал. Хоть что-то...       Пространство внутри здания оказалось разделено на секции, и он зашагал к той, из-за которой и доносился чей-то голос практически без перерыва. Голос тоже приближался. Понадеявшись, что задняя дверь, наверняка имевшаяся из такой махины, находилась где-нибудь подальше, Эштон приблизился к двойной двери, и, пока он помедлил, совершенно машинально взглядом ища табличку с указанием толкать ли или тянуть (в других обстоятельствах его это бы посмешило), из двери на него вылетел худощавый насупленный человек изрядно выше него, едва с ним не столкнувшись. Затем мужчина отпрянул.       – Нет, у меня по горло хлопот, ступайте к помощнику, он поведает вам всё, что желаете, – заговорил тот снова, попытавшись обойти Эштона, однако последнего чуть ли не дёрнуло в ту же сторону: он и сам шагнул вбок, чтобы перекрыть путь, и его потянули оба крыла, которые могли иметь к этой стороне отношение; потянули столь же суетливо, не мешкая, словно к каждой добыче подбирался отдельный ключик.       В глазах у смотрителя склада промелькнуло понимание. Затем тот попятился. Эштон вынужденно шагнул следом.       – Нет, у меня ещё... – выговорил тот. Правое крыло Проклятия гладко вошло тому снизу под рёбра, остановив на месте, и у Эштона сжалось всё внутри; к счастью, кончик среднего крыла уже устремился к чужой шее, чтобы всё закончить. – Полно... де...       Он действительно верил, что не собирается умирать, оторопело подумал Эштон, зажмурившись, чтобы ничего не видеть. Впрочем, не будь он уже знаком с этими казнями, для него понимание и принятие тоже изрядно отложилось бы. Слава богу, что происходило это быстро и почти бескровно; хоть какое-то послабление для рассудка, вынужденного всё это обрабатывать и дальше с этим жить.       Тепло с крыльев достигло его, и он, не сообразив ничего лучше, переступил к двери и схватился за створку, не слишком уверенный, что сумеет удержаться на ногах. Рядом тут же оказался Лесли, попытался взять его под локоть, и он зашипел «не трогай».       – У тебя уже и тут болит? – мрачно поинтересовался тот, и он угукнул, прислонив лоб к краю створки: на голову давило. Локти и впрямь ныли, но не так сильно, как кисти и ступни. И колени. Теперь у него почти так же болели и колени...       У него стрельнуло в весьма неожиданном для этого месте, не слишком сильно, почти сразу утихло, но его аж дёрнуло. Где-то внутри, что-то из внутренностей в паху, и перспектива его испугала.       – О нет...       – Что? – незамедлительно спросил Лесли, наклонив к нему голову.       – Уши, – проскрипел Эштон, тоже, в общем-то, не солгав: у него и там кольнуло. Учитывая, как в прошлый раз сигнализировали ему колени и локти, следующее отогревание будет ещё более неприятным.       Вместо ответа он услышал чей-то взвизг неподалёку, настойчиво пробившийся в слух, и в голове теперь ещё и запульсировало, медленно и противно.       – Закончился ваш смотритель, что, я врать, что ли, буду? – зазвучал приблизившийся голос Грэга, и Эштон повернул голову, чтобы взглянуть. Вошедший внутрь Грэг тащил за руку женщину, похоже, одну из работавших здесь. – Вон он валяется. Видела? Передай кому нужно, пока он коченеть не начал; не выпрямите потом. А ты чего там?       Последнее уже адресовали Эштону, и он отозвался, что пока что никуда не пойдёт.       – А что у тебя?       – Болит всё.       Грэг неопределённо что-то промычал, но настаивать не стал, просто вышедши наружу; видимо, дистанция ещё это позволяла, а в этом помещении оба контрабандиста находиться не изволили.       – Я могу чем-нибудь помочь? – почти официально поинтересовался Лесли, и он покачал головой. – А... ну.. можно возле тебя побыть? Или я тебя сейчас раздражаю?       – А тебе зачем? – осторожно осведомился Эштон.       – Просто погреться. Да и... мало ли. Ты такой бледный, как будто сейчас на пол оседать начнёшь. Румянец, конечно, вернулся... но он не очень-то скрывает.       – Как хочешь...       Эштон немного перевёл дух, прикрыв глаза. Всё по-прежнему болело, но, по крайней мере, не жгло, как бывало, когда приходилось двинуться, и без внешних раздражителей (и лишних глаз) переживать было попроще. Однако через несколько минут его осторожно тронули за плечо, и он уже заранее стиснул зубы, собрав себя в кулачок.       – Давай-ка мы с тобой немного отойдём, – прошелестел Лесли тихо, уже попытавшись взять его за бока и потянуть. – Мы мешаем.       Сообразив, что вокруг них уже собрались те, кто хотел забрать тело, Эштон, собравшись с духом, отцепился от двери, и Лесли сразу закинул его руку себе на плечо, давая опереться; повели его тихонько, не торопя, хоть они и отходя мешали подошедшим людям, вынужденно и не очень ловко находившим место для того, чтобы их пропустить – тоже пребывали в ошеломлении и смятении. Удивительно, но Лесли оказался довольно чуток к тому, кому помогал: стоило ему нажать на чужие плечи, не просто опираясь, а потянуть на себя с призывом притормозить, и тот плавно замедлился. А обычно люди с комплексом спасателя к жертве не особенно прислушивались.       – Что, Эш? Тебе плохо? Или просто отдыхаем прямо тут?       Дай мне немного толкования обратной связи, раз уж наши спутники не слышат, прочёл он между строк.       – Болит от касания, – коротко очертил он, перестав давить Лесли на плечи, когда обрёл больше устойчивости, чтобы просто замереть на месте. – Я-то смогу пойти, если очень понадобится... но сейчас мне не надо.       Он почувствовал, что бок, за который его придерживали, сочувственно огладили большим пальцем, и движение это совершенно машинально продолжилось, пока Лесли подбирал слова.       – Меня больше всего беспокоит голова, – признался тот затем. – Когда болит голова, соображается плохо. А ты ведь ни на кого не захочешь положиться, чтобы подумали за тебя.       – Ну, прости, пожалуйста, что привык жить своим умом...       – Все такие, – резонно отрезал Лесли. – Проблема в том, что свой ум не примет предложения положиться. Я бы... немного охотнее тебя, но тоже с подозрением. Однако разумнее всё же принять, Эш. Нам нужно выжить.       Эштон немного повернул голову, чтобы взглянуть тому в глаза – и видеть реакцию.       – Нет, тебе нужно дожить меня до момента, когда наши попутчики перестанут представлять для тебя угрозу.       На мгновение у Лесли – боль и непонимание в глазах, точно как у щенка или котёнка, незаслуженно оттолкнутого; затем тот, нахмурившись и поджав губы, отвёл взгляд.       – Не думал, что не выгляжу заслуживающим доверия человеком...       – Я не вижу таких людей.       Взгляд вернулся, немного потемневший от обиды, но внимательный.       – Ты поэтому всегда один? – ещё тише спросили у него, совсем ограждая разговор от чужих ушей. – Ну... Что же... – вздох. – Значит, нет и слов, которыми можно помочь ситуации... но всё же, прислушайся к резону и логике. Прислушайся, Эш. Я уже не говорю о том, что если бы этой штукой можно было безболезненно обмениваться, я бы чередовался с тобой по дню, чтобы мы успевали от неё отдохнуть, я говорю только о посильной помощи. Ты хочешь жить, я хочу жить, нам нужно помочь друг другу.       – А за пределами логики и резона ты бы наговорил мне больше? – скептически вопросил Эштон, с сомнением восприняв, что кто-то ссадил бы с него Проклятие, не зная толком, будут ли эффекты индивидуальными, и с какими в этом случае доведётся столкнуться.       – Да, на парочку фраз больше, – отчего-то очень угрюмо проворчал Лесли, следом снова вздохнув. – Простой выбор, Эш, либо им доверяй, либо мне. Я тебе доверяю, потому что нужно быть больным, чтобы доверять этим двоим. А ты на здорового человека похож.       – Похож, – эхом повторил он, невесело хихикнув. Н-да, если всё будет обостряться и дальше, то он не сможет остаться обособленным, как всегда делал. – Ладно. Хорошо. Я тебе доверяю.       – Спасибо. Я тебе тоже, – прошелестел Лесли. – И... не злись, когда я пытаюсь заглянуть тебе в глаза. Я пытаюсь понять, как ты, и по телу этого не читается; ты зажат, не даёшь что-то сообразить. Мне просто беспокойно.       Эштон слегка впал в ступор, поймав мысль о том, что ему было ровно наоборот: спокойно. Может быть, это просто ощущение того, что ему спокойнее, чем в присутствии Грэга и Уэйда... сложно понять. А потом он сообразил, что Лесли беспокойно не бесцельно, а за него. Только приткнуть это соображение всё равно некуда, разве что списать на обыкновенную человечность. Почему бы нет? В конце концов, её в Лесли явно присутствовало больше, чем в некоторых.       – Пойдём? – предложил вышеупомянутый.       Вздохнув, Эштон просто взял Лесли под руку, убрав собственную с плеч того: он пока что был в состоянии передвигаться сам. Да и боль уже пошла на спад, перевалив за пик, так что можно было потихоньку выдвигаться.       Естественно, не обошлось без ехидных замечаний Уэйда касательно того, что они долго торчали внутри. Эштон просто промолчал, не имея даже сил что-то придумывать в ответ; покосившийся на него Лесли тоже не стал отпускать язвительных замечаний.       – Вы это чего? – недоуменно вопросил Уэйд, уже, видимо, и привыкший к ответным выпадам.       – Ничего, – скупо проронил Лесли. – Устали.       – Чем вы там занимались, что устали?       – Есть у тебя всё-таки пунктик насчет мальчиков...       На этот раз промолчал и Уэйд, почувствовав, что конверсация производилась без обычного задора. Надо же, даже у этого чувство такта где-то завалялось, пусть и крохотное...       Когда у них спросили по пути, было ли между ними что-нибудь, впечатление это резко улетучилось.       – Что ты имеешь в виду? – сухо уточнил Лесли.       – Ну... это самое.       – Будь между нами «это самое», мы бы вели себя поскромнее. Причем как можно больше. Не подумал?       Уэйд, шедший немного впереди, аж оглянулся.       – А смысл вести себя нескромно тогда?       – Потому что можем, – почти с злорадством ответил Лесли, словно добивался ввести того в замешательство. – Потому что это должно быть только наше дело. Мы в ваши, например, взаимоотношения не полезем, пусть хоть вы трахаться будете на соседней койке.       – Ого! – воскликнул Грэг. По интонации слышно было, что забавлялся.       – Да ты... да как у тебя язык повернулся!       – Любой ребёнок знает это слово чуть ли не с четырёх лет, – отозвался Лесли. – Есть время научиться выговаривать.       Грэг захихикал, уже не стесняясь, и присоветовал товарищу угомониться, а то сочтут особо заинтересованным. На этом недовольно засопевший Уэйд, наконец, утих.       Пока между ними висела тишина, Эштону вспомнились слова Лесли о том, что помимо логичных выводов ему сказали бы ещё пару фраз. Так как толковать это можно было буквально как угодно, он просто прогнал эту мысль.       – Пришли, – буркнул Уэйд, доведши их до здания довольно приличных размеров, однако одноэтажного. – Вперёд.       – Спасибо, – машинально проронил Эштон. Лесли, едва слышно фыркнув, просто обогнул парочку и повёл его дальше.       – Как ты? – негромко поинтересовались у него около скромной калитки, и тут он наконец нашёл в памяти подходящее слово: не чрезмерная забота, а опека. Не очень ему это нравилось... но устраивать сцену по этому поводу тоже глупо, учитывая обстоятельства. – Эш?       – Как я могу ещё быть? – устало поинтересовался он, протопав в учтиво придержанную дверцу. – Ноет, простреливает периодически. Голова гудит. Но уже изрядно легче.       Лесли, опять закинувший его кисть себе на локоть, хоть до двери в здание было всего ничего, задержался у этой самой двери, накрыв его пальцы ладонью.       – Я знаю, что, может быть, лезу не в своё дело или раздражаю, – уведомили его. – Но я просто сопереживаю. Никого нельзя просто вот так брать и заставлять делать такие вещи. Мне жаль.       – Понял, – коротко отозвался Эштон, оставив при себе тираду о том, что довольно скоро тот сможет сопереживать сколько хотелось, потому что симптоматика у него прогрессировала, и ему, вероятно, в какой-то момент сделается уже всё равно. Он этого, разумеется, не хотел... но не то чтобы мог избежать.       Вздохнув, Лесли открыл ему дверь, и он шагнул в широкий, однако короткий предбанник, заставлявший предположить, что главное помещение впереди – просто огромное. Туда Эштон сразу и направился, даже не предполагая, что дело будет лёгким и что Рыцарь окажется в маленьком замкнутом помещении сбоку. Таккот вроде говорил, что здесь обычно всё спокойно, однако гарантий не было.       За дверью обнаружилось и впрямь единое помещение, большое, с окнами не только на стенах, но и на крыше, заставленное рядами столов, которые образовывали незамкнутый квадрат с одной стороны – точно как на заседании какого-то органа правления... и за столами сидели люди, повернувшие голову к приоткрывшейся двери.       – Полный зал! – коротко, но ёмко возвестил их человек с небольшого возвышения, словно сюда мог прийти любой желающий или чей-либо заместитель без согласования личности этого заместителя. Стояла на подмостках и грифельная доска, сразу вызвавшая у Эштона ассоциацию с учебным процессом, пусть вид её был иным и непривычным.       – Простите, но мы всё-таки войдём, – просто поставил он всех перед фактом, открывая дверь как следует, и ступил внутрь.       Кто-то охнул. С лиц присутствующих начала медленно сползать краска... однако на этот раз никто себя никак не выказал. Неужели Таккот ошибся?       – Добрый день, – сказал Эштон первым делом, почувствовав себя несколько глупо: после него день вряд ли останется добрым. Сзади прыснул кто-то из его спутников, только подтвердив эту мысль. – Простите, что мы вас прерываем, но... вам передавали, что среди вас есть Рыцарь?       Люди переглянулись. Эштон за это время отметил, что одежда на всех разная и разного качества – разные положения, значит, возможно, даже разные посёлки вокруг города...       – Старший над магами передавал весть нам, – чинно уведомил его человек с подмостков. – Однако ж он не поведал, кой из нас – Рыцарь. Мы... не ведаем.       В помещении завелись шепотки: обсуждали между собой возможную кандидатуру.       – Ничего, у нас есть способ узнать, – буднично заметил Грэг от двери. – Опытным путём, правда.       Теперь головы повернулись к Грэгу, и в воздухе буквально повисло напряжение: люди смотрели осуждающе. Однако... следовало как-то двигаться вперёд. Неплохо было бы суметь просто обозначить Рыцаря, а там уже... наверное, нужно дать немного времени? Или как быть, если тут никто никого и не заподозрил?..       – Хорош стоять, иди пройдись, – опять заговорил Грэг. – Если ты не чувствуешь, то мы уже замёрзли.       Лесли, на которого Эштон неосознанно перевёл взгляд, учудил одновременно покачать головой и пожать плечами. То ли не замёрз, то ли передавал, что сам лично не поторапливал.       Оставалось только и впрямь пойти шагать между рядами, и он так и поступил. Глаза он почти сразу прикрыл, и не вынеся опаски во взглядах, и прислушиваясь к собственному организму – особенно к позвоночнику, на который обычно передавалось и просто тяжение к жертве, и алчная вибрация жажды определённой крови. И, ощутив им же призрачное тепло, остановился, чтобы точно определить направление. Стоило развернуться так, чтобы тепло сместилось внутрь, к передней стороне хребта, смотревшей внутрь туловища, – и оно так естественно с ним совместилось, слившись затем с обычным самоощущением, что он слегка испугался.       Когда он открыл глаза, обнаружилось, что он смотрел прямо на того, кто обратился к нему, едва он заглянул в дверь; на этот раз он не знал даже должности или рода знаний этого человека, и это вызывало у него очень смешанные чувства. На всякий случай он приблизился, чтобы проверить, и, едва кончики крыльев оживились, сразу отступил, чтобы его не понесло вперёд незамедлительно.       – Это вы, – тихо уведомил он, мгновением позже сообразив, что, наверное, придётся повторять громче, чтобы его расслышали. Однако затем до него дошло, что стояла гробовая тишина. С какого момента? Когда он остановился и просто начал медленно разворачиваться? Жуткое, должно быть, зрелище со стороны... – Простите.       На мгновение у мужчины, уже зрелого, даже перевалившего за расцвет сил, проявилось что-то детское в лице. Беспомощность. Растерянность. Испуг. А затем тот будто бы состарился.       – Я не мыслил, что уйду столь рано...       – От меня этого требуют, – бессильно ответил Эштон. – Простите.       – О, сие ведомо мне...       – Вы... Если хотите оставить какие-то указания или попрощаться – вы можете сейчас...       У Эштона внезапно отказал голос. Он хотел дать этому человеку немного времени, раз никто не был предупреждён конкретно – оставить распоряжения напоследок, завершить собрание, передать через кого-то весточку для близких, – но он не думал, что это будет так тяжело. Что озвучить, по сути, благое дело, так тяжко и так мерзко, словно он давал позволение с издёвкой, которой наслаждаться могли по-настоящему паршивые и дрянные люди, хоть он таким не был и этого не подразумевал.       – Я... – Рыцарь осёкся, прикусив губу, и Эштон уже собрался было как-то подбирать слова, чтобы объясниться, однако этого, к счастью, не понадобилось. – Спасибо...       Пожилая уже женщина, скромно сидевшая на стуле у доски (Эштон её и не заметил сперва), на удивление резво подорвалась с места и крепко схватила Рыцаря в охапку, что-то забормотав; следом к тому начали подниматься от ближайших столов, чтобы обнять напоследок или что-то сказать, и Эштон немного отошёл, не желая прислушиваться: он и без того ощутил себя лишним в месте, где люди так искренне и открыто себя вели.       Некоторое время спустя Рыцарь приблизился к нему сам и испросил выйти; он охотно согласился, воспользовавшись шансом не казнить того при посторонних, да ещё в таком количестве. Сперва его вывели в предбанник, куда последовали и его спутники, а затем Рыцарь показал ему на другую комнатку, крохотную по сравнению с залом, упомянув, что там всё готово.       – Эш... – предостерегающе позвал Лесли, потянувшись, чтобы придержать его, и он перехватил того за запястье.       – Потом, – только проронил он, разжав пальцы, и его понятливо оставили в покое. Его потряхивало; он пытался собрать себя в кулачок, чтобы сохранять самообладание, и никак не мог понять, где эти люди брали мужество самостоятельно на всё это пойти, когда добродетель прогрессировала в них ещё не излишне. Что это за мир, в конце концов, такой, где даже просто чрезмерное добро каралось? Или дело именно в чрезмерности?       Он собирался закрыть за собой дверь, чтобы уберечь ещё сознательного человека от чужих глаз и ушей, однако едва он увидел содержимое комнатушки, его застопорило на месте, и дверь осталась просто прикрытой.       Небольшое оконце давало достаточно света, чтобы рассмотреть стоявший почти вертикально открытый гроб, немного отклонённый назад.       – Из стражи слали весть, – произнёс Рыцарь, неловко замявшись. – Мы мыслили, раз Проклятый сей милосерден...       – Я попробую, – скрежетнул Эштон, не узнавая собственного голоса. – Я просил его тогда сделать всё аккуратнее...       – Спасибо.       Засим Рыцарь осторожно прислонился к собственному гробу спиной, подобрал внутрь ноги, вздохнул... и, коротко глянув на потолок, закрыл глаза. Эштону сделалось слегка дурно. Затем его неминуемо потянуло вперёд, и он только и придумал, что взяться руками за бортики гроба, ограждая туловище мужчины от повреждений – вряд ли Проклятие станет вредить ему; и так хватало ущерба от паразитирования на нём. Аккуратнее, пожалуйста, у него же даже никаких отклонений не успело возникнуть, мысленно взмолился Эштон, предположив это по реакции остальных в большом зале.       Потянувшаяся вперёд пара кончиков крыльев замерли, а затем широкие плоские иглы на каждом сложились в плоскость – и обе гладко вошли в шею Рыцаря, где и застыли; на одежде и внутренней отделке гроба почти не осталось крови.       Эштон зажмурился, не желая наблюдать за оттоком крови и жизни в себя же, и, когда почувствовал, что кончики крыльев выскользнули из чужой шеи, открыл глаза только чтобы проверить, что голова не съехала, а глаза Рыцаря закрыты, как и положено. После он отступил на пару шагов, прижав костяшки кулака к губам, а затем тяжело привалился боком к стене, так у неё и застывши; налитые крылья, поникнув, с сытым металлическим шуршанием проскребли по полу. Тепло, влившееся в него, запульсировало и запекло в тех же местах, что и после смотрителя склада, но уже почти безболезненно, и скверно ему было только душевно. Будь он где-то снаружи, он бы ещё кое-как заставил себя куда-то двигаться, но оставшись один в замкнутом пространстве, он просто расклеился. Глаза, впрочем, оставались неприятно сухими, хоть его специфически потряхивало; он непроизвольно обхватил себя повыше обоих локтей, сам себя успокаивая.       Сзади тихо шелестнули шаги, а затем дверь закрылась. Он сперва подумал, что его весьма тактично оставили в одиночестве на какое-то время, однако шаги зазвучали снова, и он понял, что с ним возжелали побыть наедине.       – Эш? – тихо позвал Лесли, почти шёпотом. – Господи, он... Ты в порядке?       Эштон не ответил, не очень желая выдавать голосом собственные переживания, и Лесли, аккуратно переступив кончик крыла, заинтересованно приподнявшийся, остановился перед ним; он только ниже склонил голову, не позволяя заглядывать себе в лицо, как бы там кое-кто ни хотел видеть его глаза.       – Я бы подошёл к тебе сзади, но... – изрёк тот, совершенно правильно истолковав жест. Затем последовал тихий, почти судорожный вздох. – Болит что-то?       – Нет, – прошептал Эштон, опустив просьбу проваливать и не трогать его.       То, что последовало дальше, его изумило до потери речи: Лесли, взяв его за голову, прислонил щекой к себе и так и оставил там одну из ладоней; вторая коснулась плеча, мягко погладив. И он каким-то очень старым, очень глубоким чувством ощутил, что лучше сейчас того не отталкивать и даже не задавать риторических вопросов вида «ты что делаешь?».       – Скажи мне что-нибудь, – прошелестел Лесли. – У меня стойкое ощущение, что с тобой что-то ужасно не так.       – А что со мной может быть так? – зашипел Эштон, переживая весьма яркое желание вцепиться в того и хорошенько встряхнуть, чтобы не выдавал идиотских фраз. – Что вообще может быть так?       Он всё-таки вцепился в куртку Лесли, но вяло и одной рукой, сразу утратив охоту что-либо делать, едва на глаза попался краешек гроба, не полностью тем перекрытого.       – Что здесь может быть так, Лесли? Это такое неправильное место... Так просто приговаривать людей, часть из которых так просто соглашается, держать это всё за норму – и вместе с этим так по-доброму относиться друг к другу! Ты посмотри, они двери не запирают! И так... и так шарахаться от меня, когда оно голодное и мне холодно. И спокойно относиться, когда оно сытое, а я согрет. Они... они осуждают палача, а не судью...       Он замолчал, почувствовав, что наговорил всё совершенно бессмысленно – и так было очевидно, – и Лесли, поглаживавший его по голове ещё с момента, как заслышал собственное имя, тоже застыл.       Затем он не услышал никаких аргументов, хоть с того-то сталось бы напомнить, что этот человек и секретарь стражи его не осуждали; вместо этого его осторожно пощупали за бок, выискивая что-то, и поиски завершились пониже лопаток на спине, где рука и осталась: его пытались обнять. Понимание запоздало, он сам не сразу понял что делать, но его не отпустили, и он, наконец расцепив собственные руки, сцепил их за спиной у Лесли. Последний, может быть, сейчас сам нуждался в капельке поддержки – иногда люди держались только за счёт заботы о ком-то ещё.       – Ничего, если я с тобой немного постою? – задался тот вопросом не слишком понятно для кого: раз он не упёрся изначально, значит, вполне себе ничего. – Меня тоже здесь всё это пугает. А ты... я так привык видеть тебя на паре и в коридорах... как кусочек прежнего мира...       Последнее Эштон едва расслышал, однако всё же разобрал, и его это немного удивило. Как можно было к нему привыкнуть, если они даже не общались? С другой стороны – он сам привык к регулярно возникавшему около его вещей шоколадному батончику...       Немногим позже его начало отпускать, и он потихоньку выпрямлялся из некомфортной для спины позиции, пока, наконец, не сравнялся с Лесли в росте обратно, однако тот ладонь с его головы не убрал, машинально продолжая поглаживать по затылку большим пальцем. Может, даже сам себя этим успокаивал.       И на какое-то время между ними и впрямь словно существовал кусочек прежней жизни.       – Не хочу выходить, – выдохнул Лесли вместо обычных увещеваний двигаться дальше, вдруг прижавшись к нему плотнее в полноценном объятии, и он, ощутив себя неудобно, вынужденно расцепил кисти рук, чтобы вернуть жест. – Хочу обратно. Я так к тебе и не подошёл ещё раз...       Это самое важное, что ли, скептически подумал Эштон, вслух поинтересовавшись, зачем.       Лесли усмехнулся. Не особенно весело.       – Ни за чем. Вернёмся – подойду, и узнаешь.       Затем тот, опустив руку, зашевелил обеими у него за спиной, и в желудке у него слегка похолодело: не боялся же суетиться около плоских игл, острых и по всей длине... крылья-то в последнее время слегка заинтересованно реагировали. Причина возни выяснилась сама: чуточку отстранившись, Лесли сунул обнажившуюся из перчатки руку ему в капюшон и сходу охватил ладонью щёку с ухом.       – Эй!       – Тёплый, – констатировал тот с облегчением. – Переживаю я за твои уши...       – А чего за них переживать?       – Голова головой, да, но уши... – Лесли вздохнул. – С ушами совсем из строя выходишь.       Его погладили большим пальцем и по щеке, как-то иначе взглянув в глаза... и потом Лесли убрал руку.       – Пойдём? – осведомился последний, опять завозившись с перчаткой за ним. Спокойно, естественно, без неловких пауз, словно это самая привычная вещь на свете; словно даже не задумывался над жестом ни до, ни после.       – Пойдём, куда деваться-то...       Фортель этот немного выбил Эштона из колеи; он бы, может, и подумал, что оно и к лучшему, однако стоило увидеть собравшихся в предбаннике людей, ожидавших, пока он закончит с Рыцарем, и ему опять подурнело. У человека наверняка были родные...       Остаток пути он просто плёлся, уже сам взявши Лесли под руку: он не хотел видеть ни взглядов прохожих, ни дороги впереди; та, что под ногами, его устраивала больше всего.