Держи меня (не под водой)

      

And I'd never dreamed that I'd knew somebody like you

And I'd never dreamed that I'd need somebody like you

Он мог признать, что встречаться с ответственным парнем, который задействует свои связи и деньги для разрешения проблем, было приятно. Сколько себя помнил, Миньярд мог положиться лишь на самого себя. С четырнадцати лет ещё на Би, но доверие к опекуну отличалось от доверия к парню. Она была добрым взрослым, который по кирпичикам реконструировал его психику и менял уже не такое пластичное подростковое мировосприятие. Она стала его матерью. Даже обретя Бетси Добсон, Эндрю по-прежнему не мог мечтать, что однажды будет иметь постоянного и надёжного романтического партнёра, особенно такого подходящего. Подумать только, что один и тот же человек мог как возбуждать, так и заботиться, помогать, терпеть. Сам концепт возлюбленных был чуждым и недосягаемым до недавних пор, а теперь перед сном Эндрю представлял, как при воображаемом переезде вместе с Натаниэлем заберёт с собой Кинг. Удивительно, что она признала авторитет ещё в ком-то, помимо него самого, и что это, если не судьба? Как круто всё может поменяться за каких-то восемь месяцев. Казалось бы, отпусти и забудь, как говорила знаменитая блондинка, чьё имя Хэтфорды использовали в качестве пин-кода. Но Эндрю не мог перестать думать, думать, думать и думать. Что бы случилось, если бы он не познакомился, не сблизился с Натаниэлем? Чем бы закончилась история с Дрейком? Начал бы он социализироваться, как делал это сейчас, формируя из их с Натом друзей общую компанию? Ведь далеко не каждый парень смотался бы в другой штат, чтобы убить человека ради тебя. Да, аморального и мерзкого, но всё ещё человека – Божьего сына, если Рене нас слышит. Это не побег из дома, дорогой подарок или каминг-аут, это долбанное убийство. И если с одной стороны произошедшее показало всю серьёзность и отверженность, с которыми Натаниэль относится к Эндрю, то с другой… В уме не укладывается, как он может скидывать фотку подранных кошкой обоев убийце с надписью: «Посмотри, что наделала твоя дочь». — Что ты думаешь об этом? Натаниэль не отвечает, играя с той самой зажигалкой, которую Эндрю давно не видел. Они сидят на огромных качелях на заднем дворе особняка. Воздух пахнет колющим счастьем и сырой землёй. Эндрю чувствует движение крови в теле, тепло своего партнёра под боком и неопределённую тоску под рёбрами. В очередной раз закрадывается мысль, что он просто придумывает все эти нелепые переживания от скуки. Где произошёл тот сбой, заставляющий его сомневаться, закрываться, бояться? Возможно, иногда нужно перестать думать и отдаться течению реки? Кто знает, куда оно тебя принесёт. — Я думаю, что ничего не происходит просто так. Всё в нашем мире связано и имеет последствия. Если мы, например, расстанемся, то это будет означать, что мы уже отдали друг другу всё, что могли. Даже если в твоих единицах измерения моей задачей было избавиться от Спира и накормить тебя пиццей с морепродуктами. — Тогда что было бы моей задачей в твоей жизни? Натаниэль поворачивается к нему со странным выражением лица, слегка поджимая губы и шире распахивая ресницы. Он молча рассматривает Эндрю, не моргая, из-за чего глаза стекленеют и немного краснеют. На фоне тёмного леса и кораллового заката он кажется неземным существом со своими насыщенно медными волосами, глубокими шрамами на лице и щенячьим блеском в глазах. Нат сглатывает, промаргиваясь, и отводит взгляд. На его губах расцветает маленькая улыбка, но Эндрю не нравятся все эти безмолвные знаки, не особо напоминающие радость. Он не успевает заговорить и узнать причину такого настроение, когда Натаниэль падает головой на его плечо. — Любовь? — тихо и неуверенно предполагает он на немецком. Уязвимость давит на Натаниэля. Ему хочется сделать или сказать что-нибудь чертовски неловкое и неправильное. Он сильнее сжимает челюсть, прячась в вороте толстовки Эндрю и вдыхая перманентный запах сигарет. Не секрет, что в первую очередь Миньярд увидел в нём симпатичного и богатого парня, потом заботливого, влюблённого и хорошего, но видел ли Эндрю его? Натаниэля? Ему было сложно судить о взаимоотношениях между людьми, и он в это не лез, но конкретно сейчас ему показалось, что Эндрю всё ещё оценивает их роль друг для друга как-то... материально? Но он убил Дрейка, платил за всё, что можно и нельзя, и поддерживал Эндрю не для того, чтобы заслужить любовь. Хотя если бы он был честен с самим собой, то и это тоже. Он делает все эти значительные и не очень вещи, потому что он чувствует ебанные чувства к мужчине рядом с ним. Он действительно не понимает, почему Эндрю расценивает их отношения как соревнование по полезности. Почему он ищет логику и закономерность, почему он ценит Ната из-за красивых глаз, помощи и чего-то там ещё, а не просто потому что он – это он? Может быть, ещё слишком рано для таких безоговорочных чувств? Может быть, с ним что-то не так? Может быть, он тоже должен поискать, за что он может любить Эндрю, а не просто делать это?

What a wicked game you played to make me feel this way

What a wicked thing to do to let me dream of you

What a wicked thing to say you never felt this way

What a wicked thing to do to make me dream of you

Он чувствует себя плохо, ему резко становится тошно и грустно. Необходимость убежать подальше и спрятаться получше прошибает разум, но твёрдая рука на затылке не даёт отстраниться, пока вторая обнимает за спину. — Ты можешь поговорить со мной, — говорит глубокий спокойный голос, и Нат с трудом ему сопротивляется. — Нет, нет, это глупо, я глупый, я не хочу говорить, — быстро и неразборчиво шепчет он, но Миньярд всё равно понимает. Эндрю хочет ляпнуть что-то по-настоящему, блядь, тупое, потому что они не из тех, кто будет обращаться к партнёру ласково, но такое желание неожиданно появляется. Он вжимает расклеившегося Ната в себя, проводя носом по его виску. Так редко вмешивающиеся голоса умоляют: «Не будь бесполезным». Не будь бесполезным. — Почему глупо? Натаниэль продолжает молча шмыгать носом, а Эндрю кажется, что в его сердце появляются непредусмотренные анатомией дыры. Ёбанная пустыня чувств, к жизни в которой он не приспособлен. — Всё нормально, я в порядке, пойдём в дом, — лепечет Хэтфорд, шустро выворачивается из объятий и уходит. Эндрю смотрит в след мальчишеской фигуре и хмурится, поражённый. Единственное, что Эндрю Миньярд понимает в конце вечера, – что ни хуя его это всё не устраивает.       

***

Мэри Веснински была жестокой, упёртой и неадекватной. Такие слова использовали родственники для её описания. В семнадцать лет она сбежала из дома с неприличной суммой отцовских денег и базовым комплектом одежды. В восемнадцать она уже обручилась с незнакомым семье мужчиной на десять лет старше. В двадцать – родила своего первого и единственного ребёнка. В тридцать лет Мэри умерла. Вот так в паре предложений можно было бы описать целую человеческую жизнь. У этой женщины не было любящей семьи, заботливого мужа или близкого друга. Другими словами – никого. Она годами пожинала плоды своей ошибки в виде Натана Веснински, предпринимая безуспешные попытки бегства. Она проходила каждый квест на выживание, устроенный мужем, выполняла каждое унизительное задание, отгораживая сына от развлечений Мясника, и использовала каждую появлявшуюся возможность сопротивления. Стюарт был единственным, кто не забывал, единственным, кто искал. Когда десятилетний мальчик пытался отстоять честь погибшей матери, а окружающие обращали внимание только на его плебейский американский акцент, Стюарт был тем, кто присел перед ним на корточки и слушал. Люди говорили, что Мэри Веснински была глупой и нерациональной, сбежав из Англии и связав свою жизнь с Балтиморским Мясником. Мэри Веснински? Глупая? Натаниэлю было невыносимо слышать всё это дерьмо. Его мама не была такой, какой её почему-то называли. Она была потерянной одинокой женщиной, единожды проявившей слабость – влюбившись. Натан пытался её сломать и был близок к своей цели. Но внутри Мэри всегда пылал огонь жизни, от которого поджигал собственный фитиль и её маленький сын. Она не отказывалась от ответственности за ребёнка, не пыталась покончить с собой, хотя, вероятно, часто думала об этом. Со временем воспоминания тускнеют, но Натаниэль снова и снова прорисовывает их в своей голове, хватаясь за образ матери. Наверное, ей стоило возненавидеть весь мир и научить сына так же его ненавидеть. Но она не была бы собой, если бы из раза в раз не повторяла, как бесконечно любит Натаниэля, какой он замечательный. Мэри говорила, что он – её единственное спасение, единственное сокровище. — Почему он делает это со мной? Он бьёт меня, потому что я ничего не умею? Он злится из-за меня, да, мама? — плачет мальчик, глотая сопли. — Нет, нет, ты молодец, папа просто в плохом настроении, — шепчет стоящая на коленях женщина, проводя тонкими пальцами по пухлым и сырым от слёз щекам ребёнка. — О-он... Он с-сказал, что лучше б-бы ты меня не рожала. Прости, мамочка. Мэри берёт детские ладошки в свои и начинает их массировать от основания до кончиков ещё совсем миниатюрных пальцев. Она опускает голову на несколько секунд, закрывшись длинными тёмными волосами, чтобы отогнать собственную истерику. Её единственная причина жить сидит перед ней вся в синяках и говорит так ненавистные всем матерям слова. Мэри прерывисто вздыхает, не прекращая проминать ручки сына, и поднимает голову с дрожащей улыбкой. — Абрам, мой самый лучший мальчик, послушай маму, — его лицо покрылось красными пятнами, а реснички стали кукольными, когда он обратил всё своё внимание на женщину, — Я люблю тебя. Я люблю тебя больше всего на свете, больше, чем жизнь. Я люблю тебя не потому, что ты умеешь здороваться на французском и резать птицам крылья, а потому что ты мой милый сыночек, ты просто есть, и мне этого достаточно. Тебе не нужно пытаться заслужить мою или папину любовь, потому что я и так люблю тебя, а он не сделает этого никогда. Натаниэль заплакал с новой силой, издавая вой подбитого животного, а сопли и слёзы ручьём побежали по лицу. Мэри крепко и нежно обняла его, заглушая звук детской боли своим телом. Он плакал и икал, пока она гладила его рыжий затылок и хрупкую спину. — П-почему папа не... не... — Потому что он – плохой человек, Абрам. Мы с тобой не можем повлиять на это. Мэри сидела на полу детской комнаты, а её ребёнок ревел в её руках. Сердце разрывалось, а она сама так чертовски устала. Но, глядя на свою маленькую плоть и кровь с травмами снаружи и бурей внутри, она в очередной раз заставила себя вернуться в супружескую спальню, а не закрыться с ножами в ванной.

***

Когда Маленький Босс попросил подраться с ним, все молча переглянулись. Когда Натаниэль приказал переодеваться и спускаться в подвал, все подчинились. Когда он спарринговался уже с четвёртым охранником, Стефан набрал номер другого Хэтфорда, удерживая пальцем свой дёргающийся глаз. Натаниэль не знает, что с ним происходит, и не может сказать, откуда это берёт начало. Уже которой день он постоянно раздражён, даже зол. Он огрызается на одноклассников и игнорирует учителей, недавно отменил встречу с Жаном и все ночёвки с Эндрю. Нату одновременно хочется чьего-то присутствия и не хочется ни с кем разговаривать. Он физически выматывает себя днём и засыпает под грустную музыку вечером, чтобы как можно больше часов провести спящим, не думая ни о чём. Он всё чаще посматривает в сторону кабинета дяди, где хранится некоторый алкоголь. — Как прошла тренировка? — спрашивает знакомый голос из динамика. — По пятницам у меня нет лакросса. — Разве я спрашивал про лакросс? Нат устало вздыхает, выходя на веранду, и сжимает в руке прямоугольный металлический предмет, потирая большим пальцем гравировку. Воздух совсем уже тёплый, даже ночью, но это не приносит обычной радости. — Неплохо. Хотя я бы советовал тебе пересмотреть действующую охрану, некоторые ребята совсем хиленькие. Он продолжает играть с зажигалкой, то поднимая крышку и смотря на огонёк, то резко опуская. — Я разберусь, что делать со своими сотрудниками. А ты лучше расскажи мне, что там у тебя происходит. Миньярд тебя обижает? В школе проблемы? Плохо себя чувствуешь? Всё решаемо, только скажи, слышишь, я всё решу, — сердито говорит Стюарт. Натаниэль ищет пачку в темноте, а затем держит сигарету во рту, пока поджигает, из-за чего молчит какое-то время. Он делает глубокую жгучую затяжку, не отнимая телефон от уха. Дым рассеивается, оставляя за собой неприятный, но успокаивающий запах. — Всё в порядке, дядя. Просто какая-то непонятная подростковая хрень одолела меня. Понимаешь? — Ни черта не понимаю, если честно. Нат коротко смеётся, а глаза отчего-то щиплет. — Это тоже нормально. Не переживай, итак вон весь седой. Я справлюсь, чем бы это ни было. Стюарт хмурится и проводит лезвием ножа по подоконнику, останавливаясь у окна в своём кабинете. — Помни, что ты не должен решать проблемы самостоятельно. Не лишай меня лучшей части моей работы, — он недолго дышит в трубку, невидящим взглядом упираясь в отметины на подоконнике, — Я горжусь тобой. — Ага, пока, — хрипло отвечает парень, оседая на деревянный пол, и позволяет себе единственный всхлип только после окончания вызова. Он так скучает по маме. — Сейчас только мы есть друг у друга, Абрам. Ты можешь верить только мне, — сбивчиво шептала женщина, чьё лицо было измученным, но таким родным, — Но однажды ты выберешься отсюда, дядя тебя заберёт, и ты найдёшь других людей, которым можно будет доверять. Я клянусь, мой мальчик, ты здесь не навсегда. Я всё сделаю, но ты выберешься. На лестнице послышались шаги. И они оба знали, что это значит. — Но, мама, почему дядя не может забрать и тебя? Шаги становятся громче. Ближе. Ближе. Очень близко. Мэри прикладывает указательный палец к губам и немного качает головой, расширенными глазами умоляю молчать. «Потому что не успеет», думает она.

And if somebody hurts you, I wanna fight

But my hands been broken, one too many times