…и сон оленьего солнца, казалось, навеки вечен.

Я боюсь позабыть твой смех

Я как преданный пёс

Когда чокнутый ливень смывает всех

Когда шумные грозы пугают всех

Я всё жду твои тёплые руки, жду, что меня заберёшь.

Элли на маковом поле – Ты везде

Видишь, тень скользит над водою?

Это самая страшная птица

В её имени мрак и забвение

В глазницах её пустота

Её пища — последний вдох

Но сколько бы ей не кружиться

Я всё равно не отдам тебя ей

Я тебя не отдам.

Fleur - Непобедимая армия.

13 Эдди вздрагивает, просыпаясь. Кажется, его кто-то звал. Но в палате пусто, лишь тени клубятся по углам. Всё тело онемело, он согнулся, положив голову на собственное плечо, навалившись на край больничной койки. И всё же, даже во сне, он не отпускал руки Бака. Прошло уже три дня с момента объявления неутешительных новостей. И все три дня он не мог в это поверить. Просто отказывался верить. Так не должно быть. Эдди пытался не думать, что решение об отключении от аппаратов, нужно принимать ему. Он не хотел ничего решать. Не сейчас и никогда. Он не хотел отпускать Бака. Ещё хотя бы месяц. Пара недель. Неделю. Еще хоть день, он рад провести здесь, держа живую руку, чувствуя под пальцами бьющийся пульс. В эти три дня Бака навестила почти вся пожарная часть. Что ж, новости распространяются быстро. Люди приходили и уходили, выражали соболезнования, приносили цветы и открытки. Будто Бака уже нет. Будто это уже похороны. Эдди молчал. Просто кивал и соглашался со всеми. Ему было нечего сказать им, тем, кто перестал верить. Он не перестал. Пока сердце Бака бьётся, он будет верить, что шанс есть. Сегодня Баку сняли швы со лба и щеки. Теперь под светлой щетиной красовались красные рубцы. Эдди хотелось провести по ним пальцами и стереть, словно краску. Или кетчуп. Или джем. Но под ладонями ощущались лишь жёсткие струпья. Мэдди принесла бритву, чтобы привести Бака в порядок, но расплакалась. Дрожащими руками, она отдала её Эдди, и поспешила домой, к дочери. Она словно разрывалась от желания быть с братом, и в то же время не могла видеть его на больничной койке. Эдди понимает, но сам не может отвести взгляд от любимого лица, боясь пропустить хоть малейшее движение, дрожание ресниц, хмурую складку на лбу, хоть что-то… Ничего. Никаких признаков пробуждения. После ухода Мэдди, он убирает бритву на комод у кровати, и больше к ней не прикасается. Эдди помнит, хоть и был ещё ребёнком, как его абуэла водила острым лезвием по ледяным щекам дедушки. Жёсткая щетина скрипела под её пальцами и несколько царапин рассекли мертвую кожу. Щёки Бака тёплые и мягкие, так что, он сам приведёт себя в порядок, когда проснётся. Эдди продолжает повторять про себя, что Бак очнётся. Вот-вот, скоро, совсем скоро, он откроет глаза и скажет, непременно, что-нибудь о его внешнем виде. Эдди так боится забыть, как сияют эти глаза, когда Бак смеётся. Или, когда увлечён чем-то настолько, что тараторит миллион слов в минуту. Он и сейчас слышит его голос в своей голове, говорящий, что всё будет хорошо. Эдди отчаянно хочет ему поверить. … 14 На следующий день Хэн буквально выталкивает его из палаты. Но Эдди не идёт домой. Кристофер в школе, и ему не хочется бродить в пустом доме. Вместо этого он едет в квартиру Бака. На улицах всё ещё висят жуткие украшения. Бумажные конфетти и летучие мыши забились в углы дорог, спасаясь от мётел уборщиков. На крыше какого-то магазина стоит огромная надувная тыква, ехидно усмехающаяся ему в лицо. Праздник прошёл, а он даже не заметил. Приготовленные костюмы так и пылятся в шкафу, забытые, а на окне лишь несколько бумажных приведений. Эдди чувствует себя самым ужасным отцом, забыв про любимый праздник сына, но Кристофер ни за что не стал бы праздновать без Бака. Как и вся семья. Бобби и Афина, по уже сложившейся традиции, собирались устроить барбекю, после похода за конфетами. Теперь, всё казалось бессмысленным. Бобби и сам был похож на привидение, даже костюм не нужен. Он приходил в любую свободную минуту, молясь и надеясь на чудо. Часами сидел в часовне больницы, перебирая пальцами каменные бусины. Все они надеялись на чудо. Все справлялись по-своему. Хлопок двери эхом прокатился по квартире. Так тихо. Окно распахнуто настежь и уличная пыль тонким слоем покрывает всё пространство. Кажется, будто прошли не две недели, а столетия. На одиноком кресле, посреди гостиной, лежит толстовка. Сейчас она была скорее серой, чем розовой. На полу шуршат опавшие листья. Все комнатные цветы погибли, высохли и разлетелись по ветру. О них просто забыли. Бак расстроится. Он очень любил своих зелёных питомцев. Эдди проводит ладонью по стенам, очерчивает пальцами рамки фотографий на полках, оставляет отпечатки на экране телевизора. Может, если он оставит хоть какой-то след, то сможет задержать этот день. Остановить часы и дать Баку ещё немного времени. Хоть каплю, совсем чуть-чуть… Взгляд упирается в чёрный экран. Пространство в отражении тёмное, мёртвое, пустое. Он и сам выглядит пустым. В раковине тарелка с засохшей овсянкой и грязная чашка. Бак обычно не оставляет посуду. Должно быть, он торопился в то утро. На светлой столешнице круглое пятно засохшей кофейной гущи, а на плите давно остывшая турка. Бак говорил ему тогда, кажется, целую вечность назад, но, на самом деле, это было только в июле. Разразился целой лекцией на тему неэкологичности кофеварок и вкуса настоящего кофе. С тех пор он варит кофе сам, в медной красивой турке, с рельефными узорами по кругу. Он и Эдди купил такую же. И варил в ней кофе каждое утро, когда оставался на ночь. Если заглянуть внутрь, увидит ли он будущее в бурых разводах кофе? Эдди не верит в магию, но боится смотреть. Сейчас всё, что раньше не имело смысла, звучит важно. Все приметы, знаки и подсказки Вселенной, видятся надеждой, маленькой и тусклой, но, всё же, надеждой. Но, он боится увидеть собственные страхи и отчаянье. На мгновение, Эдди представляет это. Мир без Бака. Как может существовать мир без Бака? Как он сам может существовать без Бака? Это кажется невозможным. Но, всё останется, как прежде. Земля не остановится, солнце не погаснет, жизнь вокруг продолжится. По крайней мере, для других. Он будет ходить на работу, спасать людей и снимать кошек с деревьев. Сможет ли он вообще вернуться к работе? Крис будет ходить в школу, потом поступит в колледж, затем в университет. Или не поступит. Эдди не знает, вдруг, его сын решит пойти по другому пути? Всё, что угодно, если это сделает его счастливым. Бак бы знал, что делать, он мог бы посоветовать… Останется ли у Эдди хоть что-то от его лучшего друга? Толстовки, рубашки и штаны, забытые когда-то давно, будут лежать в его шкафу, нетронутые, покрываясь слоем пыли с каждым днём всё больше. Его любимая кружка навсегда останется стоять на полке, и никто так и не осмелится к ней прикоснуться. Из лофта всё заберёт Мэдди. Квартира опустеет, и сюда приедут другие люди. Они заполнят пространство своими вещами, запахами, настроением, звуками. Всё будет другое. И никто не будет знать, что, раньше, там жил Бак. Ничего не останется, что бы напоминало о нём. Внезапная мысль о том, что он снова станет вдовцом, кажется абсурдной. Но, так и есть. Даже если их брак не был настоящим, в рамках закона, он вполне реальный. И по документам он потерял мужа. Муж. Такое громкое слово, звучит очень тихо в пустой кухне. Эдди не осмеливался произносить его раньше, и не произносит сейчас, будто боясь спугнуть удачу. Или же, наоборот - боясь навлечь гнев божий. Если это действительно кара небесная, то пусть она обрушится на Эдди. Пожалуйста, пусть Бак выживет, и поправится, и будет жить долго и счастливо. Если кто-то должен умереть, Эдди готов сделать это. Он бы без раздумий поменялся с Баком местами, если бы это могло его вернуть. Эдди не боится смерти. Он боится лишь жизни без своего сердца. Эдди не должен так думать. Эдди не хочет так думать. Бак жив и борется, чтобы вернуться. Он любит свою семью и ни за что не бросил бы их. Вот только, Эдди как никто другой знает, что, порой, любви недостаточно, чтобы остаться. Колени ударяются о пол с громким стуком, но Эдди этого не чувствует. Он не чувствует ничего, кажется, уже целую вечность. Зрение по краям размылось, стены, шкафы, лестница – всё покрыто туманом. Пальцы онемели, горячие слёзы обжигают щёки, а в груди нарастает громкий крик. Но из горла вырывается лишь жалкий скулёж. Эдди чувствует себя собакой. Маленьким щенком, которого оставили на вокзале одного, дав в зубы поводок и приказав ждать, зная, что никогда не вернутся. Вокруг гудят поезда, бегут люди, грохочут чемоданы, а он всё сидит и ждёт. Отчаянно и преданно, не понимая, что ждать уже некого. Он остался один. Эдди не слышит сам себя, бесконечно повторяя молитвы. Здесь, на холодном полу пустой квартиры, тихий шёпот звучит громче, чем громогласное пение в церкви. «Пожалуйста, пожалуйста, Господи, не забирай его. Дай ему ещё один шанс. Мне. Нам. Дай нам ещё один шанс. Пожалуйста, спаси его, пусть он очнётся. Молю тебя, Господи, не забирай его, не сейчас, пожалуйста. Забери лучше меня, если так нужно, лучше я, чем он…» Мольбы рассыпались по ветру, перемежаясь с рыданиями и воем. Он согнулся стоя на коленях, свернулся в клубок, спрятав лицо в ладонях, уткнувшись в пол, и не слышал ничего и никого. Он молился, бесконечно повторяя одно и то же. Молился так, как не молился никогда, даже лёжа в окопах, в грязи, на другом краю земли. Тогда он молился только за себя, да и то, уже не особо верил в это. За себя он так не боялся. Гроза, что собиралась и ходила кругами последние дни, наконец разразилась грохотом и воем. Крупные капли забарабанили по балкону и окнам, залетали с ветром и оседали на ледяном паркете. Листья, подхваченные сквозняком, кружили вокруг. Эдди заснул, не замечая ни холода, ни шума, истощённый и замученный собственным отчаянием. Проснулся он много позже, за окном горели фонари и ни единой звезды не освещало неба. Разогнуть руки и ноги получилось не сразу, поэтому в больницу он вернулся лишь через час. Кристофер спал, едва помещаясь, на самом краю больничной койки Бака, крепко держа его здоровую руку. Мэдди дремала на кресле рядом. Эдди вытер глаза грязно розовыми рукавами не своей толстовки, и устроился на стуле с другой стороны. Ночь будет долгой. . 16 - Кристофер, тебе не нравится омлет? – голос Карлы звучал нежно. Эдди не видел её лица, прячась за дверью, словно вор, но мог отчётливо представить её обеспокоенный взгляд. Под этим взглядом он всегда чувствовал себя ребёнком. - Я не голоден. – звон вилки по тарелке казался таким же печальным и тихим, как и голос его сына. Всё ещё держась за ручку двери, он не решался войти. Этот разговор явно не для него. - Тебе потребуются силы сегодня, на контрольной по математике. Да, и, на других уроках тоже, а до обеда ещё далеко. Может, всё же съешь хоть половину? В последнее время он сам едва ли мог есть нормально, так что не смел упрекать сына в плохом аппетите. Но, Карла права, ему нужны силы на предстоящий день. - Он ведь не проснётся, да? – Эдди ожидает услышать всхлипы и плач, но голос Кристофера твёрд и решителен. Словно, он уже всё понял сам, но хочет услышать подтверждение. Или опровержение. – Только честно скажи. Я уже не маленький. Я вижу, как все смотрят на Бака, я видел, как папа плачет. И я слышал, как тётя Хэн сказала, что им нужно будет внимательно присматривать за папой после похорон. На последнем слове его голос всё же дрогнул от подступающих эмоций. Эдди закусил собственное запястье до боли, лишь бы не издать ни звука, и продолжил стоять под дверью собственной кухни. - Я не буду врать тебе, Крис. Да, прогноз действительно не утешительный и всё может закончится плохо. Но, я хочу сказать тебе, что Бак жив и дышит, и пока это так, надежда всегда остаётся. – рыдания заполнили кухню, и Эдди лишь сполз по стене вниз и сам сжался в клубочек. Он слышал успокаивающий шёпот Карлы, мог представить, как она держит Криса в объятиях и утешающе гладит по спине. Не решаясь нарушить тишину, он медленно поднялся и прокрался в ванну, откуда вышел пять минут назад. … - Знаешь, мы не хотели затевать этот разговор сейчас. Хэн отговаривала меня, сказала, что лучше будет поговорить, когда Бак очнётся, но всё же… - Чимни пришёл после смены, принеся с собой пиццу и салат. Они молчали все сорок минут, пока ужинали, но, видимо, терпение кончилось. – Когда вы успели? Никто же даже не заметил, всё было как обычно! А потом вдруг оказывается, что вы поженились и никому не сказали! Чимни старается не повышать голос, но визгливые нотки проскальзывают даже в шёпоте. Эдди так хочет рассказать всё. Хочет поделиться хоть с кем-нибудь своими переживаниями. Хочет объяснить, что, всё это - огромное недоразумение, которое окружающие считают правдой, а он отчаянно хочет, чтобы правдой всё и оказалось. Но, Эдди молчит. Язык прилип к нёбу и отказывается двигаться. Пальцы его, как и всегда в последние дни, покоятся на запястье Бака, и тихий стук сердца успокаивает. Хэн написала, что будет через 10 минут, но она вряд ли спасёт его от этого разговора. Скорее, сама присоединится к допросу. - Что ты хочешь узнать, Чим? Подробности нашего брака? Мы этого не планировали, просто так получилось. – усталость в его голосе смягчает строгий взгляд друга, но он всё так же ждёт ответа. - Мне не нужны никакие интимные подробности, спасибо, – лицо его сморщилось, как от лимона, и Эдди невольно улыбнулся. – Просто, скажи хотя бы дату. И, как вам удалось скрывать всё столько времени? Он не уточняет сколько - это его «столько», но явно подразумевает долгое время, хотя Эдди ещё не назвал даты. - Мы поженились в июле. И мы ничего не скрывали, просто не говорили, – невольное желание подразнить Чима о его невнимательности, затихает сразу же, как только он смотрит на лицо Бака. Синяки уже почти сошли, лишь легкие жёлтые пятна выдавали их присутствие. - В июле!? Вы поженились раньше нас и молчали!? – Чим кажется действительно оскорблённым этим заявлением. В глазах его сверкает праведное возмущение. Ещё немного, и он начнёт расхаживать по палате, яростно махая руками и причитая о несправедливости своих друзей. Он всегда был склонен к драматизму. Эдди представляет, как бы этот разговор мог происходить в другой ситуации. Перед глазами мелькает озорная улыбка и ясные голубые глаза. Бак бы наверняка высказался, театрально приложив руку к сердцу, о том, как обижен невнимательностью своего зятя, и что «всё ведь было так очевидно!». И за это получил бы от Чима подушкой по лицу. Тёплый смех Бака отчётливо звучит в его ушах, и он не может не улыбнуться. Бобби бы просто с нежностью наблюдал за ними, готовя что-то очень вкусное на кухне. А Хэн, несомненно, скажет, что всё всегда знала. - О чём молчали? - Хэн появляется в дверях, уставшая и сонная. Она заехала домой после смены, но времени отдохнуть у неё не было. - Эти двое поженились раньше нас, в июле! И никому не сказали! - В июле? Когда вы успели?! – Хэн казалась такой же возмущённой. - Так получилось. Мы не планировали сбегать и скрывать, всё просто произошло спонтанно. - Эдди подавил усталый вздох. Его друзья имеют право знать, и его тошнит от необходимости врать им, но и правды сказать он не может. – 23 июля. Если вам нужна точная дата. Язык жжёт от откровенной лжи, но он нарочно называет дату за неделю до мальчишника. Если бы он промолчал, то Хэн, он уверен, сделала бы свои выводы. - Чтоб ты знал, - Чим грозно указывает на него пальцем, - когда Бак очнётся, я требую официальной церемонии и мальчишника. Нельзя скрывать такие вещи от семьи! Хэн согласно кивает и достаёт телефон. Может, хочет рассказать сразу всё Карен, или уже планирует вечеринку, Эдди не знает. Он думает над тирадой Чимни и слово «когда» звенит в его голове. Когда… что ж, он надеется, что это действительно «когда», а не «если». За последние недели он, кажется, выплакал столько слёз, сколько не плакал за всю жизнь. Сейчас, в обсуждении прошлой и предстоящей свадьбы, он почти ожидает, что снова заплачет. В животе скручивается страх и волнение будущего, но он лишь устало прикрывает сухие глаза. - Когда вы начали встречаться? И почему мы не заметили? Я не могла не заметить, я всегда всё замечаю. – Хэн утаскивает кусок пиццы и тихо ругается, когда жирная салями плюхается ей на брюки. Это правда – Хэн всегда всё замечает. Но в этот раз они как-то смогли остаться вне поля её внимания. Возможно, это от того, что все были заняты своими делами. Они с Карен уже давно готовятся усыновить второго ребёнка, и всё их внимание направленно на улаживание всяких бюрократических вопросов. Чим и Мэдди заняты собственной семьёй. Бобби зашивался на работе, стараясь прикрыть все смены из-за нехватки людей и, к тому же, они с Афиной планировали свой медовый месяц. Все были просто слишком заняты последние месяцы. - Эм… не знаю. Это как-то само собой получилось. – фраза больше похожа на вопрос, чем утверждение. «Врун! Врун! Врун!» - набатом звучит в голове. Руку, сжимающую ладонь Бака, жжёт напоминанием, что он едва ли имеет на это право. Дёрнувшись, он прячет лицо в ладонях и опускает голову, упираясь локтями в колени. Так легче говорить, когда не видишь ожидающих взглядов друзей. Наверное, он выглядит совсем отчаянно, что Хэн даже гладит его по плечу. Но он не плачет, не сейчас, не при них. Сколько бы терапии не было в его жизни, страх показать свою слабость окружающим всё так же сжимает его внутренности. - Как ты можешь не знать? - Просто… ну… всё как-то естественно произошло. Словно всегда так было. Незаметно даже. – Это, как ни странно, правда. Они всегда были близки, гораздо ближе, чем просто лучшие друзья. Их часто принимали за пару незнакомцы, часто говорили, какая они очаровательная семья в зоопарке. Или на пляже. Или в магазине. Они с Баком были партнёрами во всём, и, видимо, поэтому, никто из их друзей и коллег не удивился, что они поженились. Всех удивляла только чрезмерная скрытность. – Наверное, где-то в январе или около того. - Будь вы просто незнакомцами, я бы сказала, что полгода слишком мало для свадьбы, но вы были вместе годами, даже не осознавая этого. И кстати! – она оборачивается к Чиму с самым самодовольным видом. – Деньги на бочку, я выиграла! - Эй, мы не ставили на свадьбу. Только на предложение руки и сердца. И мы всё ещё не знаем, кто его сделал! Ожидающие взгляды поворачиваются к нему и Эдди почти готов запаниковать. Слишком много слов и оправданий крутятся на языке, готовые сорваться в неподходящий момент. Он не помнит, кто из них сделал предложение, поэтому любой ответ считается не правдой. Звонок телефона спасает его от дальнейшей лжи. Кристофер не спрашивает о состоянии Бака. После сегодняшнего утра он вообще не произнёс ни слова ни о больнице, ни о чём-либо другом. Но сейчас он просто желает спокойной ночи и передаёт трубку Пепе. Эдди разрывается между желанием быть рядом со своим ребёнком и не желанием покидать Бака. Возможно, у них осталось всего несколько дней вместе. Он знает, что ему придётся его отпустить. Когда-нибудь, всё же, придётся. Бак бы не хотел такой жизни. Лежать, словно овощ, без возможности даже попрощаться. Они говорили об этом, однажды, очень давно. После взрыва грузовика Бак признался, что не хочет, чтобы его семья жила в вечном ожидании. Если бы такое случилось, он бы предпочёл дать им двигаться дальше, жить своей жизнью. Эдди согласился с ним тогда, конечно, он тоже не хотел бы задерживать своих любимых. Но, сейчас, он не понимал, как он может отпустить своего лучшего друга. Партнёра. Мужа. Любовь всей своей жизни. Эдди сомневался, что когда-нибудь сможет полюбить кого-то ещё. Бак поселился в его сердце давно, зашил и собрал его по кусочкам, закрыл все дыры и прочно обустроился в нём. И выселить его оттуда невозможно. Все вокруг только и говорили о том, что будет, когда Бак очнётся. О свадьбе, отпуске, дне благодарения, Рождестве. Все словно притворялись, глядя ему в глаза, хотя сами уже и не надеялись. Мог ли он их винить? Нет, ни за что. Против холодных фактов врачей, им было нечего предъявить. После разговора он стоял под дверью палаты, медленно дыша и слушая. - Мэдди сама на себя не похожа. Взяла все дополнительные смены, какие ей позволили. А дома не спускает Джи Юн с рук. Даже готовит с ней. – Чимни говорит тихо, но слова его полны горечи и боли. – Словно она пытается отвлечься и забыться. Отдать себя работе и дочери, раз уж не может позаботиться о брате. О себе Чим не говорит, хотя Бак его брат также, как и брат Мэдди. И он, без сомнений, выглядит не лучше своей жены. У него мешки под глазами, обкусанные ногти и куча новых седых волос. За последние две недели все они постарели на добрую сотню лет. - Эй, Бак. Ты слышал это? Думаю, пора бы тебе просыпаться. – Хэн шептала ласково, так, как могла бы говорить с ребёнком, пытаясь успокоить и объяснить. Эдди не видел её за закрытыми жалюзи, но мог точно представить, как нежно она проводит ладонью по щеке Бака. – Знаешь, нам без тебя здесь никак не обойтись. Твоя сестра, твой муж и сын… и все мы… мы твоя семья, и ты нам нужен. Так что, давай, просыпайся поскорее. Подслушивать нехорошо, но он уже второй раз за день нарушает собственные правила. Эдди просто не может войти сейчас в палату. Ему нужно собраться с мыслями, придумать, что ответить на вопрос о предложении. И он также не хочет нарушать тихий разговор. Ноги сами несут его по бесконечным коридорам всё дальше и дальше. Во внутреннем дворе больницы тихо, лишь пара пациентов на колясках сидят вдалеке. Эдди садится на скамейку и достаёт телефон. На мгновение он забывает и набирает номер Бака. Ему хочется поговорить с кем-нибудь. Точнее, хочется поговорить со своим лучшим другом. Хочется рассказать, как больно ему от невозможности утешить сына, как плохо от невозможности помочь семье. Бак бы понял его. Он бы знал, что сделать или сказать. А если и нет, то придумал бы на ходу. И он бы точно смог утешить Кристофера. Записанный голос Бака в автоответчике звучит бодро и весело. «Вы позвонили Эвану Бакли. Сейчас я не могу ответить на звонок, потому что вбегаю в горящие здания и спасаю жизни, но вы знаете что делать!» - Привет, Бак. Я… я не знаю, зачем я звоню тебе, когда ты лежишь с трубкой во рту и точно не можешь ответить. Но, наверное, я просто хотел сказать… - он запинается и проглатывает слова. Стоит ли говорить всё сейчас? Бак этого не услышит, не сможет взять телефон и увидеть кучу пропущенных вызовов. Он никогда не узнает. Но, может быть, другого шанса признаться вслух у него не будет. – Сказать спасибо, за то, что ты есть в моей жизни. Ты мой лучший друг, партнёр и… муж. И, несмотря на то, что это решение было спонтанным и глупым, я не жалею о нём. Никогда не пожалею. Ты лучшее, что случилось со мной за последние годы, и я не смел и надеяться, что когда-нибудь назову тебя своим. Я всё ещё не могу этого сказать, но очень хочу. Хочу, чтобы это всё было правдой. Хочу называть тебя своим мужем до конца наших дней. Хочу, чтобы ты стал отцом Кристофера, хотя ты уже его отец, но я имею ввиду официально. Хочу, чтобы мы жили вместе, всей семьёй. Хочу ещё детей. И кошку, или собаку, или хомяка. Или даже ящерицу, если захочешь. Или улиток. Я видел, как ты смотрел на них в тот раз, в зоомагазине. – предательский всхлип разрывает горло и голос дрожит от эмоций. Он не может вдохнуть, замолкает, кажется, на целую минуту. В голове всё перемешалось в кашу. Ему столько нужно ещё сказать, он мог бы написать целую книгу. О любви и сожалениях, страхе и радости, боли и счастье, что они пережили. - Если… нет. Когда ты проснёшься, я скажу тебе вслух. Но я не буду произносить этого сейчас. Я… Пронзительный писк прерывает его на середине. Время закончилось. … Чимни уходит домой, говоря, что не хочет оставлять Мэдди одну. Хэн остаётся ещё на пару часов, но ближе к одиннадцати тоже уезжает. Эдди забирается на кресло с ногами, обнимает колени и ждёт. Ждёт всю ночь не смыкая глаз. Все его друзья дома, со своей семьёй, у всех своя жизнь. Он не винит их, нет, вовсе нет. Но он не может не задуматься о том, что же будет после. Он останется один. Снова. Конечно у него есть Кристофер, и Пепа, и Абуэла. И пожарная семья будет рядом. Но это не то. В голове проносятся воспоминания последних лет. С тех пор, как они с Крисом переехали в Лос-Анджелес, они никогда не были одни. После случая с гранатой в ноге и взрыва скорой, Бак всегда был рядом. Стоило только протянуть руку, позвонить или написать, и Бак сразу оказывался тут же. Он был рядом, когда погибла Шеннон, помогал по дому, готовил и убирал, утешал и отгонял кошмары. Он был рядом, даже будучи прикованным к постели со сломанной ногой. Просто одно его присутствие и участливый взгляд помогали. Он был рядом после того, как Эдди выбрался из колодца и не отходил от него ни на шаг ещё недели три. Кошмары, в которых он так и не выбрался, и остался похороненным заживо, отгоняли нежные руки и ласковый голос. А, позже, эти же руки, залитые кровью, не отпускали его до самой больницы. Эдди помнит, как Бак шептал и молил его остаться, не закрывать глаза и, ему кажется, что только это его и спасло. В тот момент, лёжа на залитой солнцем улице, он думал, что это конец. И тогда же он понял, как счастлив, что последним, что он увидит, будет лицо его лучшего друга. Осознал эти мысли он многими месяцами позже. Бак менял ему повязки и терпел скверное настроение, когда единственное, чего хотел Эдди, это послать всех к чёрту и отгрызть себе руку. Он возил его на терапию и обнимал после. Готовил его любимые блюда и заботился о Кристофере. Самый плохой день становился лучше, стоило Баку улыбнуться. Он был солнечным светом, твёрдой землёй под ногами и свежим ветром. Он был всем… Эдди не думает, что справится без Бака. Он даже не думает, что сможет вернуться к работе. Вероятнее всего, он снова устроится в диспетчерскую. Или куда-нибудь ещё. Наверное, если бы не Крис, то он бы уехал из Лос-Анджелеса. Куда-нибудь подальше от воспоминаний и боли. Но он бы не забыл. Ни за что на свете он не сможет забыть Бака. . К утру Эдди всё же удалось задремать не глубоким сном. Он всё ещё слышит ровное гудение аппаратов и мерный писк, но как-то глухо, будто под толщей воды. И в этот момент, сквозь туман сна, он чувствует движение руки в своей ладони и тихий кашель. - Бак?! Бак! Эван! – голос срывается, но он старается не кричать. Вскакивает, сразу же нажимая кнопку вызова врача. – Ну же, давай. Проснись, пожалуйста… ты в порядке, Бак. Теперь всё в порядке. Бак хмурится, вертит головой, пытается дышать сам, но давится от трубки аппарата ИВЛ во рту. Пальцы его судорожно сжимают ладонь Эдди, словно он боится, что тот исчезнет. Напрасно. Эдди теперь ни за что не уйдёт. Он не оставит Бака никогда, пока тот сам об этом не попросит. Врываются врачи и медсёстры, оттесняя его назад, заставляя выйти в коридор. Теперь он может лишь наблюдать через окно. Сон. Это может быть сон. Эдди с силой щипает себя за руку, впивается ногтями оставляя красные следы, чтобы убедится, что точно не спит. - Я же говорила, всё будет хорошо, – нежный голос, что кажется смутно знакомым, звучит за спиной. – Я знала, что всё будет хорошо. Точно, эта та сочувствующая медсестра, что успокаивала его. Эдди оборачивается. Только сейчас он действительно смотрит на неё. Светлые волосы собраны в пучок, а голубые глаза светятся нежностью. Пухлое, почти детское, лицо, обрамляет удлинённая чёлка. В руках её два стаканчика кофе с молоком из кофейного автомата. А на бейджике крупными буквами написано имя – Шеннон К. Эдди хочет рассмеяться. Чувствует, как сердце скачет в груди, ликует, рыдает от счастья. В ушах звенит, и он едва ли слышит, что происходит вокруг. Ледяной воздух застревает в лёгких, не давая говорить. Он не верит в магию, знаки, Вселенную и даже Бога, но это совпадение не может быть случайным. Дрожащими руками он берёт бумажный стаканчик и чувствует, как по щекам катятся слёзы. Эдди смотрит на неё почти благоговейно, и думает, что она совсем не похожа на его Шеннон. Ни внешностью, ни тихим голосом. Но взгляд её так же мягок. Всё это кажется огромной шуткой, Вселенским знаком, невероятным переплетением событий. Бак бы точно сказал, что это голос Вселенной. «Спасибо» - всё что он может прошептать, не зная, благодарит ли её за кофе, за веру или за случившееся чудо. Первой он звонит Пепе и Крису, и не может остановить слёзы и смех, слыша в трубке ликующий крик сына. Затем Мэдди, и с ней они плачут вместе. На заднем фоне Чимни радостно танцует с Джи на руках. Потом он записывает заикающееся голосовое в общий чат. Через полчаса ему разрешают войти. Бак спит, просто спит и дышит сам. В носу у него лишь пластиковая канюля. Врач сказал, что он будет просыпаться и засыпать ещё несколько раз, прежде чем очнётся окончательно. Скорее всего, он будет спать ещё пару дней. Это ничего, всё нормально. Эдди готов подождать ещё немного. Ещё через полчаса в палату врывается Мэдди, а за ней, почти бегом, спешат Крис и Пепа. Ей нужно быть на смене сегодня, поэтому она лишь нежно обнимает брата, целует в лоб и уходит, обещая вернуться вечером. Крис же уходить отказывается. Он устраивается за маленьким столиком с карандашами и нереальным количеством блёсток и наклеек. Эдди думает, что это будет самая грандиозная открытка из всех. В течение дня Бак просыпается снова несколько раз, морщится, силясь отрыть глаза и ворочается, но отключается раньше, чем успевает что-либо осознать. Эдди уговаривает сына пойти спать домой, обещая, что он может прийти завтра утром, а сам остаётся ждать. Следующие три дня похожи на первые, за исключением того, что теперь он уверен, что всё будет хорошо. Врачи приходят и уходят, делают какие-то тесты и собирают анализы. Лица друзей и семьи светлеют, они приходят в каждую свободную минуту, принося с собой цветы, шары и еду. Бак приходит в себя лишь на несколько минут через каждые несколько часов, и не может произнести ни слова. Эдди подносит стакан воды с соломинкой к его губам и утешающе шепчет, что всё в порядке. Теперь, всё действительно в порядке. Полностью просыпается он на 21 день. На часах уже давно за полночь, Мэдди и Бобби ушли раньше, когда закончились часы посещений. Остался только Эдди. - Э… Эд-ди, – голос его похож на шуршание гравия под ногами. Эдди вскакивает, чуть не роняет стул и спотыкается о собственные ноги. Он не может перестать улыбаться и шептать, что всё хорошо, не зная, успокаивает ли он Бака или самого себя. Наконец-то он слышит этот родной голос. Три недели тянулись словно три года, и он уже успел позабыть, как же любит слушать Бака. Теперь, он больше никогда не будет воспринимать все их разговоры как должное. Каждое слово – это чудо, на которое он не смел и надеяться. - Привет, Бак. – он шепчет, нежно проводит по взъерошенным кудрям и не может насмотреться. - Т-ты п-пла-чешь, - Бак силится поднять руку, зажатую в ладони Эдди, но может лишь слегка пошевелить пальцами. Эдди сам прикладывает его ладонь к собственной щеке и всхлипывает, задыхаясь от счастья, даже не пытаясь остановить слёзы. - Конечно, я плачу, дурачина. Это от счастья. Я думал, что потерял тебя, думал, что больше никогда не смогу с тобой поговорить, не услышу твой голос и смех. – последнее слово прерывается новым всхлипом. Бак пока не может двигаться, и даже говорит с трудом, заикаясь. Это нормально, доктор говорил, что восстановление будет долгим. Ничего, они со всем справятся. - Ч-что с-сл-случ-ч… Бак кашляет, и морщится от боли в груди, пытается прижать вторую руку, не осознавая пока, что она всё ещё в гипсе. - Что случилось? А ты не помнишь? – Бак лишь качает головой. – Ты попал в аварию. Грузовик пролетел на красный и снес твой джип. Ты… у тебя остановилось сердце. Почти на пять минут. И ты… - говорить становится трудно. Всё ещё кажется нереальным, слишком чудесным, чтобы быть правдой. Всё кажется сном и если он скажет вслух, то всё рухнет. И окажется, что Бак так и не очнулся. Эдди крепче прижимает ладонь к своей щеке, словно напоминание о том, что всё это правда. – Ты был в коме три недели, Бак. Врачи говорили, что шансов нет, что ты не проснёшься. На этот раз, он плачет от воспоминаний о пережитом. - Иди с-сю-да. – Бак силится притянуть его за руку к себе, и Эдди поддаётся. Наклоняется ближе, обнимает, стараясь не давить на сломанные рёбра, закрывает собой от всего мира, ото всех опасностей и горя. Будь его воля, он бы никогда его не отпустил. - Не уходи. - Нет. Нет, ни за что, я не уйду. Я буду рядом, не волнуйся. Вскоре, Бак снова засыпает, а Эдди исполняет своё обещание. Он придвигается ближе на стуле и почти ложится, обнимая Бака. Он чувствует руку на своих плечах и нежные пальцы, что запутались в его волосах. Теперь он может спать спокойно.