THE EVIL.

Мрак сознания окутывает дымка болезненной дрёмы. Что-то вроде плотного и набитого теплым пухом оделяла, под которым с каждой секундой становится все жарче, но если раскрыться полностью, то станет холодного до дрожи. Идеальное решение: достать ногу из-под теплого укрытия. Но страшно. Детская фантазия о монстре под кроватью, что так и жаждет своей большой могучей лапой ухватить тебя за маленькую, лишь растущую и развивающуюся ножку. Всего-то фантазии, но иногда мозг представляет себе сценарии в полной красе, с самыми маленькими и точными деталями, что от страха сводит пальцы, а сердце опускается в пятки, нервно отбивая бит твоей жизни. Потому ты продолжаешь лежать под плотным одеялом и мучить себя. Мучить чрезмерной теплотой мягкого защитника, готовым на все, лишь бы не стать очередной жертвой страшного подкроватного монстра. Совершенно не ясно, успеет ли он съесть тебя или ты умрешь от сердечного приступа, нельзя же так неожиданно хватать людей за ноги! Так вот, со сном всё тоже самое: когда он медленно отступает, и ты почти что просыпаешься, готовый открыть глаза и встретить новый день, но лавры суровой реальности пугают тебя своей остротой и жестокостью, от чего ты и сжимаешься несчастным, бессильным комочком под одеялом, хватая остатки сна как можно скорее, прячась за ними, как за ментальным щитом. Все то же самое делал сейчас Кёрли. Он совершенно не хотел просыпаться, даже если толком не видел снов или что-то близко похожее на них. Все равно лежать с закрытыми глазами и дремать было лучшим, что мог многострадальный фарш себе позволить. Да и атмосфера была располагающей. Колыбельной был тихий стук собственного сердечка, тихий, совершенно отдаленный, даже напоминающий чем-то жужжание огромного сонного шмеля (интересно, знаком ли он с жуком, шуршащем в пакете?), шум от кондиционера и финальными нотками убаюкивающей мелодии было тихое постукивание зелёной веточки в окошко. Всё просто, тихо, спокойно. Лежишь себе с закрытыми глазами и внимаешь такому редкому явлению, как спокойствие. Полное, приятное, словно ты большой удав, который только что пообедал и готовился отходить к послеобеденному сну, прямо как завещал Архимед. Не жизнь, а сказка. Но было бы слишком просто, если бы быт капитана прошел так скучно. Резкая боль в пальце, словно какая-то маленькая дрянь, в роде какого-нибудь клопа, ухватилась мелкими челюстями за кожу, да так цепко ещё! И вот боль волной, сначала предупреждающе спокойной, а после огромной и резкой, размером с девятиэтажный дом, окатывает кисть, а потом рывками двигается по предплечью дальше. Боль режет, колит, обжигает, кусает. И Кёрли ведь терпит. Терпит до того, как резкое ощущение хватки за кисть не заставляет широко раскрыть его единственный оставшийся глаз. Радужка такого чистого, светлого, нежного небесно-голубого цвета нервно подрагивает, рассматривая белый потолок палаты, пока темный зрачок резко уменьшается. От света, ощущений, страха, что танцует где-то в голубом поле напуганных глаз капитана, разводя руками, ритмично двигая руками, иногда более плавно, иногда резко. Сложно сказать что это за вид танцев такой.. слишком уж все неоднозначно в сочетании приемов и способов выражения оттенков своей натуры. Взгляд метнулся, словно стрела из арбалета, на кисть, желая увидеть, что схватило его за руку. Осознание, удар шока и непонимания, все как-то быстро бьет по голове и заставляет мысли, словно муравьёв, чей муравейник подло растоптали дети, метаться в разные стороны, пытаясь спасти свои несчастные маленькие тушки. Нет у него ни пальцев, ни кистей. Не мог его никто схватить за тупо отсутствующую конечность! И что за обманы сознания это только что были?? Неужели жизнь настолько не хочет, чтобы мужчина просто отдохнул наедине с темнотой от закрытых глаз и мыслями о жуках, шмелях и звездных муравьях. Как-то до обиды несправедливо.. Он ведь не был настолько плох, чтобы не заслужить покоя в своём-то состоянии. За что? Почему? Как это вообще работает? Как можно чувствовать такое, если конечности просто нет! Жаль, что молчаливые возмущения и размышления были совершенно бесчеловечно прерваны незванным и нежданным, по крайней мере в этой палате, гостем. Снова он.. Джимми. Конечно теперь не такой праздничный, на этот раз без галстука, но все же. В чистой, поглаженной рубашке, новеньких штанишках, с помытыми, расчесанными волосами. Не мужчина, а сам модный оракул посетил сегодня остатки человека, ослепляя его своей неповторимой натурой. Кёрли пришло в голову сравнение с ржавым корытом. Если отойти подальше и прищурится, то вполне можно перепутать с большим куском меди... или говна, у кого о чем болит. - Дружище! — уже тут фарш был готов забыть о боли, морали, былой дружбе и с пеной у рта вскочить на четвереньки, накинувшись на «дружка». Он мучил его. Мучил тем, что оставил живым. Кёрли не хотел жить, не видел больше резона, не искал смысла и света в конце тоннеля. Так какого черта этому гринписовцу резко приспичило его спасать? Что за жизнь ожидает капитана без рук, ног, кожного покрова.. Господи, как же он сейчас ненавидел себя, свою живучесть... и Джима. Его, наверно, меньше, чем всё перечисленное, но все же ненавидел, и благодаря этому чувствовал себя ещё человеком, а не раненым уродским животным, по типу лысой крысы, — Смотрю, ты неплохо себя чувствуешь, а? Зрачок уменьшился ещё сильнее, чем было за пару секунд до этого мерзкого высказывания . Как будто в глаз ему светили фонариком. Молча, без слов, он послал второго на хуй, жаль тот решил проигнорировать и сделать вид, что не заметил. Тишина ненадолго присела между ними на пол, устроившись в позу лотоса и прикрыв глаза, наслаждая своим сияющим моментом славы. Джим не знал что сказать ещё, или специально держал паузу чтобы посильнее тронуть этим Кёрли, черт его знает.. А Кёрли не может говорить, только хрипеть от боли и смотреть, говорить глазами, вот он и говорил сейчас. Просил уйти и не издеваться, но его не понимали. А может понимали и делали на зло, или понимали и игнорировали.. Не знал он. И чем больше он думал, тем скорее его голова снова начинала потихоньку гудеть от таких процессов. - Это хорошо... несомненно хорошо. Я пришел поговорить. Знаю, тебе не очень понравятся эти новости, но после выписки отсюда я заберу тебя. Что. Нет. - И не смотри так на меня. Нет.. - Через пару дней сделают тебе операцию.. Нет… - Полежишь недельку и поедешь ко мне осваиваться, я считаю отличный план. Нет!!!! - Готовься, говорят операция будет не из простых, но ты не переживай, — на губах Джима, такого казалось бы близкого и родного человека, играла лишь злая улыбка, словно поверх светлой картины, выполненной в теплый и приятных оттенках, резко мазнули темно-синим, почти чёрным, закрывая губы этой омерзительной, злорадной ухмылкой, протягивающейся почти до ушей. Когда он стал таким? Ведь капитан помнил его другим... точно не с этим страшным огоньком в темных глазах, не с этой пугающей улыбкой. Как будто друга его подменили и возвращать не собираются, — если что я всегда рядом и готов тебя поддержать. «Лучше бы тебя рядом не было.» Эх, жаль что одной лишь мимикой это не сказать. Он с дрожью в мышцах лица нахмурился, как бы больно это сейчас не было. Как будто ещё бы немного и у него бы лопнул капилляр. - Не буду тебя беспокоить, отдыхай. С ложной заботой в голосе произносит старый «друг» и встает. Но не идёт к выходу. Фигура плавно подходит к окну, смотрит на зеленую, цветущую ветку, что постукивает в стекло окна, а после зашторивает окно. Мразь. Даже это маленькое счастье скрыл уродскими шторами и поместил комнату во мрак. Так и оставил, уйдя и оставляя Кёрли с мыслями о вечном. Он так хотел как лучше сделать или просто напоследок по мелкому нагадить? И хотелось ведь капитану верить в первое, но душа кричала о том, что правдивее заучит вариант номер два. И чему верить?