Два желания

***

Лололошка проснулся спустя три часа после того, как Люциус думал покончить с собой на месте, но не смог. Январь наступил быстро и незаметно, Новый год пролетел как миг. Ничего не изменилось — только снег за окном стал сильнее, а иней на стекле — ещё более вычурным. Лололошка открыл последнюю бутылку шампанского, разлил по стаканам и чокнулся с парнем.  Они пили почти до рассвета, тихо разговаривали ни о чём, молчали, ловили короткие взгляды и боялись прикоснуться друг к другу трезвыми. Когда алкоголь ударил в голову и комната показалась более красочной, Лололошка сел вплотную к Люциусу и стал перебирать, считать его пальцы, бурча себе под нос. Он давно заметил за собой привычку рассматривать руки без возможности прикоснуться, ощутить тепло или холод, гладкость или шероховатость чужой кожи. Те, кто пользовались им, никогда не прикасались так, как это делал Люциус. Со страхом, болью и осторожностью. Он знал, что и как нужно делать, но притворялся, что не умеет.  Люциус был слишком податлив и молчалив.  Играться с его рукой такая прекрасная вещь. Поглаживать ладонь, касаться запястья, переплетать пальцы, сжимать и замечать мелкие шрамы, рубцы... Это как вести разговор, который слышат только они вдвоём. Лололошка положил голову парню на плечо, закрыл глаза и тихо задремал.  Люциус посмотрел на часы: пять утра.  Он осознал, насколько сильны и опасны его чувства, только сейчас. Вслушивался в размеренное дыхание и вспоминал несуществующую часть своей жизни. Люциус не шутил, когда сказал, что запомнил абсолютно всё. Он помнит каждую минуту, проведенную рядом с Ло, — и в каждой было что-то необыкновенное, — и не может выбрать одно воспоминание и сказать, что оно лучше другого. Весь месяц, целиком, был замечательным, самым лучшим, такое нельзя не пожелать даже врагу. Люциус вспомнил, что поэты часто говорят, что любовь нельзя обуздать, она побеждает и логику, и здравый смысл. Вот так и у него.  Он не собирался влюбляться. Однако, как только встретился с Ло, стало ясно — этого не миновать. И когда они полюбили друг друга, несмотря на все препятствия и различия, родилось нечто новое и пугающе прекрасное. Кажется, такая любовь дается лишь однажды, и поэтому каждый миг оставил след в сердце, и ни одного из них он никогда не забудет. Люциус не умрёт — наоборот, останется живым, среди гор мёртвых тел. Будет бродить по лабиринтам из костей и человеческой гнили, спотыкаться о скелеты, глотать слёзы с криками, не спать ночами и блевать в туалете, даже если в желудке пусто. Его участь — быть живым. И это самое мерзкое, что придумал Бог.  Когда за окном начало незаметно светлеть, Лололошка выпрямился, коротко улыбнулся и поднял полупустой бокал. Покрутил его в пальцах с отрешённым выражением лица, затем хмыкнул, протянул к Люциусу и стукнул его по носу.  — Выпьем за тебя, Люц, — озорная улыбка затянула на шее обруч из железной проволоки с шипами. Дышать стало труднее, а сердце провалилось в желудок. — Выпьем за то, что ты открыл мне глаза на удивительно простое, то, что я отказывался воспринимать и принимать за действительность.  — Это ещё что значит? — С губ сорвался нервный смех.  — Спасибо, что… напомнил, что время нихера не лечит.   Когда Лололошка долил остатки шампанского, протянул бокал и осушил залпом свой, Люциус сначала вспомнил свои записи в дневнике, затем захотел умереть, но потом застыл от взгляда голубых глаз.  В этом неполноценном мраке они отражали единственный источник света и, как всегда, были гораздо мягче замороженных мышц лица. В его глазах персональный завет: с теми же словами — «верность», «важность» и «ценность» — но уже не в контексте устоев. А в контексте семьи. В контексте самого Люциуса, его настоящего, если такой человек существует.  Звук настенных часов стал вдруг более отчётливым, громким и невыносимым. Игра в гляделки продолжалась, пока шампанского не осталось, а Люциус не понял, что полюбил бы Ло в любом виде. Даже когда он рыдал  бы на полу в комнате, согнувшись от тяжести таких проблем, которые не то что поднять на свои плечи — сдвинуть невозможно любому другому человеку. Даже когда он сонным смотрел бы в зеркало без улыбки, без маски. Полюбил бы его всего, без остатка, все его минусы, проблемы и разочарования, всю боль и тяжёлое прошлое, которые не сравняться даже с «Очень странными делами». Люциус влюбился бы в него, даже когда он кричал бы, истерил и злился; когда ругался с близкими, когда чувствовал себя непроходимо одиноко… или неживым, как он сам.  Через несколько минут Лололошка поддался вперёд, надавил на грудь и, нависнув сверху, поцеловал. Люциус задохнулся и ответил со слабой инициативой. Упиваясь чувствами, они забыли о том, что бросившись в пропасть — обратно не вернуться. Восторг от ощущения невесомости прекрасен, но итог этого полета известен обоим… даже если оба отрицают и закрывают глаза, даже если оба спрыгнули бы в эту пропасть вновь, подвернись шанс…  Лололошка отстранился, облизнулся и медленно, стараясь не запутаться в словах и казаться увереннее, прошептал:  — Я могу взять всё в свои руки… если хочешь.  — Нет, я… блять, прости, просто я… у меня…  Люциус впервые в жизни мямлил. Не мог выдавить и слово, язык заплетался. Воздух высасывали из лёгких с каждым случайным прикосновением или взглядом глаза в глаза. Люциус заигрался. Слишком сильно увлёкся тем, кем не должен был. Его разрывало от противоречивых чувств внутри. Хотелось слишком много и одновременно ничего: сначала запустить пальцы в волосы, потянуть грубо и резко, мазнуть губами по позвонкам, вынуждая прогнуться в спине, обхватить несильно, но ощутимо шею, вынуждая выдыхать с хрипами, упиваться слабыми стонами и срывающимся с губ собственным именем, сжать ягодицы, впиться в них пальцами так, чтобы остались синяки, потому что Лололошка — грязный холст, на котором хотелось оставить свой след, кроваво-алый и самый глубокий, а под конец — провалиться сквозь землю или оказаться на свалке трупов, или в комнате брата, или на другом конце Вселенной, лишь бы не рядом с Ло. — Если не хочешь, так и…  — Хочу, — нетерпеливо и рвано перебил Люциус, наступив на горло всем кишащим внутри противоречиям, и поднял неясный взгляд. — С тобой… хочу. Всегда хочу…  «Но не могу» — быстро оборвалась главная связующая, когда Лололошка медленно наклонился ближе, поставив руки по обе стороны от парня, и с вопросом заглянул в глаза. Дыхание спёрло, и Люциус кивнул.  Время потеряло значение — казалось, прошёл целый год, если не вечность.  Ло целовал его шею, двигал бёдрами на встречу, упираясь руками в диван. Рвано выдыхал и шептал прямо в губы имя Люциуса — то на последнем издыхании, то с новым вдохом. Дрожащие руки осторожно гладили ляжки, талию, пересчитывали рёбра и медленно поднимались к ключицам, затем шее и щекам. Люциус ощущал, как внутри всё гниёт, превращаясь в порох и мерзкую, липкую жижу, — сначала нервы, суставы и мышцы, затем низ живота, кишечник и остальные внутренности… и самым последнее — сердце. Люциус проглотил слёзы, обвил щёки Ло ладонями, притянул к себе и поцеловал в последний раз.  «Нашему счастью пора заканчиваться. Прости меня.» 

***

Когда часы пробили одиннадцать утра, Лололошка поднялся с дивана, случайно опрокинул пустую бутылку шампанского и ушёл в душ. Люциус лежал неподвижно, пока дверь в ванную не закрылась на замок. Только тогда он поднялся, опустил ноги на холодный пол и замер, уставившись в никуда. Буря внутри затихла. Шторм сменился тишиной — лишь мысли сходили с ума, и голова от этого трещала тупой болью. Люциус не рыдал. Ещё не рыдал. Его затянуло в кратковременный ступор. Сидя на краю, ему оставалось лишь сломленно спрятать голову в ладонях и покрыть себя трёхэтажным матом. Он ни о чём больше не думал и не предполагал. Не злился, и не истерил — впал в чёрствое безумие, слегка покачиваясь вперёд-назад, всерьёз смахивая на душевнобольного. А какое бессильное слово... Больной душой. Что страшнее: болеть телом или душой? Люциусу хотелось быть полноценным, но никто и никогда не понимал его желания — ни отец, ни брат, ни сама жизнь.  С губ сорвался нервный смех.  Первое, что Люциус обещал отцу, — ни к кому не привязываться, зная, что это невозможно. Он всё равно помнил каждую жертву, не спал ночами и прокручивал их образы в голове, как киноплёнку… Лололошка стал рваным финалом истории, концом, который все так ненавидят.  Второе, что Люциус обещал самому себе, — научиться вовремя отпускать даже тех, кого полюбил. Создал для себя великий закон непривязанности. Ведь, когда он держится за человека из страха потерять свою любовь, то всегда терял гораздо больше. Началом «закона» послужила смерть матери, концом — жестокость отца и потеря своего настоящего, прошлого и будущего. Глубокой ночью, когда открытые раны кровоточили и неистово ныли, а в осколках от зеркал скользил живой труп, Люциус сделал глубокий вдох и вдолбил себе, что каждый принадлежит только себе. Никогда нельзя даже пытаться переделать другого человека, — наоборот, нужно молча принимать его таким, какой он есть, ведь в этом и кроется вся прелесть. Людей близкими делает не похожесть, не лживые компромиссы и даже не совместное прошлое. Близкими людей делает лишь искреннее наслаждение от разницы. Когда никто не пытается переделать другого, переубедить или отчаянно нафаршировать советами. Когда просто общаешься с человеком, читаешь его, как открытую книгу и с чем-то согласен, с чем-то — нет, но все равно продолжаешь, потому что так интересно слушать, что не оторваться, а на душе легко и пусто…  Люциус вздрогнул, когда дверь в ванную открылась. Он подскочил с дивана, сжал ладони в кулаки и прислушался к шорохам. Ярко представил, как Лололошка снимает полотенце с головы и таза, быстро вытирается, зевает и лениво натягивает футболку с короткими рукавами и спортивные штаны.  Пульс вдруг стал чаще, приближаясь к пределу, руки дрогнули и инстинктивно потянулись к шее, желая задушить.  Люциус с трудом сглотнул, мотнул головой и тихо прокрался в коридор, пока Ло сушил волосы полотенцем. Найти нож в куртке не составило труда — сложнее оказалось вернуться. Мир перед глазами поплыл. Квартира начала медленно сужаться, мебель, картины и интерьер — превращаться в пепел. Люциус посмотрел на свои руки, на которых чувствовалась запекающаяся кровь, мотнул головой и сорвался с места. Выключил свет в коридоре и в ванной. Когда Лололошка повесил полотенце на батарею и вышел, Люциус грубо схватил его за запястье, потянул в сторону гостиной, но на ходу быстро передумал и прижал парня к шкафу со стеклянными дверцами. Книги, хрупкие фигуры животных и редкие безделушки задрожали, норовя упасть. Люциус действовал механически, но нервно: приставил нож к горлу и исподлобья посмотрел на потерянного Ло.  Напряжение собралось в огромное грозовое облако и сгустилось над ними.  Лололошка, вздрогнув, отрезвел в момент, стоило встретиться с алыми глазами, что выделялись в отчётливой полутьме. В голове обрывками, как в киноленте, пронёсся именно вечер прошлого года, — по-детски нежные поцелуи, неловкие касания, тихие разговоры и откровенные взгляды с разгоравшимся желанием чего-то большего, откровенного и взрослого, то, что соответствует их возрасту.  Губы заныли, а сердце больно ухнуло в груди. На мгновение дышать стало труднее, но Ло сглотнул горькую слюну, потёр глаза кулаком и хотел было открыть рот, как почувствовал неприятный холод под подбородком. Люциус сильнее приставил нож к горлу, медленно провёл вниз, к сонной артерии, и механически, на одном дыхании выдавил из себя: — Вали из города, если жизнь дорога.  — У тебя новые фетиши появились?  — Не смешно. — А я и не смеюсь, спрашиваю вполне серьёзно. Что-то ночью и совсем недавно всё было по-другому… мягче и приятнее, без ножей и крови.  — Лололошка, блять… я не хочу делать тебе больно. — Тогда убери нож.  Люциусу становится нечем дышать, и это не приступ астмы. Он крепче сжал рукоять и до крови прикусил язык, держа себя в руках из последних сил, но быстро понял, что не может подавить в себе эмоции, которые завладевают им и вынуждают превращаться в человека, потерявшего внутреннее равновесие. И всё это — рядом с Ло.  — Лололошка, блять…  Слова никак не хотели идти, но Люциус понимал, что должен их сказать. Должен быть честным хотя бы сейчас, когда всё, что их отделяет друг друг друга, — это нож и отсутствие выбора счастья.  — Прости, но… ты должен меня послушаться. Пожалуйста, хотя бы раз.  — Сначала убери нож, а потом поговорим.  Лололошка нахмурился, стараясь сохранять наигранное спокойствие. Но в душе царил хаос из мыслей, подтверждённых догадок, смешанных чувств и отчётливой, сжирающей изнутри ярости.  — Не могу.  — А ты попробуй. Что тебе мешает?  — Отец… и его люди. А может, и целый мир.  Люциус сглотнул горькую слюну и опустил взгляд на чужую шею. Один неверный, даже случайный взмах мог легко лишить жизни. — Что происходит, Люциус?  Парень будто бы оглох на целую бесконечность. Звон в ушах усиливался, в глазах застыли горькие слёзы, но тело стояло неподвижно, как камень. Лололошка сначала пытался достучаться, но, видя отрешённый взгляд и чувствуя стальную хватку, замолчал. Вместо привычного вязкого кома в горел застряли кирпичи.  — Знаешь, Ло… за этот короткий месяц ты стал моим… всем, — вдруг подал голос Люциус и исподлобья посмотрел на Лололошку. — Даже больше, чем всем… Ты видишь в моих словах только упреки, но я никогда не учил и не собираюсь учить тебя жизни. Я лишь хочу, чтобы ты думал о себе. И думал о том, что ты значишь гораздо больше, чем все люди вместе взятые. Твоя жизнь ценнее для меня. Я говорил тебе об этом недавно, но сейчас повторяю, потому что… теперь смерть может настигнуть тебя в любой момент.  — Убери нож…  В голосе Ло скользила глухая злость, но Люциус продолжал, чувствуя, как к горлу подступает тошнота:  — Я натворил слишком много хуйни в твою сторону, знаю… Я врал, крутил тобой, как хотел, ничего толком не рассказывал и придумывал истории на ходу, прятал раны и… использовал в постели. Я бесконечно виноват перед тобой. Никакие извинения в мире не искупят мою вину перед тобой, но, пожалуйста, запомни одно: насколько бы ни была тяжёлой и непосильной ситуация сейчас и в дальнейшем, я никогда не буду на стороне тех, кто сделает тебе больно. Я никогда не буду защищать тех, кто видит в тебе лишь способ для удовлетворения или лёгкую мишень. Я никогда не отпущу тебя, даже если ты не захочешь меня видеть… даже если ты захочешь меня убить. Я всегда на твоей стороне. Всё рано или поздно пройдёт, а сейчас тебе, блять, лишь нужно меня услышать…  — Не пройдёт, — подал вдруг голос Ло, сверля парня режущим взглядом. — Нихуя не пройдёт. Я тебе этого не прощу…  — Знаю. Но я хочу, чтобы ты жил дальше. Не важно даже как и с какими чувствами... Это моё последнее желание и наше прощальное обещание. Звучит крайне эгоистично, но так оно и есть. Не зря же мы так долго боролись за наше «ничего», не зря же мы встретились… прям сама судьба свела. — Что за бред ты несёшь, — Лололошка хотел было схватить Люциуса за руки, заломить их  и потребовать выражаться яснее, но нож у горла быстро привёл в чувства.  — Знаешь, с тобой мне не надо было ни Парижа, ни дна, ни дорогих машин, ни Юпитера, — ты заменял всё это в тысячекратном размере. Я дорожил тобой, словно в моих руках было сокровище вселенского значения. Ни одна на свете бумага не сможет передать даже каплю всех тех чувств, что я копил в себе весь этот блядский месяц, но ты должен знать, что своё сердце я выменял на вечную любовь к тебе…  — И ты всё равно уйдёшь после этих слов, как последний ублюдок, да?  Лололошка захотел рассмеяться в голос, когда Люциус тупо ответил:  — Уйду. Если для твоего благополучия я должен исчезнуть, то так и сделаю. Но не забывай, что ты в ответе за свою жизнь. Выбор за тобой: либо ты валишь из города и выживаешь, либо живёшь ещё как минимум месяц со страхом, что можешь сдохнуть в любой момент, где бы не находился.  По воспаленному сознанию вдруг растеклась пустота. Серая, как непроглядный туман или небо над головой с тяжёлым покрывалом туч и их вечными дождями. Звуки с улицы и подъезда, несмотря на закрытые окна и дверь, обострились, стали доноситься до слуха все чётче, как будто сознание медленно выныривало из глубин на поверхность. Люциус сказал что-то ещё, убрал нож и тихо ушёл. Так, как будто его никогда не существовало и всё, что происходило весь декабрь между ними, — это иллюзия. Лололошка упал на пол и уставился в никуда. Вспомнил столь многочисленные поцелуи, которые впивались в кожу и оставляли яркие следы, и боль раскалённым свинцом растеклась по телу.  Боль от того, что всё испарилось в момент. От того, что Люциуса рядом сейчас нет, и всё, что осталось,  — это отголоски чувств в моменты, когда Ло действительно был счастлив.   Но сейчас он будто умирал и возвращался в их первую встречу, ночь в детском доме и сигарету на двоих, первый контакт, поцелуй и неинтересный фильм на фоне, пока руки ласкали и дарили тепло… Лололошка закусил нижнюю губу до крови, прижал колени к груди и попытался спрятаться, чувствуя, как их нити почернели, разорвались и потеряли всякие краски. «Этого быть не должно… не должно, блять!»  Лололошка во второй раз в жизни так отчаянно хотел сохранить что-то. Так хотел спасти их «ничего» и быть вместе с Люциусом, что забыл обо всём и медленно начинал себя любить… Рядом с ним он заряжался радостью, хотел целый день говорить без умолку и наслаждаться вместе единственным средством от усталости — алкоголем.  Но всё развалилось, как карточный домик.  В голове остался белый шум и миллион вопросов, на которые лишь тишина тёмной квартиры служила ему очевидным ответом.  «Всё кончено…» 

***

Снежинки были чем-то похожи на Лололошку: такие же невесомые и холодные, целую жизнь летящие вниз, к неизвестности, застрявшие в медленном падении. Они пропадают бесследно, растаяв на чьей-нибудь ладони или в луже грязи...  Люциус мотнул головой, убрал руки в карманы и спрятался в первом попавшемся переулке, когда убежал достаточно далеко. Скатился по стене, примёрз к ледяной земле, повторил про себя выжженную в мозгах мантру:  «Я — это мгла, в которую, если войти, то век от этого мрака не отмоешься…» — и почувствовал, как по щекам покатились слёзы. Солёные и мерзкие. Он вспомнил Лололошку и то, как, с каким трудом и как долго ассоциировал его с разным: от темноты, которая всегда сгущалась тяжелым облаком над головой и закрывала глаза, до вечного огня, который выжигал всё на своём пути. От золы, которая разлеталась под его ногами хлопьями по зелёной искусственной траве, до свежей раны, которая открывалась от одного его присутствия. И вспомнил, как пришёл к окончательному выбору — сломанной, вечно мигающей лампочке, которая в один миг могла обрести всех в темноту…  С губ сорвался смешок. Через секунду Люциус рассмеялся в голос и перестал глотать слёзы. Сердце растянули, обвязали колючей проволокой и одним резким движением разорвали в клочья.  «У нас не было шанса на спасение с самого начала… почему я забыл про это?»  Прошла вечность, когда день перетёк в вечер. Люциус забыл про холод. Он не чувствовал своего тела, не воспринимал реальность вокруг себя.  Когда неподалёку остановилась чёрная машина, из которой вышел Ивлис, Люциус оказался на самом краю между жизнью и смертью, но быстро вернулся обратно на землю. Брат поднял его за шкирку, стряхнул снег с одежды и потащил к машине. Люциус спотыкался, падал, но его продолжали молча тянуть. На периферии между реальностью и сном он вспомнил, как мама снабжала его обезболивающими таблетками и помогала надеть куртку на прогулку. Люциус вернулся мыслями в очень далёкое детство, где ещё не знал, что влюбится до бескрайних галактик и однажды в этих же галактиках заблудиться. Но воспоминания оборвались, стоило двери машины закрыться. В нос ударил терпкий запах хвои и табака. Водитель тронулся с места и за затонированными окнами начали быстро мелькать дома, деревья и пустые улицы.  Люциус не видел лицо Ивлиса, но отчётливо представил скрытое отвращение в его глазах, когда онемевшие руки сплелись в замок, и он приложил их ко лбу. Вспомнил молитву мамы и немо обратился к Богу:  «Пожалуйста… если Ты есть. Умоляю, сохрани Лололошке жизнь. Если не мне, хотя бы ему…»  Вскоре улицы сменились чёрными шторами. Салон автомобиля расплылся перед глазами, к горлу подступила тошнота. Единственное, что Люциус забыл, — это то, как упал в пропасть и умер во тьме.