Ты

А как-то мы сидели на моей остановке долго-долго и разговаривали и разговаривали почти до полуночи и всё не хотели прерывать беседу, так она непринуждённо текла (хотя стоял студёный, но бесснежный ноябрь) и я уехала на последнем трамвае. А это пластиковое кафе, в котором после работы собирались исключительно автомеханики из соседних автомастерских, где кроме чая с сахаром, продавали только булочки и кофе без сахара? Тёплый сентябрь l'été indian, я повествую (именно так, с аллюзией к лучшим поэтам нашим), ты слушаешь, а солнце играет бликами на чайной ложечке. От железнодорожных ворот до каштанов - безмолвных свидетелей того, как я провожу время в раздумьях где же моя Родина? Город, где я родилась и куда приезжаю каждое лето или город, где я прожила всю жизнь? Тогда я выбирала первое, но для тебя выбор был ясен всегда: с твоей польско-грузинско-веспской кровью, тебя не тянуло ни на Север, ни на Юг, ни даже в Гданьск. Я ответственна за все эти умолчания, когда прошлое подёрнуто романтическим флёром и не хочется снова причинять (тебе и себе) боль. Это не линейное повествование, читатель, здесь ты не встречаешь привычных атрибутов жанра (ах, встречи-расстования) или фабулы (познакомились в таком-то году). Я пишу, аккуратно оплываю буйки - приметы времени. Я хочу, чтобы эта книга и ты в ней жили вечно. Иногда воспоминания и надежды (и даже планы - приметы настоящего) накатывают на меня и нет способности записать их все. А порою мне кажется, что нечего и писать и тогда я застреваю на лестничных пролётах прошлого. Бывают дни, когда с трудом могу выдавить из себя лишь пару строк, но заставляю себя продолжать, расписываюсь и потом даже бывает трудно остановиться. Как-то мы потеряли друг друга из виду после каникул, но как-то я позвонила тебе и услышала в трубке радость узнавания. "Как неожиданно!" - и я слышу как на заднем фоне ты отделываешься от навязчивых голосов и мы говорим, говорим, пока не мутнеет в сумерках этот день монохромной зимы. А звонки в институт, прогулка мимо Шиллера в крылатке (надпись 1945 года: "Не трогать, это свой"), единственный из двух памятников с надписью по-немецки, мимо стадиона Коха, мимо бывшей венерической лечебницы (первая пластическая операция и первый учебник по хирургии в мире), мимо серебристых елей в снова бесконечных разговоров (о чём? о чём? об Умберто Эко, атонической музыке и о том, что я больше в тебя не влюблена). Вдруг облегчение с твоей стороны: наконец-то! Что весьма оскорбило меня. Да, город был третьим в нашей компании (которая теперь толпа). Здесь невозможно быть обывателем (или горожанином), осмысляя себя в пространстве города. Не замечать его, не рефлексировать о нём, не интернизировать его невозможно. Einmal Preußer, immer Preußer. "Мы из Кёнига", написано на всех заборах. Калининградец выделяется везде дистиллированной речью (или отсутствием любого говора и чёткой литературностью словаря), белорусской интонацией, полонизмами, литовским юмором и немецкими привычками. И всегда уезжая в Россию скучает по морю, ибо море у него внутри.