Переходя к практике

***

      Даша внимательно смотрела в окно, словно там действительно было что-то, заслуживающее ее внимания. Она слышала, как открылась дверь, как кто-то зашел, более того, она даже знала, кто именно. И тем не менее, все еще с каким-то необъяснимым усердием разглядывала кроны деревьев, которые уже давно потеряли листья.       Происходящее ее не касалось. Никак. Легче, правда, от этого не становилось. Ей не нравилось, что ее подруга на рабочем месте занимается половыми отношениями. Не нравилось, что кому-то этим она делает очень больно. Лиза ведь не первая, далеко не первая. Была еще Оксана, которая уволилась, когда Эмма не разделила ее чувства. И, кажется, какая-то практикантка из колледжа. Да, точно! У нее еще были большие голубые глаза и пухлые губы. Внешность кукольная, все парни толпами бегали, а она предпочитала уединяться с Ворон. — Можно было бы и не орать на весь коридор, — злобно выплевывает Эмма, присаживаясь на диван к Даше. — Можно было бы и не трахаться в каждом уголке больницы. Тебе сколько лет, Эмм? Шестнадцать? — Семнадцать с половиной, — уже спокойнее говорит Ворон, чувствуя обиду подруги. — Ты так говоришь, как будто я тут притон устроила! — А не устроила разве? — Даш, ты же знаешь, что я к себе домой кого попало не вожу. — Снимай отели, — грубее, чем собиралась, сказала Уласова. — Это пошло и дорого.       На какое-то время они обе замолкают. Спустя пару минут Эмма вдруг опомнится, оглянется и убедится в том, что Лизы след простыл. Она нерешительно поинтересуется у Даши и получит краткий, но вполне себе содержательный ответ — уехала. Совершенно неожиданно Эмму охватывает несвойственный ей стыд. Не перед Лизой.       Перед Дашей.       Ворон двигается ближе к подруге и кладет голову ей на плечо. Она не знает, какие слова подбирать и стоит ли ей сейчас извиняться перед Дашей. Ей просто кажется, что сейчас коллега понимает ее без слов. — Можешь не переживать, в отделении мне трахаться больше не с кем, — вдруг нарушает тишину врач. — А с Машей? — А с Машей… С Машей все, — вздыхая больше от усталости, чем от грусти, говорит Эмма. — Что значит все? — То и значит. Ее мужа бросила любовница, он резко все осознал, упал ей в ноги, и теперь их ждет счастливая семейная жизнь! — Как-то излишне улыбчиво сказала Эмма. — Ну и она решила, что мы с ней спать больше не будем. — А ты? — А че я, Даш? Мне похуй, я трахалась с ней для общего развития.       Эмму тошнит. От секса, от самой себя, от образа жизни. И начало ее тошнить не сегодня, катализатором стал ее последний перепихон, который, впрочем, совершенно не хочется называть таким словом.       Сегодня в туалет она заходила одна, не планируя с кем-либо там пересекаться. Маша зашла уже после, решив, что это удачное место для разговора. И секса между ними там не случилось, наоборот, медсестра предупредила, что сменила ориентир на более традиционный, не забыв упомянуть, что отношения с девушками не могут быть серьезными. Ненастоящая семья… Конечно, Эмму это разозлило. Не сумев сконтролировать гнев, нависла над Машей, желая то ли хорошенько ее встряхнуть, то ли накричать. Увы, сделать ничего не успела — появившаяся на пороге студентка прервала столь интимный момент, а разочарование на ее лице отбило все желание Ворон исполнять задуманное.       Лиза… Очередная причина головной боли. Полезла играть во взрослые игры, хотя только выучила правила детских. Сплошной приступ робости. Зажатая и пугливая. Сама себя посадила в клетку и страдает от того, что не может из нее выбраться. Третий курс, а клиническое мышление даже не начало развиваться. Зато глаза красивые. И губы… Целуется, правда, этими губами скверно, но ладно уж — дело поправимое. — Даш? — Чего? — Я мразь? — Тебе честно? — Ясно…       Выйдя в коридор, Ворон практически сразу приглашают в операционную. Впрочем, она не отказывается. Сейчас это именно то, что ей нужно — отвлечься на несколько часов.       Тщательно обрабатывает руки, надевает стерильный халат и перчатки. На голове шапочка черного цвета, которую заведующая отделением несколько раз просила Эмму не надевать, так как находит ее пессимистичной. Однако сегодня Веры Ивановны в отделении нет, а значит врач правила и просьбы игнорирует. Со вторым хирургом кратко обсуждают план операции и наконец приступают к ее выполнению. Уже спустя десять минут давление и так нестабильного больного падает, затем асистолия и смерть.       Отвлеклась.       Использованные перчатки с особой грубостью летят в бак. Эмма комкает халат и также небрежно утилизирует и его. Затем выходит в коридор, доходит до ординаторской и падает на диван. — Сука! — Кричит врач, закрывая глаза.       Испуганный Макар быстро смекает, что надо бы валить и в считанные секунды испаряется из ординаторской, давая Эмме возможность побыть одной.

***

      Пете прощалось куда больше, чем его брату и сестре. На Лизу повышали голос даже за сутулость во время обеда, Платона ругали за плохие оценки по сольфеджио, а Пете… Пете можно было все. Никто не обращал внимания на вечно разбросанный конструктор, неутешительные оценки и даже то, что сейчас он ест, закинув ногу на стул. Главная хоккейная надежда спортивной школы — этого достаточно, чтобы позволять себе шалости. — Лизавета, подай отцу хлеб.       Девушка рефлекторно подает главе семьи тарелку с хлебом, словно эта глава не в состоянии встать со стула и самостоятельно взять необходимое. Учитывая, что хлеб ему был ближе, учитывая, что Лиза и так моет за всех посуду.       Во время еды обычно ничего не обсуждалось. Если кто и придумал правило «когда я ем, я глух и нем», так это именно эта семья. Лизе всегда казалось это странным: вроде они родственники, вроде прием пищи общий, но каждый раз возникает ощущение, что все это не по-настоящему. Словно они отыгрывают сцену какого-то фильма, а на деле чужие друг другу люди, которые разойдутся, как только кто-то уберет объектив.       Первым с кухни уходит Петя, оставив тарелку прямо на столе. Лиза несколько раз просила его хотя бы доносить ее до раковины, но, кажется, это слишком сложно. Затем примеру Пети следуют отец и младший сын, только вот они, надо отдать должное, посуду за собой убрали.       Девушка остается на кухне с мамой наедине, и это не напрягать не может. Ирина сидела за столом, сложив руки в замок, словно готовилась к серьезному разговору. Все это время женщина не спускала взгляда с дочери, и Лиза, не выдержав, решила переключиться на мытье посуды. Сохраняя спокойствие, девушка смачивает губку, наносит на нее средство и приступает к своей нелюбимой части дня. Она и так не особо жалует мытье посуду, а уж когда кто-то так усердно сверлит твой затылок… — Что-то не нравишься ты мне, Лизавета, — вдруг подает голос женщина, вставая со стула. Неторопливым шагов она доходит до дочери, вглядываясь в ее бледное лицо. — Нормально себя чувствуешь? — Нормально, — пожимает плечами девушка, стараясь придать голосу максимально расслабленный тон. — Все это практика твоя… Когда уже закончится, не могу! — Пробубнила женщина, а затем скрестила руки у груди. — Нас Харитоновы зовут в загородный дом отдохнуть, тебе как раз сейчас самое то. У тебя это… — Мать резко перешла на шепот и наклонилась к уху дочери. — Эти дни когда? А то там бассейн.       Лиза делает глубокий вдох. Ее всегда поражало, как ее мама, боевая и решительная женщина, которая никогда не боялась громких споров и редко с кем церемонилась, опасалась произносить вслух естественные вещи. И хоть Лиза была куда скромнее, у нее не было панического страха от слова «месячные». — Не знаю, — равнодушно отвечает дочь, отправляя помытую тарелку в шкаф. — Как это? — Голос матери вновь приобретает уверенный тон. Наверное, даже с небольшой долей упрека. — У меня задержка… Десять дней.       Иногда в жизни случаются такие ситуации, когда ты понимаешь, что сказал что-то лишнее. Лиза не просто сказала лишнего, она только что сама себя закопала. Еще пару секунд девушка размышляла, как все исправить, даже всерьез задумывалась сказать о том, что все это шутка, но быстро поняла — бесполезно. Спусковой крючок уже привел механизм в действие. — Десять? — Изумляется мама так громко, словно больше не боится быть услышанной мужской частью их квартиры. — Лиза, ты с ума сошла? Мы завтра же поедем к врачу!       Рефлекторно девушка хватается за рукав мамы, совершенно забывая, что руки ее в пене и воде, зато это сразу же отмечает женщина, и резко свою руку отдергивает. — Все нормально! Я просто перенервничала. — Я все сказала!       Пытаться уговаривать родительницу было бесполезно. Уж если и взбрело что-то в голову Ирине, то вряд ли она от этой мысли избавиться. Когда Лиза поняла, что ехать придется без вариантов, попробовала прийти к иному компромиссу: чтобы студентка поехала к врачу одна, и мама ее не сопровождала, но и эта просьба была проигнорирована.       День был испорчен. И не только этот, но и следующий. Лиза была взрослой девушкой, которая уже давным-давно не нуждалась в гиперопеке. На самом деле она вообще никогда в ней не нуждалась. И в ее расстройстве не было ничего удивительного: кому понравится, когда его лишают личного пространства? Да и перед врачом как-то неудобно, что он подумает о девушке, которая в двадцать лет ходит по врачам за ручку с мамой? Что Лиза недееспособна? Немая? Что не умеет постоять за себя? Права была Эмма — бесхребетная.       Сидеть на гигиене было тяжело. И не только потому, что слушать про рекомендуемый состав аптеки было совершенно неинтересно. В конце концов, Лиза будущий врач, а не фармацевт, какой бы достойной не была последняя профессия. В основном проблема была в том, что еще несколько минут, и Румянцевой придется подняться со своего места, заставить не слушающие ее ноги дойти до парковки и встретиться с мамой, что на удивление, не самое страшное.       Семья Лизы традиционных взглядов. Для шока и скандала Ирине Анатольевне достаточно узнать, что ее ненаглядная дочь уже лишилась девственности, а уж если та узнает про любовь к своему полу, так Румянцева тут же поглядит смерти прямо в глаза. Допускать этого очень не хотелось, но как быстренько зашить плеву — неразрешимая задача. — Ты же знаешь, что врач никак не может узнать, был ли у тебя секс или нет, не волнуйся, — шепчет Куликова, желая успокоить подругу. — Достоверно нет, но предположить… Да и знаешь! Я, может, хочу, чтобы меня с помощью зеркала смотрели, а не совали пальцы в… Ну, ты знаешь куда… — А я думала, тебе нравится, когда в тебя девушки пальцы засовывают, — пытается подколоть Алиса, на что тут же получает пинок в бок. — Ну не в жопу же!       Последнее предложение было сказано громче нужного, из-за чего впереди сидящие парни обернулись на источник звука, не скрывая заинтересованной ухмылки. Радует только, что парни эти были Андреем и Золотым, другие могли бы придумать пару нелестных шуток.       Вопреки надежде, мама Лизы свое решение не поменяла, не поленилась даже заехать за дочерью после работы, чтобы дружно поехать к врачу. Именно в машине стало плохо, именно там начали трястись руки. Стоит заметить, что Ирина очень долго игнорировала состояние дочери, возможно, просто его не заметила, что, конечно, было сложно. Однако уже возле кабинета, когда они ждали свою очередь, от комментариев не воздержалась: — Чего трясешься? Или скрывать есть что? Не дай бог в подоле принесла.       В горле появляется ком. Не из-за грубых слов мамы, нет. Из-за девушки с пепельным блондом, появившейся на горизонте. Не было ничего в этом совпадении удивительного: они приехали именно в центральную больницу, где Лиза проходит практику. Во всех других местах запись за пару недель, а здесь у Ирины Анатольевны нашлись связи.       Как назло!       Видеть Эмму студентка была не рада, но внутренне чувствовала, что очень хочет, чтобы та, проходя мимо, взглянула на Лизу. Хотя бы мимолетно, одним глазком. Эмма же, словно действительно услышала немую просьбу, посмотрела на девушку, когда они сравнялись, медленно остановилась, а затем кивком указала следовать за ней. — Я сейчас приду, — предупреждает маму девушка, вставая с дивана. — Ты куда? — Недовольно спрашивает женщина, боясь, что дочь не успеет вернуться до начала приема. — Я быстро.       На Эмму девушка наткнулась неожиданно, как только свернула за угол. Ворон резко схватила ту за рукав и дернула на себя, заставляя уйти с видного места. — Че ты тут забыла? — К врачу сходить решила, нельзя?       Доброжелательностью в диалоге и не пахло. Кажется, они обе не слишком сильно были рады друг друга видеть. И все-таки одна позвала, а другая тут же пошла. — Болеешь? — Мама волнуется.       Эмма осторожно выглядывает из-за угла, решая обратить внимание на женщину, которая сидела рядом с Лизой и которая кажется ей знакомой… Точно! Она навещала дочь, когда у той был аппендицит. Правда, Эмма по какому-то счастливому стечению обстоятельств ни разу с ней не столкнулась. — Мамочка с тобой в кабинет гинеколога пойдет? Как смело! Не забудь для нее справочку о девственности взять. — Да вы ничего… — Отчего-то вновь переходит на «вы» Лиза. — Да пошла ты.       Студентка резко вырывает руку из чужого захвата и медленной походкой направляется обратно на казнь. Если честно, раньше она никого не посылала. Если честно, раньше ей не было так страшно.       Эмма пошла за Лизой. По крайней мере, так показалось девушке на первый взгляд, на деле же врач зашла в кабинет гинеколога, к которому через пару минут должна зайти студентка, видимо, чтобы что-то узнать для себя, а затем вышла, уже не смотря в сторону Лизы. Лицо у нее было равнодушное, что уже в который раз доказывает Румянцевой, какая та отвратительная и бездушная.       Спустя минуту, как приговор — фамилия Лизы доносится из кабинета. Девушка встает на негнущихся ногах, пока ее мама уже во всю открывает дверь кабинета. — Здрасьте! Лизавет, заходи уже, — грубо толкает свою дочь мама.       Могло ли быть хуже? Наверное, могло, но Лиза не может себе представить ситуации хуже конца света. Вот-вот вскроются все ее тайны, которые так старательно были спрятаны в шкафу. Эта женщина третья, перед которой Лиза раздвинет ноги и, традиции ради, это вновь приведет ее к катастрофе. Отличие лишь в том, что сейчас она знает о разрушительных последствиях заранее, другое дело, что едва ли это ей поможет.       Хотя, наверное, женщиной называть врача будет неправильно. За столом сидела молодая девушка с очень приятными чертами лица. Ее русые волосы были собраны в пучок, а круглые очки очень дополняли строгий образ. И тем не менее, она почему-то сразу внушала какое-то спокойствие и доверие. — Так, подождите, почему вас двое? Я приглашала только Елизавету. — Я ее мама! — Ваша дочь уже давно совершеннолетняя, так что я попрошу вас выйти из кабинета, — вежливо, но настойчиво попросила девушка. — Как выйти? Я говорю же — я ее мама! Да она сама ничего не сможет, — возмутилась женщина. — Елизавета, вам нужно сопровождение мамы?       И тут Елизавета поняла — вот он ее шанс, упустить который она не может. За последствия, конечно страшно, но страшнее так и не научиться отстаивать свое мнение. — Нет. — Как нет? — Ошарашено спросила Ирина, не ожидая от Лизы такой подставы. — Женщина, покиньте кабинет, пока я охрану не вызвала.       Кажется, запугивание сработало, потому что мама действительно вышла, громко хлопнув дверью. Лиза знает, что это не все, что ее мама еще напишет на врача пару-тройку жалоб, но какая уже разница?       Все сложилось замечательно. Врач — настоящая профессионал своего дела. Они вежливо пообщались, и девушку осмотрели до невозможности аккуратно. От приема остались только самые положительные эмоции. И Лиза радовалась удачному стечению обстоятельств.       Она ведь не знала, что за нее попросили.       Негативные последствия после поездки к врачу все же были, и дело даже не в обиженной маме, которая, впрочем, успокоилась на следующий день. Эмма дала о себе знать. Не сразу, но через пару дней написала свое традиционное сухое приглашение приехать в больницу. Лиза, в целом, была не против — все-таки погружаться в профессию ей нравилось, но вот незадача: это самое погружение требует коммуникации с Эммой, видеть которую совсем не хотелось.       Или хотелось?       Лиза не стала себе лгать, внушая, что сообщение от Ворон она не ждала. Ждала ведь. Может, мозг и просил обижаться, но что-то в глубине души настаивало быть рядом.       Помогала справиться с чувствами Алиса, любезно согласившаяся проводить подругу до больницы. Вообще-то это можно было считать подвигом — на дворе почти середина декабря, низкие температуры и противный снегопад. В такую погоду нормальные люди предпочитают свое свободное время проводить дома, а не наматывать круги вокруг государственного учреждения в ожидании начала практики. Алиса, надо сказать, была нормальной, а вот ее подруга… — Обидься на нее! — Обидеться? — Ну да, — пожимает плечами Алиса. — Как бы не хотелось, не показывай ей свои чувства. Так нельзя, Лизок.       Они обе ежатся от холода. Пальцы уже плохо гнутся, волосы мокрые от снега, а ноги еле-еле передвигают их тела. Куликова сдается первая, извиняется, говорит напутственные слова подруге и забегает в ближайший автобус, радуясь, что его не пришлось долго ждать — не выдержала бы. Лиза тоже не в восторге от идеи провести на улице еще хотя бы минуту, поэтому быстрым шагом доходит до главного входа.       Увиденное поразило: за время ее отсутствия больницу успели украсить к новому году. Вдоль потолка раскинулись яркие гирлянды с мигающими огоньками, на стенах красочные плакаты с поздравлениями, окна украшены наклейками в виде снежинок, а стойка администрации увешана цветастой мишурой. Все это было, конечно, прекрасно, но больший восторг вызвала шикарная елка, стоящая по центру. Игрушки на ней были только двух цветов: синего и белого, что, конечно, лишало какого-то уюта, однако величественная звезда на верхушке исправляла положение. — А можно не стоять посреди дороги? — Послышалось где-то совсем рядом.       Лиза не сразу поняла, что это ей, а когда поняла, наконец вышла из транса и торопливо пошла к лифту. Ей казалось, что она попала не в больницу, а в торговый центр, иначе объяснить этот новогодний ажиотаж не получалось. Все куда-то торопились, шумели. На ком-то даже удалось разглядеть шапку деда мороза! Лиза засомневалась на пару секунд: сегодня точно девятое декабря, а не тридцать первое?       Настроение было хорошее. Все-таки атмосфера сказки сделала свое дело. На полном энтузиазме студентка переоделась в раздевалке в хирургический костюм, не забыв закрыть дверь, не эксгибиционистка же она какая-то!       Стоило только увидеть Эмму… Самовлюбленную и равнодушную к окружающим Эмму, как улыбка слезла с лица Лизы. Румянцева держалась отстраненно, вместо приветствия ограничилась кивком головы, вопросы не инициировала, а на поставленные отвечала кратко. Все это делалось с одной простой целью — получить реакцию Эммы, но реакции не было. Раздражало?       Не на шутку.       Всякое терпение заканчивается, Лиза и так держалась долго, будем честны. Это произошло, когда они вместе осматривали пациента с ножевым ранением. Бедняга все не переставал стонать, а Эмма даже пыталась его поддерживать. Его! Какого-то пьяного, неухоженного мужчину! — Елизавета, подай пульсоксиметр. — Самой же пройти два шага и взять не судьба, — бубнит тихо, но достаточно, чтобы быть услышанной, Лиза, а затем подает прибор врачу.       Эмма коротко сверкает глазами, но на провокацию не ведется. Уточняет у пациента про аллергии, отмечает в карте, частоту сердечных сокращений и характер дыхания. — Жить-то буду, скажи мне, милая? — Хрипит пострадавший. — Будете, — улыбается Ворон, чем добивает Елизавету. Это для нее она жадная на улыбки, а для какого-то малоприятного пациента, который, скорее всего, сам виноват в произошедшем, почему-то наоборот. — Я вообще-то хороший врач. — Ну да, как же, — усмехается студентка, опять же не оставаясь незамеченной.       Самообладанию Ворон на самом деле можно позавидовать. Было видно, что сказать ей хотелось многое, но она держалась. Правда, возвращаясь к тому, что у всякого терпения есть свой предел… У Эммы предел тоже наступил, когда она уронила карту пациента, а Лиза злобно посмеялась. Ворон дала команду готовить операционную и пациента к небольшой операции, а затем схватила Лизу за локоть и поволокла куда-то в коридор. — Мне больно вообще-то! — Не переживай, будет больнее, — шипит девушка, дергая за ручку двери какого-то кабинета, который оказался складом лекарственных препаратов, а еще закрытым.       Они прошли еще пару дверей, Эмма выбрала самую непопулярную в их отделении, открыла, а затем грубо втолкнула туда девушку, которая почти ударилась об стену. — Ты какого хуя творишь вообще? — Выплевывает врач, чем не слабо пугает младшую. Лиза догадывалась, что та пользуется ненормативной лексикой, но никогда раньше этого не слышала, от того сейчас ее удивленные глаза сделались чересчур большими. — А что-то не нравится, Эмма Викторовна? — Смелости у Лизы уже куда меньше, но она пока присутствует.       Ненадолго.       Ворон хватает девушку за воротник и резко дергает, как бы встряхивая девушку. Это действительно помогает Лизе приземлиться с небес на землю, но она пока не понимает, что сделала настолько плохого. — Мерзавка… Ты врач! Надеваешь халат и забываешь обо всем, что было до, пока не снимешь его! — Эмма не кричала, но назвать ее голос спокойным точно не получится. — Или вам этику не преподают? Или тебе мозгов не хватает допереть, что хорошо, а что плохо? — А тебе хватает? Использовать девушек это хорошо или плохо? — Обороняется Лиза, пытаясь вырваться из чужого захвата, но, увы, безуспешно — Эмма держала воротник слишком крепко. — Ой, самая использованная нашлась. И как я тебя использовала интересно? Думаешь, у меня клитор на пальцах, и я когда трахала тебя, удовольствие получала какое-то?       На какое-то время виснет тишина. Ответить Лизе нечего. До этой секунды она не задумывалась над тем, что приоритет был доставить удовольствие ей, а не себе. Румянцева слабо разбирается в сексе, она очень приблизительно представляет, как устроен женский оргазм и совершенно не знает, как устроена Эмма. Кстати, о ней: видя чужое замешательство, Ворон наконец отпустила чужой воротник и позволила студентке сделать шаг назад. — Из-за какого-то алкаша… — начинает Лиза, но тут же становится перебитой. — Он пациент! Не алкаш, не наркоман, не сосед по даче. Ты обязана ему помочь вне зависимости от того, что он из себя представляет и представляет ли вообще. Это достаточно элементарные вещи, и я не понимаю, почему я должна их тебе объяснять.       Эмма смотрит на наручные часы, которые оповещают, что пора поторопиться. Она отходит к двери и говорит напоследок: — Скройся, чтобы я тебя сегодня больше не видела.       И дверь захлопнулась.       Ощущения от разговора отвратительные. Лиза сползает по стене на пол и обнимает колени. Все, что она сказала, совершенно не то, что ей хотелось сказать, совершенно не то, что мучает ее, когда она ложится спать. Ей хочется поговорить с Ворон по-честному, но получается только громче спорить.       В ходе разговора Эмма совершенно недвусмысленно намекнула, чтобы Лиза уехала домой и, кажется, это первый раз, когда девушка решила ее ослушаться. Плохое настроение не позволило найти в себе силы хотя бы встать с пола и перестать рефлексировать, а когда позволило, у врача уже закончилась операция и покинуть отделение, оставшись незамеченной, для Лизы было сложно.       Студентка долго собиралась с мыслями, затем сделала глубокий вдох и двинулась в сторону ординаторской, где планировала застать девушку. Впрочем, действительно застала. — Ты почему еще здесь? — Недовольно спросила Эмма, как только Лиза приоткрыла дверь. — Стойте, стойте, дайте я сначала уйду отсюда, — попросил Макар, прежде чем быстрым шагом покинуть помещение. Ему очень не хотелось становится свидетелем грубых сцен.       Лиза осторожным шагом подходит к врачу, пряча виноватые глаза. Из всех эмоций именно стыд ощущается ею чаще всего, поэтому сейчас она была в привычном для себя состоянии с соответствующим внешним видом: увлажненные глаза, уголки рта опущены, а губы подрагивают. Создается впечатление, что девушка не знает куда деть свои руки, да и себя тоже. — Я хотела извиниться…       Эмма делает глубокий вдох и откладывает кружку чая. Она долго смотрит на Лизу с какой-то нескрываемой грустью, словно Лиза — результат ее работы, олицетворение ее поступков, которые не отличаются особой нравственностью. Рука врача снова берет Румянцеву за локоть, только теперь не нанося ей никакой боли, тянет на себя и приобнимает, но совсем слегка. Затем они какое-то время смотрят друг другу в глаза, Эмма хватает Лизу за подбородок, желая поцеловать, но студентка резким движением вырывается и делает шаг назад, оставляя Ворон стоять в недоумении. Оно и понятно вообще-то, в поцелуях той отказывали редко, если вообще когда-то отказывали. — Мы не будем… — Девушка мнется, пытаясь понять, какое слово подобрать правильнее. — Ничего делать, пока ты встречаешься одновременно с кем-то еще.       Лиза знает, что пожалеет, что как только выйдет, почувствует, как тяжело ей на душе от собственного принятого решения, но не принять его было бы ужасным неуважением к себе. Она будет плакать, терпеть и страдать, но не позволит быть для кого-то запасным аэродромом. Пусть ей и хочется больше всего на свете еще хотя бы один раз почувствовать губы Эммы своими. — Ты условия мне будешь ставить? — Недовольно спрашивает Ворон, чувствуя, как злость вновь начинает ее заполнять. — На самом деле… Я уже поставила.