Два желания

***

Люциус брызнул ледяной водой себе в лицо, вцепился в края узкой раковины и поднял голову. В зеркале размыто вырисовывалось осунувшееся лицо, круги под глазами и сухие, опухшие губы, которые жутко болели. Люциус облизнулся, сглотнул вязкую слюну и судорожно выдохнул. Плечи затряслись, кожа покрылась мурашками. Не смотря на себя в зеркало, он быстро смахнул с лица холодные капли, вышел из ванны и поплёлся в гостиную. Глаза не сразу привыкли к темноте. Люциус хотел включить свет, но заметил согнувшегося Лололошку в свете экрана телевизора и отдёрнул себя. Разглядывал с минуту издалека волнистые волосы, закрывающие лицо, затем открыл рот, чтобы позвать, и закрыл, потому что посчитал себя идиотом.  Облокотившись о косяк, Люциус почувствовал, как затянувшиеся раны под одеждой заныли. Тихо и неистово, отчего скрутило живот. У них осталось всего несколько часов вместе. Несколько разговоров, объятий и немых взглядов, несколько сигарет и слов прямо в губы на выдохе с горьким дымом. Затем всё исчезнет. Без следа и крови. Растворится в воздухе, как пар, и они перестанут играть затянувшийся спектакль в театре абсурда.  Люциус сглотнул и прикусил губу.  С болью вспоминал то, что, по ощущениям, случилось в прошлой жизни с его квантовым двойником: недоверчивый взгляд и наигранное дружелюбие с первой встречи сменились ровным спокойствием и излюбленными гляделками.  Когда Лололошка выходил из ванной, он прятался за дверью, чтобы схватить сзади за плечи и прижать, мокрого и распаренного, к себе. И ему нравилось нести его до кровати на руках. Люциус чувствовал каждую минуту, проведенную с Ло, чувствовал его так сильно, что сносило крышу. Он целовал его каждый раз так, словно через несколько минут они простятся на целую вечность. Мгновение — это больше жизни. Это вкуснее, это дольше, это чувственнее. Он голодал им, Лололошкой. Он не мог насытиться им никогда. Сколько бы ни вдыхал его кожу, сколько бы ни пил его мёд. Он ел его и каждый раз оставался голодным… потому что не знал, как утолить голод к тому, в кого до беспамятства влюблён.   Когда «Рик и Морти» на телевизоре сменились на рекламу, Лололошка зевнул, потянулся, специально взъерошил волосы и развернулся в пол-оборота к Люциусу. Улыбнулся, коротко кивнул и согнул одну ногу в колене.  — Я уж подумал, что ты утопился в ванной.  — А тебе только в радость.  Люциус нервно усмехнулся, подошёл и сел напротив Ло. Не поднял глаз, взял верёвку и для вида стал теребить её. — Не переворачивай мои слова с ног на голову, — живот скрутило от того, с каким холодом и как тихо Лололошка ответил.  — Я ничего не переворачиваю.  На языке чувствовался горький вкус пепела. Люциус через силу посмотрел исподлобья на парня и замер под натиском голубых глаз.  Дыхание спёрло.   Хотелось прижать Ло к стене изо всех сил, всего лишь чтобы стать отражением этих глаз. Сердце часто становилось компасом, который указывал всегда на него и быть может потому Люциус приходил просто так, забыв про задание. Смотрел из любопытства. Оставался по желанию. Упивался тем, что не могло пьянить никого больше, — его голосом.  Сходил с ума, оставался зрителем обнаженного кайфа, когда Ло поправлял волосы и рассказывал о жизни что попало. Он умело вмещал ужас и страсть в одно сердцебиение вместе и притворялся с улыбкой, что между ними ничего нет.  Но Люциус помнил бессонные ночи, разговоры, одну сигарету на двоих и короткие переглядки. Помнил, как нырял ледяными руками под его кофту, ожидая сопротивления, но в ответ получал лишь движения навстречу. Помнил, как трогал его сожжённые карамельные волосы, что для остальных было строгим табу, и видел улыбку.  Внутренности скрутило. Лололошка не отрывал взгляда. Лишь склонил голову на бок, потянулся за виски и сделал глоток. Люциус опустил глаза на верёвку и вспомнил, как целовал его в щёки, виски и нос, пока не слышал отказ. Несмотря на равнодушие и отсутствие должного интереса, Лололошка был сплошным табу. Он позволяла звонить, писать, обнимать, трогать волосы и целовать, но всегда оставался на расстоянии. Не позволял любить себя же и запретил сам себе любить. Люциус вздрогнул, когда Ло приблизился, взял его за подбородок и заглянул в глаза. Они не раз играли в гляделки — и Люциус проигрывал постоянно, не в силах сдержаться и вытерпеть боль в груди.   «Это уже не просто игра, в которой я проиграл. Лололошка… это моя жизнь, которую я вот-вот потеряю.» Сердце остановилось, застряв в рёбрах.  Хотелось поцеловать, но никто не сдвинулся с места.  Лололошка осторожно провёл пальцем по чужому колену, поднял к напряжённой ладони, отложил верёвку и переплёл их пальцы. Выдохнул в губы:  — Ты слишком много думаешь, — и хмыкнул.  Люциус поднял глаза, перехватил свободную руку парня и спросил:  — Можно… поцеловать?  Боль снесла волной все чувства, когда Ло кивнул, и быстро вернула назад:  — Но сначала я разберусь с твоими фетишами.  С губ сорвался истерический смешок. Люциус потёр переносицу, чуть отстранился и залепетал:  — Да, конечно… хорошо.  Лололошка отдал ему верёвку, сел по-турецки и с пьяным интересом стал наблюдать. Трудно было сдержать любопытство, когда парень напротив напоминает натянутый нерв.   Люциус пришёл в себя не сразу. Взял верёвку, потупил взгляд и медленно начал:  — Ладно, поиграем с тобой в связывание… и лишим меня бессонницы.  — Чего? — Того. Буду спать спокойно, зная, что ты умеешь выпутываться из узлов. — Доверия как-то не внушает…  — Ты сам согласился, — Люциус непринуждённо пожал плечами. — Что если в следующий раз тебя свяжет кто-то менее добродушный? — Просто признай, что ты давно хотел меня связать, — Лололошка склонил голову и растянул губы в чеширской улыбке.   Сердце больно ухнуло.  Люциус осмотрел верёвку, скривился и встал с дивана. Подошёл ближе, чуть наклонился и избегая взгляда перешёл к делу: — Этап первый. Контролируй процесс связывания. Максимально напряги руки или ноги, если связывают их. Если грудь — глубоко вдохни. Если запястья — незаметно сделай лодочку из ладоней.  Шершавая поверхность верёвки прошлась по чужим плечам вниз, чуть царапая кожу. Когда Люциус потянулся к запястьям, задел парня плечом. Замер, потом подался чуть назад и не успел продолжить, как Ло поднял голову и попытался встать. Попытка быстро оборвалась, потеряв смысл.  — Этап второй, — Люциус надавил на плечи и немного повысил голос, чтобы звучать увереннее. — Постарайся развязать или разрезать верёвку о край чего-то острого поблизости… на крайняк можно о мебель. Если же тебе связали грудь — согни руки и попытайся поднять узлы выше.  Под его взглядом Лололошка расслабил руки и почувствовал, как ослабло давление узлов. Концы верёвки защекотали пальцы. Он схватился за них и медленно потянул вниз, чувствуя, как сердце ухает в горле.  — Хорошо, — Люциус присел на корточки и взглянул на парня снизу-вверх. — Что самое важное: не пытайся сбежать сразу. Во-первых, нужно выждать удобный момент для побега. Во-вторых, твоим мышцам нужно время на восстановление кровотока. Он обхватил пальцами бицепс правой руки и чуть сжал. Лололошка нервно сглотнул, постарался расслабиться, но не смог.  — Бежать с затёкшими мышцами будет… пиздец как непросто. Люциус чуть привстал и наклонился, протягивая руки за чужую спину. Ло почувствовал, как почти упавшая верёвка снова стянула запястья, и поёжился. На языке вертелась эпопея из трёхэтажного мата, но молчание — лучший способ играть на нервах.  — Лололошка, — голос вдруг стал тише и напряжённее, будто из загробного мира. По телу прошлись ледяные мурашки, пальцы одеревенели. — Пообещай мне не попадать в ситуации, где тебя будут связывать. Если тебе не повезёт наткнуться на профессионала… будет очень плохо. Живот скрутило, а к горлу подступила липкая тошнота.  — Я хочу понять, что такое «профессионал в связывании», — алкоголь снова ударил в голову и подарил мягкое чувство расслабленности.  — Тогда это не ко мне…  — О, не прибедняйся, — Лололошка закатил глаза и с предупреждением пнул парня в колено. — Давай признавайся, что случилось? Мало того, что сам не свой с утра, так ещё и ведёшь себя как чемпион мира по связыванию. Апломба у тебя больше, чем настоящих умений, да? — Пытаешься развести меня на эмоции? — В голосе заскользило тихой горечью, а не ядовитым сарказмом.  — Пытаюсь понять, почему ты гавкаешь, но не кусаешь. — Лололошка чуть расслабился и положил голову на плечо, не отнимая пронизывающего взгляда от Люциуса. — Причём с самой первой встречи. То до дома провожал, постоянно за курение ругал, как мальчишку, на ночь оставался и разговаривал по душам, то отнекивался, прикидывался спящим, что-то писал в своём дневнике и скрывал раны под кофтой…  Жёсткая верёвка вдруг ласково скользнула между рук. Ло почувствовал, как парень вяжет узел за узлом, поднимая их всё выше.  — Мы, вроде как, договорились не лезть в жизни друг друга. Или тебе так хочется получить следы моих укусов? — От тебя их в любом случае в разы приятнее получать, чем от других.  Одним неторопливым движением Люциус стянул верёвку, сжимая чужие предплечья вместе. Лололошка попытался напрячь мышцы, но парень навалился сверху, чуть надавил и поцеловал. Дыхание перехватило.  Когда Ло подался назад, беспомощно хватая  воздух ртом, Люциус остановился, медленно отстранился и упёрся в подлокотник дивана.  Сердце истошно ныло, к глазам подступили слёзы. Язык отсох, превратился в наждачку. Вместо сладости на губах осел привкус крови и пепела.  Если бы из чувств внутри можно было сделать коктейль, Люциус подавился при первом глотке. Настолько они горькие, невыносимо-противные и желанные.  Люциус — сказочный идиот, влюблённый в Ло настолько, что готов простить ему всё, если только услышит тихое «Я всё ещё люблю тебя» хотя бы раз. И это определённо болезнь, которую должен лечить опытный доктор. Но он как оправдывал своё поведение тем, что ненавидит больницы и выздоравливать не хочет, так и продолжает оправдывать до сих пор.  Желания становились с каждым днём всё примитивнее. Они начинались с обыкновенного совместного завтрака, а заканчивались тёплыми объятиями в постели. Не хотелось растрачивать драгоценные минуты на долгие походы по торговым центрам или бессмысленные прогулки паркам. Люциус больше ни в чём не нуждался, ведь рядом был Ло, и это спасало. Он тонул. Захлебывался собственным эгоизмом, задыхался от нехватки Лололошки внутри себя. Как и любой утопающий, ломал соломинку помощи, протянутую бережно и аккуратно. Он неосознанно тянул парня за собой, сжимая крепко руки и не дав глотнуть побольше воздуха. Они умрут вдвоем, если Люциус не отпустит его. Они опустятся на дно своей похоти и останутся там навсегда — отвергнутые, грешные и обреченные, если Люциус не отпустит… Но это то, чего так не хватало. Это то, что сводило его с ума в самых прекрасных снах. Оглядываясь назад, Люциус уверяет себя, что не станет грустить по нему. Просто потому, что Ло отдал всё своё тепло ему, не выгнал за порог, несмотря на подозрения, подставлял плечо, молча помогал и был невозмутимо рядом. Лололошка стал для него кусочком жизни, в то время как Люциус для него превратился в гибель… Сердце сдавило тисками.  Ло отчаянно напрягся, пытаясь ослабить давление верёвки на предплечья. Мышцы отозвались острой болью, и он тихо шикнул. Чуть выгнулся в спине, отвернулся и почти перестал дышать, как Люциус вернул ему воздух, отстранившись. Свободный конец верёвки повис где-то между лопаток, щекоча спину. — Если кто-нибудь свяжет тебя так, выбраться будет очень сложно. Лололошка фыркнул, поднял на него сверкающий яростью взгляд. Хотел было пнуть и продолжить словесную перепалку, лишь бы не ущемлять собственную гордость, но быстро передумал. Вдохнул, выдохнул и расслабился, слегка подаваясь вперёд. Пальцы Люциуса ласково погладили его по щеке. Затекающая мышца вдруг отозвалась гудящей волной напряжения. — Быть в этом положении опасно. Быть таким беззащитным — опасно… Ты в курсе?   Ло дёрнул ногой, пытаясь отогнать его в сторону. В ответ чужая голень жёстко припечатала его бёдра к дивану. — Ты сам попросил демонстрацию. А теперь хочешь сбежать?  Лололошка тихо выругался, выгнулся в пояснице, то ли подаваясь ближе, то ли отстраняясь. Люциус коротким движением обхватил его талию, помог подняться, и вскоре они поменялись местами. Узел ослаб и упал на пол мёртвой змеёй. Ло, разместившись на чужом торсе, чуть шире раздвинул для удобства ноги и начал разминать затёкшие конечности, пока Люциус по-птичьи склонил голову и наблюдал за ним так, как будто знал всю жизнь. С искренним восхищением и горечью, со скрытой любовью и ненавистью.  Так смотрят на тех, кто дорог по-настоящему.  Лололошка рвано выдохнул, упёрся руками в чужую грудь и облизнулся. Он чувствовал, как ходил по грани между реальностью и безумием, отчего по телу разливалась волна болезненного удовольствия.  Люциус осторожно погладил изгиб его талии, ища в бегающем взгляде отказ. В ответ получил короткий кивок. Сердце застряло в горле. Комната исчезла, и они оказались в вакууме. Музыка растворилась, свет погас, кроме тусклых гирлянд на стене и ёлке.  Кончики пальцев с наслаждением впились в чужие бёдра, оставляя на них полукруглые следы ногтей. Мстительно прищурившись, Лололошка хихикнул, упёрся руками в подлокотник дивана и медленно качнул бёдрами. Люциус задышал чаще, прикрыл глаза и запрокинул голову назад. Ло надавил бёдрами чуть сильнее, скользя вперёд и выгнулся в пояснице. Внутренности скрутило, по телу разлился свинцовый жар.  Люциус мягко надавил на прогнутую спину, заставляя прильнуть к нему всем телом, чуть приподнялся и свободной ладонью зарылся в непослушные волосы, чтобы притянуть для поцелуя. Лололошка прикусил губу и позволил коленям разъехаться в стороны.  На диване было мало места, отчего Люциус сел, заставил парня выпрямить ноги и обвить ими свой торс, положил одну руку на бедро, а вторую — между ног.  Всё внутри утихло. Как каждая буря имеет свойство заканчиваться, так и раны внутри могут затягиваться. Это долгий процесс, но со временем, когда Люциус освободится от мира, к которому не принадлежит, внутри у Ло останутся лишь затянувшиеся шрамы. Воспоминания начнут блекнуть и будут не столь тревожащими душу, как казалось раньше. Он будет вспоминать о своём «монстре» под кроватью так редко, как только сможет. Ведь он, как и любой человек, не хочет страдать…  «Даже если я отпущу тебя и решу жить своей жизнью, если встречу человека, которого смогу полюбить, который сделает меня счастливым, мои чувства к тебе не угаснут» — вдруг вспыхивает внутри фейерверком чужой, надломленный и сиплый, голос, прежде чем Люциус приходит в себя.  Лололошка тихо матерился, едва удерживал слёзы в узде, извивался в его руках и подавлял в себе желание укусить парня до крови. Секунда, и тело лопнуло на миллиард искринок. Мир перестал существовать.  Ло обвил чужую шею дрожащими руками, опустил голову и насильно прижал к себе, казалось, с намерением задушить.  Люциус послушно отдался и понял, что влюбился окончательно и бесповоротно.  Внутри проснулись немыслимые желания, сердце сломало рёбра, а их вакуум нагрелся до состояния раскалённых камней.  Люциус захотел жить вместе с Ло. Захотел двигаться вперёд, несмотря на препятствия и палки в колёсах, которые каждый раз оставляет жизнь, вместе с Ло. Захотел бороться до самого конца, протягивать руку, опаздывать на поезда, драться друг с другом и запираться в одиночестве, чтобы никто не увидел слёз, вместе с Ло. Захотел исполнить то, на что поставил себе крест тоже вместе с Ло. Напиться, потанцевать под дождём или на кухне, слепить снеговика, уехать далеко за город, чтобы никто не нашёл… потому что они всё ещё молоды, и совершать ошибки — это то, что им нужно делать.  Падать, вставать, опираться друг на друга, снова падать, кричать, рыдать, сдирать руки в кровь, но не сдаваться...  — Ты такой придурок, — вдруг хрипло шепнул Ло и с трудом расслабил плечи. Верёвка до сих пор противно тёрлась о кожу и раздражала. Люциус спохватился, быстро извинился и принялся медленно распутывать узлы. Когда верёвка упала на пол, его бережные пальцы медленно разминали чужие предплечья, отчего телу прокатывались волны тихой боли. Лололошка не поднимал головы, чуть рвано дышал и обжигал шею. По коже с каждым выдохом бегали колючие мурашки.  — Ты хоть понимаешь, насколько сильно влияешь на меня? — Люциус напрягся. Сердце остановилось, а когда Ло поднял всё-таки голову, вовсе сжалось в крохотную точку. — У меня все цели в жизни стёрлись, кроме той, чтобы узнать, почему мы с тобой встретились. Почему ты целуешь меня, идёшь на встречу, поддаёшься и ведёшь себя так… — Люциус видел слёзы в глазах. Он ждал, когда они польются тонкой струёй, и наблюдал, рассматривал парня так, как не должен был — с восхищением. Только сейчас смог заметить расстёгнутую багровую рубашку, безвкусный синий галстук и слегка опущенные джинсы. Люциус сглотнул, прикусил губу и вовремя подавил в себе болезненное осознание, что меньше, чем через сутки, лишится всего. — С тобой я начинаю чувствовать... с тобой с каждым разом, с каждым новым воспоминанием я начинаю чувствовать, что не могу дышать без тебя, — Люциус снова ухватился за мысль, что не видел ничего более прекрасного в жизни. — И это не астма. Мне никогда не ставили этот диагноз. Я просмотрел свою медицинскую карту. Сука, забрал её из больницы и посмотрел, — Ло замычал, опустил голову, проглатывая слова и рвущиеся наружу слёзы, и несильно ударил парня в плечо. — Там нет этого диагноза. Я, блять, задыхаюсь из-за тебя…  Его рвало на куски, хоть он этого и не показывал, ему сдавливало грудную клетку и саднит горло. Ло не хотел, чтобы Люциус видел его таким и жалел, приговаривая, что всё будет хорошо, что они обязательно справятся. Хотелось выпить, встретить Новый год и забыть этот позор.  Люциус обнял парня дрожащими руками, прижал к себе и поцеловал коротко в висок.  — На кой чёрт ты вообще свалился на мою голову?  — Не знаю…  — Я не просил никакого подарка…  Ло снова несильно ударил Люциуса в плечо и тихо всхлипнул, на что тот молча стерпел и подумал обо всём и ни о чём одновременно.  Лололошка был почти святым, верил в преданность одному человеку и не подпускал к себе других. Прекрасный собеседник, умный, соблазнительный, со сложным характером, который стоил того. Он задавал столько каверзных и хороших вопросов, что Люциус терялся. И не было в нём ничего особенного. Лололошка был обычным. Со своими страхами, растрепанный, в растянутой футболке или выглаженной рубашке, серьёзный, иногда слишком развязный,  Одинаково прекрасно смотрелся в домашней одежде и костюмах. Не особенный, просто казался таким нереальным. Люциус был полностью болен этим парнем. Лололошка был так далеко, что по ночам больше всего хотелось просто упасть в его объятья и забыть обо всем, укутаться в его душистые волосы и погрузиться в сон. От столь эгоистичных желаний мозг плавился, а разум вместе с сердцем сходили с ума. Хотелось писать ему самые длинные письма и откладывать в чёрный ящик, чтобы при встрече вручить лично, в знак верности, которой не должно быть. Глаза заболели от невыплаканных слёз, губы — от укусов. Их разделяли тысячи километров и миллион мыслей. Лололошка был таким взрослым для этого мира, но для Люциуса оказался ребёнком, которого хотелось обнимать каждую секунду.  Он абсолютно не знал его и каждый день разгадывал как трудный кроссворд. Ло был самой трудной загадкой; был самым жарким пламенем и самым холодным айсбергом. Люциус видел в парне столько красоты, сколько тот отрицал её в себе. Его побитое и испуганное сердце хотелось лечить всеми лекарствами мира. Хотелось  коснуться его души, и порою мне это удавалось, в такие моменты я чувствовал себя героем всех вместе взятых поэм. я любил её всем своим существом и ждал встречи с ней больше, чем смерти… — Может, завяжем на этот вечер с алкоголем?  Лололошка вдруг резко поднял голову, нахмурился и посмотрел на Люциуса с тихой яростью. Заметил испуг в глазах и замотал головой.  — Хочу напиться.  — Это, конечно, хорошо, но… — Я хочу напиться сегодня с тобой. Что конкретно не понятно?  — Всё понятно, извини.  Люциус заметно стушевался под чужими напором и упрямством, отвернулся и хотел было встать, но Ло развернул его к себе, обхватил ладонями щёки и поцеловал. Быстро, чувственно и невозможно мягко. Голова закружилась, и они снова потерялись  в пространстве, оказались в своём вакууме.  Лололошка старался не думать ни о чём, а Люциус снова подчёркивал, какой он особенный. Как какао с молоком или чай с малиной в холодный вечер; как второе одеяло в морозную ночь или книга, которую читаешь под шум дождя; как первое весеннее солнце после зимней спячки или как утренняя трава с росой…  «Мой… особенный.» 

***

— Я обожаю редкие слова, например, оксюмороны. Ты знаешь, что это значит?  — Нет. Вообще никогда не слышал.  — Оксюморон — это стилистическая фигура, соединяющая два противоположных по значению слова. Например, «оглушительная тишина», «белая ночь», «кисло-сладкий». Я уверен, что ты тоже можешь придумать оксюмороны.  — Грустная радость? — Предложил Люциус и с трудом сдержал пьяную улыбку.  — Скорее «тягостное счастье», — ответил Ло и допил залпом виски из горла. — Так, я понял, тогда… «живой мертвец». «Прошедшее будущее». «Страшная красота». Лололошка отложил бутылку, зевнул и вдруг забормотал, прижимаясь ближе: — Ты и я.  — Что? — Мы с тобой два человека, которые не имеют ничего общего, но нам интересно вместе проводить время. Мы — оксюморон. Люциус сглотнул и проигнорировал его слова. Между ними повисла отвратительно-приятная тишина. Над комнатой, украшенной яркими цветами, мелькали огоньки. Прерывали друг друга, сияя то ярче, то резко бледнея. Из громофона играла приятная музыка и пахло чем-то сладким, сытным и вкусным. Ёлка, украшенная всеми возможными игрушками, покорно занимала своё место в углу. На улице начинали греметь салюты, озаряющие полуночную тьму разными цветами. Они сбивали с пути падающий снег и игнорировали лёгкий ветерок.  Где-то там, за окном, пахло свежестью, хвоей и праздником. Цветными конфетти и шампанским с мандаринами…  Люциус хотел плеснуть себе в лицо самый горячий и кислый чай, чтобы смыть ядовитый румянец и перестать прокручивать одни и те же мысли несколько раз подряд.  «Ошибкаошибкаошибка…»  Лололошка лежал между его ног, прижимаясь спиной к груди, и показывал тонкие линии на запястье. Сегодня он снял перчатку и медленно водил кончиками пальцев вдоль шрамов. Размеренно, с интересом. Иногда надавливал, оставлял на коже красные пятна. Пытался содрать с белых линий невидимую корку, но быстро бросил это дело и залпом выпил остатки коньяка в стоящем рядом стакане. Молчал, ничего не рассказывал и, казалось, вслушивался в его короткие вдохи.  Шрамы Лололошки — это вовсе не уродливо. Те, кто оставил их, хотели, чтобы он думал так всю жизнь. Но он пришёл к согласию и возразил им. Лололошка считал все шрамы красивыми, несмотря на то что прятал их. Потому что у тех, кто умер однажды, шрамов не может быть. Шрам в его понимании означает: «Я выжил, сукины дети.» Люциус улыбнулся и с трудом сглотнул горькую слюну. Время напоминало засохшую жвачку: стало деревянным, почти не тянулось и отвалилось от задней части мира.  Оставило их наедине… Люциус задохнулся и напрягся, как насаженный на кол. Перевёл взгляд на ёлку и глупо улыбнулся, не замечая как Ло прижимался ближе. Ластился, как кот, или хотел раздавить. Сначала его ладонь казалась холодной и напряжённой, но потом пальцы потеплели и сплелись с чужими.  По телевизору началась речь президента.  Люциус считал последние минуты до наступление Нового года, а Лололошка едва держался в сознании — неумолимо клонило в сон.  Он уснул во время боя курантов.  Люциус досчитал до трёхсот, выключил телевизор, коротко поцеловал парня в висок и крепко стиснул в объятиях. Лололошка навсегда останется его болью. Болью, у которой были глаза удивительно-голубого цвета, серебряная серьга в ухе и льняная рубашка с серебряным отливом; которая была на вкус как вишневый ликёр с ванильным пломбиром; у которой были тёплые руки и голос, непослушные сожжённые волосы и красивые пальцы… Запомнить каждое мгновение рядом со своей болью — вот настоящая пытка, на которую Люциус обречён навсегда.