Шаг за шагом

Минхо раскладывает свежие булочки в витрину, когда Сынмин и Чонин подходят, чтобы забрать свои напитки. Чонин зависает на каждом втором слове, он заказал себе что-то с неприлично высоким содержанием кофеина. Сынмин же, напротив, бодр как никогда, мысли мечутся в черепной коробке как мячики в лототроне. Минхо мычит в знак приветствия, даже не поднимая взгляда на них. — Ты должен надевать перчатки, когда работаешь с едой, — Сынмин чувствует острую необходимость сказать это, но Минхо по-прежнему не поднимает глаз, просто демонстративно хватает маффин голой рукой и отодвигает ближе к стеклу витрины. — Я уверен, что хён моет руки, прежде чем начать раскладывать еду, — Чонин рядом зевает. — Нетушки, — говорит Минхо, выпрямляясь и наконец смотря на них. Сынмин смотрит в ответ, но видит лишь глухую стену, ни улыбки, ни намёка на привычное раздражение, ничего. Сынмин вздыхает. Значит сегодня один из тех дней. Гул в его собственной голове теперь становится понятен: он чувствует себя лабораторной крысой на стероидах, загнанной в бегущий круг и до дрожи нуждающейся в этом лихорадочном движении. И всё же, наблюдая, как Минхо аккуратно выставляет ряды со свежей выпечкой, Сынмин пытается пошутить: — Классные булочки, хён. Но сам чувствует, что на шутки нет ни сил, ни настроения. Интересно, замечает ли это Минхо? Минхо зажмуривается на пару секунд, открывает глаза и делает вид, что Сынмина перед ним просто не существует. — Буу, — Чонин показывает большие пальцы вниз. — Ноль из десяти. Разрешаю тебе пнуть его в ногу, — он обращается к Минхо. — Так и сделал бы, если бы мог достать, — ворчит Минхо. — Берите кофе и убирайтесь с глаз моих. Йенни, я скоро принесу твой сэндвич. Сынмин следует за Чонином к их привычному столику у окна, усаживается, но его тут же тянет вскочить на ноги. Он задумывается, как долго он сможет накручивать нервные круги вокруг стола, прежде чем Минхо появится за его спиной и бесцеремонно вышвырнет из кофейни за нарушение общественного порядка. Он довольствуется тем, что просто дёргает ногой под столом. Топ-топ-топ, ступни беспорядочно стучат по полу. Чонин бросает на него настороженный взгляд из-за края собственной чашки. Кажется, Чонин собирается что-то сказать, но Сынмин знает, что всё равно не услышит из-за шума в собственной голове. Внезапно сбоку появляется Минхо, ставит тарелку на стол и агрессивно ерошит волосы Чонина. Сынмин старается не завидовать. Не то чтобы он хотел, чтобы Минхо запустил пальцы в его потные в этот конкретный момент волосы, но ему просто необходимо почувствовать хоть что-то. Его взгляд останавливается на яичном сэндвиче перед Чонином. Кажется, он ощущает даже противный запах, это не то, что нужно сейчас. Сынмин внезапно чувствует, как его начинает тошнить. — Хочешь половину? — спрашивает Чонин, и Сынмин гадает, какое выражение сейчас на его лице, если даже Минхо, стоящий рядом, выглядит слегка брезгливо. Сынмин яростно мотает головой. Руки, сжатые в кулаки на столе, начинают бесконтрольно дрожать. — Ой, — тихо говорит Чонин. — Ой, — он повторяет и отодвигает сэндвич на самый дальний край стола и тянется к рюкзаку Сынмина, обшаривая его. — Тебе плохо? Выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит, — голос Минхо больше любопытный, чем обеспокоенный, и Сынмин ненавидит это, ненавидит себя за то, что дрожит и трясется перед Минхо, что никак не может остановить это. Он не помнит, видел ли Минхо когда-то это прежде, это замедленное, тягучее мгновение перед тем, как его накроет. Ему не хочется, чтобы Минхо видел это, но у Сынмина правда нет выбора в этот момент. Он одной ногой уже там. Чонин суёт Сынмину в руки наушники, говорит что-то, а затем, видя, что Сынмин не услышал, повторяет громче, но слова всё равно ускользают мимо сознания. Он резко натягивает наушники на голову. Он едва слышит, как Чонин и Минхо переговариваются где-то над ним, когда первые капли прорываются сквозь трещины в его плотине. Он слабо всхлипывает, слишком громко для тихого, ещё сонного кафе, и Чонин тут же поднимается и отодвигает стул Сынмина. Сынмин позволяет увести себя бог знает куда, доверяясь легкому прикосновению к спине. Голова кружится, и он зажмуривается, всем существом полагаясь на эту руку, направляющую его. Когда он снова открывает глаза, он оказывается в тёмной, пыльной кладовке, прислонившись к стене между ведром и грязной шваброй. Это не самое подходящее место для срыва, но пойдёт. Глаза привыкают к темноте, и Сынмин встречается взглядом с Минхо, чьи глаза будто светятся даже в полумраке. Минхо сидит на корточках перед ним и наблюдает. Сынмин видит, как его губы складываются в «Эй». Осторожно снимая наушник с одного уха, он слышит голос Минхо — он словно летний ветерок на фоне грохота отбойных молотков и визга остального мира. — Я попросил Чонина принести тебе чай, чтобы я посидел тут с тобой. Хочешь чай? — спрашивает Минхо. Сынмин отчаянно качает головой. Минхо просто моргает. — Ладно, может, позже. Что помогло бы тебе сейчас? Сынмин не может ни говорить, ни думать. Он еще больше съеживается и просто смотрит на Минхо. — Хочешь что-нибудь поесть? — Минхо пытается снова, и паника мгновенно разливается по венам Сынмина. — Нет, — это единственное слово, которое Сынмин может выговорить, потому что он ни в коем случае не должен сейчас есть. Или вообще когда-либо. Его рот автоматически шепчет «нет» снова и снова, пока он не смолкает и не переходит на тихое гудение. — Хорошо, никакой еды. Может, просто посидим тут вот так немного? — Минхо отодвигается к противоположной стене и прислоняется к ней спиной. — Нас здесь никто не побеспокоит. Не думаю, что мои коллеги вообще знают, что у нас есть швабра. Непонятно, зачем Минхо вообще сидит здесь с ним, потому что Сынмин уверен: даже если Минхо его не ненавидит, он уж точно и не симпатизирует ему. Сынмин не может осознать это, да и сил на это у него сейчас нет. Минхо замолкает и, запрокинув голову, закрывает глаза. Это кажется хорошей идеей, и Сынмин следует его примеру, надвигая наушники обратно. В глазах собираются слёзы и скатываются вниз. Сынмин боится того, что всегда происходит дальше. Он хочет открыть рот и попросить Минхо уйти, пока ещё может, но слова не слушаются. Вместо этого он выдавливает из себя: — Я хочу домой. Он сможет продержаться до дома, говорит себе снова и снова. Он сможет сдерживать шторм, пока не окажется в безопасности собственной комнаты. Нужно просто добраться до дома, просто пересечь порог — и тогда можно будет всё отпустить. — Слишком много, — бормочет он, скорее себе, чем Минхо, но Минхо, кажется, всё равно слушает. — Слишком много. Минхо кивает ему, указывает на дверь, затем поднимается и выходит. Сынмин не хотел, чтобы Минхо уходил, но, возможно, так даже лучше. Ощущение брошенности кажется мелкой глупостью, но оно всё равно начинает разрастаться, когда дверь в каморку вновь открывается и Минхо возвращается — с ним Чонин. — Я отвезу тебя домой, хён, — говорит Чонин ему в ухо, приглушённо через наушники Сынмина. — Вот, накинь капюшон и возьми мои солнечные очки, мы пойдем, это недолго, давай, вставай… Сынмин снова позволяет себя увести. Его голова сама собой оборачивается, и он ловит взгляд Минхо через плечо. Минхо всё так же стоит в дверях кладовки, его фартук помят, и на лице вновь появляется хмурое выражение. Он не хочет слишком много думать об этом. Просто прижимается к боку Чонина и позволяет увести себя домой.

***

После этого случая Сынмин мечтает больше никогда не появляться в кофейне, но его разум не позволяет этого. Он продолжает бегать, продолжает заходить за кофе, продолжает чувствовать себя неловко под непроницаемым взглядом Минхо, которым он одаривает Сынмина каждое утро. Он не знает, как сказать спасибо за то, что произошло между ними, да и надо ли вообще. Примет ли Минхо его благодарность? В глубине души он просто надеется, что Минхо никогда об этом не заговорит, и Сынмин с радостью сделает вид, что ничего не было. Прошло несколько недель — достаточно, чтобы Сынмин поверил, что Минхо забыл о случившемся. Теперь он может снова спокойно приходить сюда и сидеть за своим любимым столиком. — Ты никогда не завтракаешь. Сынмин поднимает голову и видит Минхо, возвышающегося над ним — руки на бёдрах, толстовка натянута до ушей. Сейчас 7:45 утра, и Сынмин засиделся дольше, чем собирался. Обычно Минхо избегает любых разговоров с ним после того, как принимает заказ у кассы; но вот он здесь, смотрит на Сынмина сверху вниз так, словно Сынмин — грязная лужа на полу, которую Минхо должен убрать. — Что? — Сынмин снимает наушники и смущённо оглядывает почти пустое кафе. Минхо по-прежнему стоит рядом и смотрит на него. Минхо закатывает глаза, словно ему физически сложно произносить одно и то же дважды: — Ты никогда не завтракаешь. Берёшь только кофе. Это не вопрос, и Сынмин думает, что ему не нужно отвечать. Но он всё равно открывает рот, потому что не хочет, чтобы Минхо считал его ещё более странным, чем он, возможно, уже считает. — Мой желудок не просыпается так рано, — говорит он Минхо и не может понять, поверил ли тот. Минхо фыркает, и становится ясно, что не верит ни единому слову. — Но для кофе он уже проснулся? Сынмин откладывает наушники на стол. Его пальцы тянутся к краю стаканчика с кофе, и Минхо наблюдает за этим движением. — Ты что-то хочешь? — Ты засиделся, — Минхо пинает ножку стула Сынмина. — Заказывай что-нибудь или освобождай стол. Сынмин моргает и снова оглядывает помещение в поисках поддержки. Кто-нибудь еще это слышит? — У вас никогда не было такого правила, и раньше я тут сидел часами, — отвечает Сынмин. — К тому же тут нет никого, кому нужен стол. — Правила есть правила. Заказывай или проваливай. Лицо Сынмина заливается румянцем, и он убеждает себя, что это от раздражения. — Хорошо. Ладно, я возьму ещё кофе. Минхо разочарованно щёлкает языком: — У нас кончилось молоко. — Он прерывает Сынмина, когда тот вновь открывает рот. — И кофемашина сломалась. Придется заказать что-нибудь из выпечки. Теперь Сынмин по-настоящему зол — на себя за то, что никак не может отвадить Минхо, и на Минхо за его настойчивость. — Перестань, хён, ты просто выдумываешь всякую хрень, — он жалуется. — Дверь вон там, — Минхо кивает в сторону выхода, где мелкий дождь, который моросил всё утро, перешел в нечто, похожее на град. — Может… — Сынмин не может поверить, что сдаётся. Но всё же. — Может яблоко или …? Банан? — Банановый хлеб и яблочный штрудель? Я подогрею тебе. Минхо разворачивается и уходит к стойке, прежде чем Сынмин успевает вставить хоть слово. Сынмин сжимает наушники в кулаке, закипая от злости. Его нога нервно подрагивает, вверх-вниз, вверх-вниз, пока он пытается сдержать слёзы раздражения. Чёртов Минхо. Чёртов Минхо со своими странными правилами и своенравными противоречиями. И его капюшоном, сбившимся за ушами, и значками на фартуке, и слегка выступающими передними зубами. Сынмин зол и немного влюблён, но в этом нет ничего нового, когда дело касается Минхо. Ощущение далеко не самое приятное, но Сынмин может с этим жить. Он снова надевает наушники, выкручивает звук на полную и смотрит в окно на своё отражение, размазанное и искажённое дождём. Когда Минхо возвращается и кладет на стол еду, теплую и пахнущую тухлятиной, Сынмин его игнорирует. Он съедает половину бананового хлеба и четверть штруделя, потому что Минхо пристально наблюдает за ним из-за стойки, а ему нужно чем-то занять руки и рот, прежде чем он снова станет похожим на пузырчатую обёртку, которую кто-то постоянно лопает. Выпечка на вкус не так уж плоха, и он складывает остатки в пакеты, прежде чем уйти. Он не подмигивает Минхо на прощание, как обычно. И игнорирует слегка приподнятые уголки губ. — Тебе нужно заплатить за это, — Минхо лениво бросает вслед, с очевидным самодовольством в голосе. Сынмин показывает средний палец, не оборачиваясь. Застегивает куртку до подбородка и выходит под дождь.

***

Минхо начинает добавлять еду к утреннему заказу Сынмина, и Сынмин это терпеть не может. — Я не собираюсь платить за это, — говорит он однажды утром, когда Минхо ставит на его стол рогалик с толстым слоем сливочного сыра. — Заплатишь так или иначе, — отрезает Минхо, направляясь обратно к кассе, и Сынмин понятия не имеет, что он имеет в виду. Некоторые дни бывают лучше, другие нет. У Сынмина есть причина, по которой он пьет так много кофе, и она не в том, что ему нужен кофеин, чтобы пережить день. Так же, как специальные виды чая, которые он хранит в кухонном шкафчике, кофе — это необходимая пленка, покрывающая его желудок, чтобы в него больше ничего не попадало. Он пьёт кофе, чтобы не беспокоиться о завтраке, и если повезет, то и об обеде, и всегда приходит в восторг, когда вся эта схема действительно работает. Но Минхо проходит мимо его стола и нарочито подсовывает ему тарелки с едой, и перед Сынмином встает выбор. Пить свой кофе и чувствовать себя пустым и легким или съесть то, что принес Минхо, и чувствовать себя уставшим, тяжелым и «нормальным». На самом деле, нет четкой закономерности в том, в какие дни, что именно он выбирает. Иногда Минхо подсовывает ему что-то совсем несъедобное, то, к чему Сынмин не притронулся бы за тысячу лет, и он медленно отодвигает тарелку подальше от себя, чтобы она была вне поля зрения. Что раздражает его больше всего — Минхо, кажется, приспосабливается и выучивает его предпочтения. Каждый день Минхо приносит что-то новое, то, что Сынмин даже может посчитать приемлемым, и создается впечатление, что Минхо настраивается на то, что может принять не только желудок, но и разум Сынмина. — Я правда не могу есть овсянку, — признается Сынмин в одно утро, когда Минхо подходит к нему с глубокой тарелкой. Ему уже становится дурно, только представив текстуру этой кашицы, скользящей вниз по горлу. — Хорошо, — всё, что говорит Минхо. Он разворачивается и возвращается через пару минут с бутербродом с бананом и арахисовым маслом. Сынмин прищуривается, недоумевая, как Минхо так быстро научился понимать его. В какие-то дни он ест, в какие-то нет. В конце концов, это не имеет особого значения. Сынмин не против участвовать в этой странной игре, которую затеял Минхо, даже если это значит пропустить пару приемов пищи в течение дня или пробежать пару лишних километров вечером. А когда он ест завтрак Минхо и всё остается в желудке, не заставляя его менять привычный распорядок дня, ему кажется, что это маленькая победа, хотя он и не до конца понимает, почему празднует это. Однако он внимательно следит за всем происходящим, ожидая момента, когда это начнёт мешать его привычному распорядку дня, которому он следует и всегда будет. Он готов пресечь всё в зародыше в любой момент, даже если это значит, что Минхо снова будет хмуриться.

***

Вот как начинается привычная жизнь Сынмина. Его рутина. Он застенчивый ребёнок. Он не говорит до четырех лет, а даже когда начинает, то говорит мало и редко. Родители считают его «поздно раскрывающимся», а врачи, к которым он ходит каждую неделю, говорят иначе, но он еще слишком мал, чтобы понять, что именно они имеют в виду. Он мало ест, а когда ест, то только очень специфические продукты и определенные блюда. Его мама спокойно относится к такой выборочности, готовит его любимую еду и заботливо упаковывает его любимые закуски. Отец заполняет полки простыми, пресными продуктами, и Сынмин просто живёт в очень маленьком, аккуратно очерченном круге безопасности. Никто не учил его этому; он с детства знал, что должен делать. Сынмин растёт и привыкает к образу жизни, который одновременно и тщательно организован до мельчайших деталей, и изнуряюще удушлив. Комфорт и дискомфорт становятся синонимами. Его разум — это поезд, двигающийся по одним единственным рельсам с одной единственной скоростью, и любая угроза, возникающая на его пути, либо безжалостно раздавливается этим поездом, либо катастрофически сбивает этот поезд с обрыва. Эти «землетрясения» становятся слишком частыми, и врачи прописывают ему лекарства, чтобы поезд в его голове ехал немного ровнее, если не сказать чуть более жёстче. Школьные друзья описывают его как хладнокровного и замкнутого. Тренеры по лёгкой атлетике считают его главным бриллиантом команды. Сам он считает себя помешанным на контроле, человеком, который просто старается изо всех сил. Сынмин вступает во взрослую жизнь, одинокий как никогда и немного напуганный собственным разумом. Но это не останавливает его от того, к чему он привык, и со временем круг его потребностей и желаний сужается все сильнее. В конечном итоге ему удается почти полностью исключить прием пищи из своего распорядка дня. Регулярные приемы пищи отнимают драгоценное время в течение дня, и это хорошая отговорка, говорит он себе, та, что правда имеет смысл, настоящая, он убеждает себя. Но, конечно, есть и другие причины, но они не так существенны. Весы в ванной комнате, резиновый вкус и текстура пищи во рту, сводящий желудок, привычка есть что-то либо жидкое, либо слишком пресное — никакого вкуса и запаха быть не должно. Второстепенные причины, думает Сынмин, на пути к своему идеальному контролю. Иногда Сынмин читает блоги и статьи и находит утешение в том, что он не болен, как все эти люди. Его цель — дисциплина, он должен быть аккуратным и хорошим, он должен сбросить лишние килограммы, пока, наконец, не почувствует удовлетворение, глядя в зеркало. Он не болен, и иногда ему кажется, что его разум играет с ним злую шутку, просто обманывает его, когда намекает на обратное. Он не болен, он просто все контролирует, он знает, что делает: мантра с которой он просыпается и засыпает. И несмотря на то, что всё это о нем правдиво, внутри, прямо между быстро выступающими рёбрами, сидит убеждённость: никто не должен знать об этом. Секреты — часть его рутины, и будь что будет, но он не позволит никому вмешаться в то, что годами доводил до совершенства. Он поступает в колледж и выживает на одном приеме пищи в день, если хочет сделать себе поблажку. В те дни, когда ему нужно взять себя в руки, он еще сильнее растягивает интервалы между приемами пищи. Это экономит его время и бережет его рассудок. Этому не видно конца, и Сынмин с этим смирился. Он бегает и не ест. Он не ест и бегает. Все в порядке. И всегда будет так.

***

Сынмин возвращается с утренней пробежки, сразу начиная стягивать все слои одежды, пока направляется к своей комнате. Его не волнует, что нужно бы принять душ, его не волнует ничего, кроме желания сбросить одежду и лечь в постель. Каждый стежок, каждая ниточка, соприкасающаяся с его кожей, ощущается так, словно она обработана наждачной бумагой. Словно иглы впиваются в его плоть. Он переворачивает корзину в шкафу, вытряхивая одеяла, подушки и несколько плюшевых игрушек, которые сохранил с детства, и начинает раскладывать их кругом на кровати. Натягивает одну из своих огромных толстовок и забирается в эту мягкую кучу, тут же раскладывая всё по местам, пытаясь заглушить каждый звук, свет, любое ощущение. Этого недостаточно, но сойдёт, он надевает наушники и прижимает к себе плюшевого щенка, которого папа выиграл ему на бейсбольной игре. Он не знает, сколько лежит так, подтянув колени к подбородку, дрожа так, словно не укрыт тремя одеялами. Его сознание всё ещё плавает, ему требуется время, чтобы осознать, что в дверь стучат. Он опускает наушники с одного уха и прислушивается. Он сомневается, что хочет, чтобы кто-то входил в его комнату, но за дверью Чонин, мягко зовущий его по имени, и Сынмин тихонько, но достаточно громко, чтобы тот услышал, дает разрешение войти. — Привет, хён, — голос Чонина доносится со стороны двери. — Не самый лучший день? Сынмин только фыркает в ответ. Он переворачивается в одеялах так, чтобы выглянуть и посмотреть на Чонина. Тот всё ещё стоит на пороге, очки съехали на нос, а в руках кружка и бумажный пакет. — Ой, прости, — Чонин спешно закрывает дверь, заходя в комнату, и возвращая темноту, в которой Сынмин нуждается. — Я просто хотел принести тебе твой имбирный чай, если ты вдруг захочешь. Поставлю его вот тут, на комоде? Сынмин смотрит, как Чонин сначала ставит на поверхность керамическую подставку, на которой Сынмин настоял, чтоб они были в каждой комнате, а затем сверху ставит любимую кружку Сынмина. — Я зашел в кафе по пути, думал, вдруг увижу тебя, но Минхо сказал, что ты не заходил сегодня. Он передал вот это для тебя, сказал, что это маффин с корицей, — говорит Чонин, и Сынмин морщится. Корица. Точно нет. Чонин чуть трясёт бумажным пакетом и ставит рядом с кружкой. Сынмин был слишком погружен в свой внутренний хаос, чтобы остановиться и найти силы встретиться с Минхо, пройти весь этот квест общения, чтобы на него смотрели, чтобы вообще быть на виду, поэтому он просто пробежал мимо кафе. Он старался не смотреть внутрь, увеличивая темп, но глаза сами по себе устремились к огромному окну, чтобы мельком увидеть Минхо, сидящего за кассой, подпирающего подбородок рукой и выглядящего так, словно ему бы хотелось быть где угодно, но только не здесь. Сынмин продолжил бег. Никакое количество Минхо не могло успокоить его невероятную потребность быть как можно дальше от всего и всех. — Напиши мне, если что-нибудь понадобится, — говорит Чонин, отступая к двери, стараясь выскользнуть так, чтобы свет не резанул по глазам Сынмина. — Или если не хочешь писать, просто постучи в стену, я услышу. Сынмин снова мычит, и Чонин аккуратно закрывает дверь. Он не поднимается, чтобы выпить чаю или съесть маффин, который Минхо передал. Ему не хочется думать, какой у него вкус, не хочется его чувствовать, не хочется есть его или что-либо другое до конца жизни. Он пытается напомнить себе, что это добрый жест, но с другой стороны Минхо так и не объяснил, почему начал это делать, поэтому единственное, что приходит на ум Сынмину — это раздражение, причем без особой причины. Он снова зарывается в одеяла, оттесняя мысли о Минхо в самый уголок сознания. Надевает наушники и разбивается на части.

***

Хуже всего то, что его друзья обожают поесть. Много и часто. Половина из них проводит больше времени в столовой, чем на занятиях. У второй половины просто бездонные желудки, и они всё равно умудряются оставаться худыми, как пташки. А Сынмин не вписывается ни в первую категорию, ни во вторую. Они выбираются поесть так часто, что Сынмину сложно уследить за всеми их «гурманскими перемещениями». Приходится выбирать свои битвы. Иногда можно просто отклонить приглашение, и его друзья никогда не обижаются, зная, как легко он перегружается и насколько безопаснее он чувствует себя в уюте собственной комнаты. Но чаще всего он плетётся за ними, стараясь не чувствовать себя обузой или лишним, и когда они усаживаются вокруг стола, заваленного тарелками, напитками и бог знает чем, Сынмин делает всё возможное, чтобы мысленно улететь за миллион километров от происходящего перед носом. Он осторожен. Он просто обязан быть осторожным. Его защита поднимается и остается поднятой до самого момента, когда они оплачивают счет и он наконец выходит за дверь, делая вдох свежего чистого воздуха, который не вызывает приступов тошноты. Когда их восемь, то проще всего. Они все шумные, радостные, весёлые, и никто не следит за тем, ест Сынмин или нет. Никто не комментирует, никто не задерживает своего внимания на чужих тарелках слишком долго; Сынмин умеет выкручиваться из подобного, и облегчение от этого почти пьянящее. Сегодня вечером Минхо наблюдает за ним. — Что-то на моём лице, хён? — Сынмин хмурится. Он размазывает рис по тарелке плотными, размеренными кругами. Один раз по кругу. Второй. Повторить. — Уродство, — выпаливает Минхо, словно по инерции. А потом: — Ты не голоден? Сынмин вскидывает взгляд, ошарашенный и не готовый к такому вопросу. — Я в порядке, — он быстро моргает. Кончики ушей начинают гореть алым. — Так что перестань смотреть на меня. Минхо поджимает губы, берет кусочек курицы с одной из тарелок в центре стола и кладет на тарелку Сынмину. — Поешь. Я не отравил это. Отговорка уже вертится на кончике языка Сынмина. Он перебирает все свои оправдания в поисках такого, в которое Минхо бы поверил. Хён, я не голоден. У меня болит живот. Мне это не нравится, я привередлив в еде. Разве это не твоя еда, тебе самому не стоило бы ее съесть? Но в итоге Сынмин не говорит ничего. Он трогает курицу. Отрывает кусочек и осторожно кладет в рот. Заставляет себя жевать. Заставляет себя проглотить. На вкус как древесная стружка, царапающая горло. Минхо всё ещё смотрит на него. Остальные переключились на совершенно другие темы, оставив Сынмина и Минхо в их маленьком напряжённом пространстве. Звуки смеха и поддразниваний наполняют ресторан, и этот шум действует Сынмину на нервы, но всё, на чём он может сосредоточиться — это Минхо, сидящий напротив и не отрывающий взгляда. Он вытирает рот салфеткой и отчаянно пытается удержать еду внутри. И ему хочется плакать, когда Минхо нарочно кладет еще один кусочек курицы на его тарелку. Сынмин быстро вскакивает, чуть раскачивая стол, задевая его бедром. — Я в туалет, — говорит и уходит, не привлекая ничьё внимание, кроме Минхо, который прищуривается и провожает его взглядом через весь ресторан. Сынмин запирается в кабинке и смотрит на грязный унитаз. Он дрожит всем телом, и когда из груди вырываются отчаянные всхлипы, он благодарен, что в туалете никого нет. Он никогда раньше не делал подобного, никогда не рассматривал подобный вариант — слишком уж это мерзко и неприятно, но сегодня, сегодня все по-другому. Может это из-за тяжёлого взгляда Минхо, может, из-за масла, которым смазывают курицу, а может, потому что Сынмин — гнилое дерево, готовое сломаться от одного удара тупым топором. Он отматывает длинную полоску туалетной бумаги и расстилает на полу. Мгновение морщится, опускаясь на колени. И что теперь? он думает про себя. Честно говоря, он не особо понимает, что такое рвотный рефлекс, не знает, как это должно ощущаться, кроме тех немногих раз, когда у него во рту был член парня, наверное, ощущения должны быть похожими. Он почти готов встать, чтобы вымыть руки и провести «исследование» в телефоне в приватной вкладке, но понимает: если он покинет кабинку, то струсит и тут же сбежит. Поэтому он просто становится на колени и заставляет себя «отключить» мозг. Это ведь должно быть несложно, так? Сынмин справится. Он разберётся. Он не струсит, он сможет это сделать, он сможет, он сможет сможетсможет… Дверь в туалет с грохотом распахивается, и Сынмин тут же вскакивает на ноги, пинком отшвыривая туалетную бумагу в угол кабинки. Ему никак не удается взять дыхание под контроль, и, чуть отстраненно, он чувствует, как желчь начинает подниматься по горлу, потому что, конечно, его тело выбрало для всего этого именно этот момент. — Еда остынет, — это Минхо с другой стороны двери, и желчь с удвоенной силой скапливается на языке Сынмина. Минхо не нужно повышать голос, потому что он — это всё, что Сынмин слышит в гулком эхо пустого помещения. — Ты пришёл докапываться до меня пока я отливаю? — его голос дрожит, и он знает, что Минхо это слышит. — Это то, чем ты занимаешься? — Минхо спрашивает осторожно и тихо. Сынмин не может отвести взгляд от унитаза под собой, не может перестать думать о том, чтобы быть пустым, о том, чтобы просто исчезнуть. Он дрожит не на шутку, почти растекаясь под светом ярких лампочек над головой. — Не хочешь подонимать кого-то другого? — и снова в голосе слышится надлом. Каждую секунду он ждет, что Минхо либо рассмеется над ним, либо выломает дверь и вытащит его отсюда. Небольшая пауза, а затем: — Нет, не думаю, что хочу. У Сынмина начинается гипервентиляция. Края его зрения расплываются, и он закрывает глаза, будто это поможет вернуть ясность в его мозг. — Просто… дай мне минутку. — Сынмин хрипло выдыхает. Минхо не уходит, но Сынмин и не надеялся, что тот уйдёт. Он сосредотачивается на дыхании, пытаясь подстроить вдохи и выдохи под капли воды, падающие с крана за ним. Минхо молчит, и Сынмин знает, что тот слышит, как сбивчиво он хватает воздух и тяжело выдыхает. Наконец, он выползает из кабинки, и решительно отводит глаза от Минхо, пока моет руки в раковине. Он хватает слишком много бумажных полотенец и снова и снова вытирает руки, словно пытаясь стереть грязь с кожи. — Я пойду домой, — Сынмин бормочет, уставившись в пол. Все это кажется ему ужасным повторением утренней сцены в кафе. Волна стыда захлестывает его при мысли о том, что Минхо снова видит его таким. — Хорошо. Я возьму пальто, и мы можем идти. Сынмин резко поднимает голову. На лице Минхо тщательно выверенное безразличие, будто ему все равно, примет Сынмин его компанию на обратном пути или нет. И все же Сынмин говорит: — Я не имел в виду, что мы должны идти вместе. — Не важно, — Минхо пожимает плечами. — Мне скучно, и еда здесь ужасная. Я провожу тебя обратно, и мы можем зайти в ту лапшичную у твоего дома. — Я не… — Сынмин сдувается под пристальным взглядом Минхо, съеживаясь как консервная банка, раздавленная его ногой. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты настоящая заноза? — Нет. Люди говорят, что я сплошное наслаждение. — Минхо придерживает дверь. — Если мы останемся тут дольше, то все подумают, что мы трахаемся. Пошли. Сынмин ужасно краснеет. В его голове мелькают образы Минхо, обнаженного и красивого, с желанием на лице, прижимающего Сынмина к раковине и удерживающего его там. Он ещё раз поправляет одежду после этого комментария и выходит из уборной, Минхо следует за ним. Позже, после того, как они сели поесть лапшу, которую Сынмин действительно может переварить (он сам часто ходит в это место, знает всё меню, все ингредиенты, знает, когда должен остановиться), Минхо пинает ботинком по бордюру, когда они стоят на крыльце многоквартирного дома Сынмина. — Ты собираешься бегать сегодня вечером? — спрашивает Минхо. Он сменил капюшон худи на шапочку-бини, и его волосы выглядывают из-под неё, завиваясь, маня Сынмина провести пальцем по ним и потянуть. Сынмин чувствует себя переполненным, жалким и измученным. Нет ничего, чего бы он хотел больше, чем спрятаться в своей комнате и угасать, как слабый огонёк. — На улице слишком темно. Наверное, я просто пойду спать. — Хорошо. Конечно. Значит, увидимся завтра утром? Сынмин кивает. Ему кажется — может это и бред, но здесь, в тусклом свете уличных фонарей, ему почти кажется, что Минхо собирается поцеловать его. Его глаза полуприкрыты, щёки слегка порозовели от холода, и его взгляд мельком скользит к губам Сынмина. Это может случиться. Это может случиться, и Сынмин бы позволил, он бы хотел этого. Отчаянно. Он слишком долго не отвечает, а Минхо не целует его, и Сынмин насмехается над собой, потому что, правда, с чего бы Минхо делать это? Минхо дарит ему сдержанную улыбку и говорит: — Спокойной ночи, Сынминни. Приятных снов. Сынмин стоит в дверях и смотрит, как Минхо идёт по улице, назад, туда, откуда они пришли. Его губы зудят от призрачного поцелуя, который он не уверен, что когда-нибудь почувствует.