Twist

💍💍💍

He got flat baby

Он прокололся, детка,

Kick in the back baby

Удар в спину, детка,

A heart attack baby

Сердечный приступ, детка,

I need your body

Мне нужно твоё тело…

💍💍💍

Джина вышла из квартиры Хенджина явно уверенно, как будто всё уже случилось, словно Феликс уже пропал, и все встало на свои места, стало как прежде. Феликс же так и остался сидеть на диване. Тишина окутала комнату, как вата, как… нежный саван. Ли не чувствовал, как быстро бьется сердце, как дрожат длинные ресницы, как на пушистый ковер падают соленые капельки. Казалось, даже воздух застыл… он не мог даже дышать нормально. Он не кричал. По крайней мере, физически, ведь глубоко внутри все рвалось по швам стремительно быстро. Хенджин был женат… Женат, господи… Омега просто сидел обессилено, упираясь ладонями в худые колени, как будто только так можно было сохранить равновесие. Только так можно было не закричать в голос и зарыдать. Ему казалось, если он шевельнётся, то просто-напросто рухнет. Не снаружи, нет. Внутри. Он не мог позволить себе такое даже в одиночестве. Глаза спешно бегали по белоснежным стенам. Стены были немыми. Молчали даже те уголки, что недавно знали прикосновения, где в утреннем свете отражалась тень от руки Хёнджина. Словно всё это было не с ним… Было сном… Феликс сидел так бесчисленнее количество времени. Он не знал, сколько прошло времени. Может, час… может, два… или вообще целая вечность. Ли поднялся неожиданно даже для самого себя. Сделал он это больше механически. Медленным шагом пошёл на кухню. Выпил воду из-под крана — жадно, будто бы тело надеялось, что жидкость смоет всё. Не смыла… И тогда Феликс со слезами на глазах всё же открыл злосчастную сумку вместо чемодана – вещей у него и так было катастрофически мало – и начал лихорадочно, дрожащими руками, складывать вещи. Казалось, что даже сама молния скрежетала в унисон его разбитому сердцу, словно насмехаясь над его поспешностью и беспомощностью. Ли лишь глубоко вдохнул кислород в легкие и продолжил начатое. Он и так еле держался на ногах, но явно не собирался останавливаться. В голове у него кружились тысячи мыслей, но все они тонули в одной горькой: как мог Хенджин, тот самый Хенджин, кому он безоговорочно доверился, предать его так безжалостно? Словно усмехаясь… Каждое движение было сродни шагу по минному полю. Вот рубашка, которую омега наспех сложил; в этой рубашке Ли когда-то сидел напротив него в гостиной, нервно теребя край рукава и стесняясь признаться, что никогда прежде не чувствовал себя так спокойно рядом с кем-то. Да даже с семьей такого не было… Феликс поверил в счастье, и все разбилось вдребезги вновь.. Омега шмыгнул носом и продолжил складывать вещи дальше в сумку. Как только закончил с футболками, рубашкой и кофтой, взялся за носки. Если так посмотреть, это же просто мелочь, но, даже несмотря на это, его сердце всё равно вздрогнуло. Эти носки Хенджин стягивал с его ног еще прошлой ночью, а теперь…. Ли бросил носки в сумку и направился в ванную комнату. Зубная щётка. Он поймал себя на том, что держит её чуть дольше, чем нужно. Сколько утренних улыбок, сонных поцелуев… и тихого бурчания… теперь всё это казалось издёвкой. Он направился к прикроватной тумбочке, стараясь не смотреть на смятые простыни и подушки. Но взгляд всё равно зацепился. Вчерашняя ночь ещё стояла в воздухе — тепло тел, дыхание, обрывки слов, сказанных в темноте. Слов, которым он верил. Хенджин признавался ему в любви, говорил, что всегда будет рядом, защитит его сердце, но сам же ранил сильнее всех. Рука предательски задрожала, когда он взял зарядку для телефона. В памяти всплыли вечера, когда Ли ворчал, что снова забыл зарядить телефон, и приходилось делиться. Тогда это казалось такой интимной мелочью — один кабель на двоих, одно утро на двоих. Сейчас же… пустота, боль и разлом пополам. Ли сжал кабель так сильно, что пальцы побелели. Хотелось бросить всё и закричать, но крик застревал в горле. И всё же руки продолжали механически складывать. Он боялся остановиться, ведь… а вдруг, если замрет хоть на секунду, нахлынет такая боль, что уже не выдержит. Каждая вещь — как гвоздь в крышку гроба их короткой, но такой ослепительной истории. Омега спешно застегнул сумку и резко выпрямился, чувствуя, как воздух в комнате стал тяжёлым, почти вязким. Он не выдержал, опустился на колени у самой кровати, сумка осталась в стороне. Обняв колени, он уткнулся лицом в ткань домашних брюк, и дрожь пронеслась по всему телу. Казалось, воздух в комнате давил на грудь, не давая вдохнуть, и лишь тихий скрип кровати напоминал, что он всё ещё здесь, в этом пространстве, где ещё несколько часов назад было так безопасно. Феликс действительно пытался собрать себя по кусочкам, но каждая мысль, вместо того, чтобы помогать, разрывала его сильнее. – Как так? Как я позволил себя так обмануть? – мелькало в голове. Но рядом с горечью неизменно вставала другая, ещё более мучительная мысль: он чувствовал любовь Хенджина, слишком настоящую, слишком живую, чтобы быть простой ложью. Он не мог ведь врать вот так… Феликс помнил, как Хенджин смотрел на него. Помнил его взгляд, в котором не было ни тени притворства. Там горела та нежность, которую нельзя сыграть, нельзя скопировать. Он помнил, как его ладони касались лица, милых веснушек, осторожно, будто боялись причинить боль. В тех прикосновениях была трепетная забота, и сердце Феликса кричало, что это было реальным. – Не может быть такого… Он уткнулся лбом в матрас, и слёзы тут же пропитали тонкую ткань. Перед глазами вставали воспоминания: их ночные разговоры ни о чем и обо всем одновременно, когда они делились самыми сокровенными мыслями; утренний свет, пробивающийся сквозь шторы, и ленивые поцелуи; заливистый смех Хенджина, такой звонкий, такой незащищённый. Можно ли всё это назвать игрой? Феликс не знал… Его губы дрожали, когда он прошептал в пустоту: – Ты не мог лгать мне. Не мог ведь... – и так хриплый голос звучал слишком тихо, будто он боялся разрушить ту хрупкую веру, которая ещё оставалась. Омега отчаянно цеплялся за каждую крупицу воспоминаний, как утопающий за обломки корабля. Хенджин не мог притворяться, когда его глаза сияли в темноте, не мог обманывать, когда сжимал его руку так, словно отпускать было страшнее всего… Его истинный альфа не мог не любить его, но… он ведь, оказывается, был женат… Как тогда объяснить это предательство? Как примирить любовь, которую он ощущал каждой клеткой, и холодную правду, которая стояла перед ним сейчас? Феликс ощущал себя словно в ловушке: сердце тянуло к свету их общего счастья, а разум бил по рукам, требуя признать реальность. Он прижимал колени к груди сильнее, будто это могло сдержать бурю внутри. Всё тело болело, но явно не от ударов, или же от усталости, а от невозможности примириться с мыслью, что его мир разрушен. Ему хотелось закричать, обвинить, потребовать ответа, но голос внутри шептал, что никакие слова уже не вернут прежнего. Всё, что осталось — это эта любовь, слишком настоящая, чтобы забыть, и слишком болезненная, чтобы носить в себе дальше. И всё же в глубине души теплился крошечный, почти предательский огонёк надежды. Что он ошибается. Что завтра Хенджин войдёт в эту комнату, улыбнётся так, как умел только он, и всё окажется страшным недоразумением. Завтра… когда его уже не будет в этой квартире… Феликс сидел на полу, уткнувшись в свои колени, и время тянулось невыносимо долго, будто издевалось над ним. Он знал: вот-вот дверь откроется, и появится она – жена Хенджина. Она придёт забрать его, как чужую вещь, как ненужный трофей, который можно убрать подальше, чтобы больше не смущал чужих глаз. И у него не оставалось ни силы, ни права сопротивляться. Мысль о ней жгла сильнее, чем всё остальное. В ней не было злобы, только холодная, непоколебимая необходимость. Она существовала как закон, которому нельзя перечить. И Феликс, сжавшись в комок, понимал, что его роль уже расписана, и выбора у него нет. Он снова ненароком взглянул на смятые простыни, и сердце болезненно сжалось. Здесь все ещё пахло Хенджином… его кожей, его дыханием, его теплом… феромоны не давали покоя, он же без них умрет… В каждой складке ткани хранился след той ночи, когда казалось, что они принадлежат только друг другу. Как же жестоко осознавать, что всё это было лишь мгновением, которое никогда больше не повторится. Феликс чувствовал, как внутри всё спорит само с собой. Разум твердил о конце, но душа вопила: «Он не мог притворяться… не мог…не таким образом это делается…» И в этом раздвоении он терял самого себя, словно его рвали на части невидимые руки. Слёзы снова застилали карамельные, и так бесконечно блестящие глаза. Омега нехотя вспоминал, как Хенджин прижимал его к себе, как шептал слова о любви, которые нельзя спутать с ложью. Эти слова горели в памяти так ярко, что хотелось верить в то, что он по-прежнему нужен ему, он по-прежнему любим. Но реальность была неумолима: за ним придут, и он уйдёт. Он слушал тишину, и в этой тишине каждый шорох за дверью отдавался в сердце тяжёлым ударом. Ли был на грани. Каждый звук казался шагами — вот-вот она войдёт, и всё станет окончательным. – Не хочу… – Феликс машинально обнял себя крепче, будто так мог защитить себя от того, что надвигается. Но в этом объятии не было тепла, лишь отчаянная попытка сохранить себя в целости, когда весь мир рушится вокруг. Внутри вспыхнула злоба — не на неё, даже не на Хенджина, а на самого себя. Как он мог позволить себе так поверить, так безоговорочно довериться? Ведь он знал, что счастье не бывает вечным. Ничего не вечно. Но он всё равно шагнул в него с закрытыми глазами. И теперь оставалось только ждать. Ждать, когда дверь откроется, когда взгляд Джины пройдёт по нему холодно и равнодушно, и он поймёт окончательно, что в этот раз всё действительно кончено. А пока — только тишина, только гул в голове и сердце, которое продолжало биться, будто не осознавая, что его уже сломали, разбили…

💍 💍 💍

You make me sick baby

Меня от тебя тошнит, детка,

So unrelying

Ты такой ненадёжный…

I’m such a swine baby

Я такой нахал, детка,

All down the line daddy

Всё испорчено, папаша,

💍💍💍

Феликс так и остался ждать, сам не заметил, как заснул. Его никто не потревожил до самого утра. Хенджин не пришел домой. Джина тоже не пришла за ним, она появилась на пороге квартиры на следующий день. На этот раз она была в пальто цвета ночи. Ткань мягко переливалась в солнечном свете, словно вбирала в себя всю глубину и холод неба. Воротник из бархата касался её тонкой шеи. Она вошла спокойно, будто за этими стенами не происходило ничего трагического для нее самой. Будто ее сердце не было разбито и разрушено из-за Феликса. Только глаза выдавали её, глаза с тем самым тревожным блеском, как у человека, который уже перешёл черту и понял, что дороги назад нет. Она действительно собиралась избавиться от истинной пары Хенджина и даже думать не хотела том, что вообще может произойти после этого всего. Что она вообще натворит… Феликс молча открыл дверь, встретил её без слов. Он выглядел так, словно за ночь постарел на несколько лет. Под глазами залегли серые круги, щеки осунулись, кожа потускнела. Он почти не ел и не спал, впрочем ничего удивительного. Его руки лежали на коленях, безжизненные, и только иногда он касался груди, как будто проверял, действительно ли там ещё билось сердце. Оно билось, но с какой-то странной неуверенностью, будто само не знало, ради чего продолжает работать. Феликс не понимал, для чего ему все это, такая жизнь.., Джина спешно направилась в гостиную вслед за Ли и поставила на стол папку. В её движениях не было лишней суеты. Всё было продумано, всё собрано, каждое слово уже отрепетировано в голове. – Все готово, – произнесла она. Феликс не стал говорить, лишь молча кивнул в ответ, так и не подняв глаза. Паспорт. Билет. Ложный профиль. Виза на шесть месяцев. Новое имя… – Тебя с этого момента зовут Финн Ли. Не так уж сильно отличается от твоего настоящего имени, правда? Тебе легче будет адаптироваться. Твоя легенда… ты дизайнер, фрилансер. Я нашла для тебя роскошную квартиру на Манхэттене. Небольшую, но тихую. Там будет достаточно денег на первое время. Никто не станет задавать вопросов. Это я гарантирую, – она говорила спокойно, словно речь шла о деловой поездке, но за её голосом стояло что-то большее. Упрямое желание вырвать его отсюда, даже если он сопротивляется. – Хорошо, – Феликс слушал её, но всё будто в полусне. Слова проникали в уши и терялись, оставляя только обрывки. Паспорт. Ложный профиль. Манхэттен. Он пытался удержать их, но память скользила, как стекло под дождём. – Когда… вылет? — спросил он наконец, так тихо, что даже сам удивился, как голос прорезал тишину. – Завтра вечером. Я отвезу тебя в аэропорт лично. Хенджин ничего не должен знать, хотя не думаю, что сегодня он вернётся. Не вернётся… – Понятно? Он снова кивнул. У Феликса не осталось сил спрашивать зачем. Не осталось слов говорить почему. Всё было решено за него, и он слишком устал, чтобы бороться. Джина ушла сразу же, Хенджин так и не вернулся…

💍 💍 💍

I had to do something

Я должен был что-то сделать

I got weak and did something foolish

Я ослаб и натворил глупость

She got into my head

Она залезла мне в мозги

Like a snake

Словно змея

Like a snake...

Словно змея...

💍 💍 💍

День прощания выдался ядовито ясным. Небо сияло без единого облака. Солнце било в глаза так сильно, что приходилось щуриться. Воздух был прозрачным, будто нарочно обнажал всё вокруг. Так бывает только в дни чьей-то смерти, когда сама природа не скрывает своей жестокости. Хёнджина не было дома. Он был на встрече с адвокатами отца. Джина знала расписание заранее, устроила все как надо, знала, как выбрать момент. Она действовала точно, словно опытный хирург, не оставляя ни малейшей возможности случайности. Сумка с вещами снова лежала на кровати. Омега остановился у стола. Он хотел оставить хоть что-то, сам не знал зачем. Бумага и ручка, больше ничего. Несколько секунд он смотрел на белый лист, как будто тот мог подсказать, с чего начать. Рука дрогнула и вывела первые слова. – Будь счастлив… и не злись, ладно? Да, я обещал, что всегда буду рядом с тобой и не оставлю тебя, но ты тоже обещал не лгать мне и всегда быть рядом. Ну и где же ты? Я все знаю. Про твою жену, Хенджин. Честно говоря, я даже понятия не имею, почему ты так со мной поступил и поманил в свои сети, а я – попался. Я больше злюсь на самого себя, ведь после всего того, что происходило в моей жизни, я решился довериться тебе и был действительно уверен в том, что хотя бы ты будешь честен со мной и что хотя бы один раз в своей жизни у меня все получится, что я буду счастлив… Он застыл, глядя на строчку. Писать дальше не имело смысла. Любые слова были бы ложью или бессильной попыткой оправдаться. Он отложил ручку и оставил записку такой, обрубленной на полуслове. Без подписи, без объяснения. Пусть Хёнджин сам дочитает то, чего нет. Феликс провёл дрожащими пальцами по бумаге, словно хотел оставить на ней не только чернила, но и частицу себя. Он наклонился, поцеловал лист и положил его на кровать. Затем закрыл глаза. В груди что-то сжалось, и он понял, что это прощание уже произошло. Феликс оставил на столе записку. Маленькую, обрезанную, как незаконченная мысль. Без подписей… Больше он не смог. Слова застряли в груди, лишённые смысла. Он не знал, как завершить — любое продолжение казалось обманом. Сумка была лёгкой. Он взял только самое необходимое, будто этим хотел доказать самому себе, что уезжает ненадолго. Всё остальное оставалось здесь, в этих стенах: запах простыней, впитавших тепло чужого тела, хриплый смех, который до сих пор дрожал в памяти, и шёпот на шее, такой близкий и такой невозвратный, про поцелуи он не хотел вспоминать. Всё это становилось невидимым грузом, куда тяжелее вещей. Когда он садился в машину к Джине, он заметил, как её пальцы вцепились в руль. Костяшки побелели, словно от усилия удержать не автомобиль, а саму себя на краю бездны. Феликс заметил, что с ней тоже что-то происходило, как будто она тоже вела внутреннюю борьбу и никак не могла решиться на что-то. Её спокойствие было лишь оболочкой, тщательно сшитой из воли и привычки. Они не разговаривали. Еще бы… Молчание становилось их общей территорией, где каждый прятал собственную боль. Джина не выдержала первой и включила радио. Музыка лилась тихо, струнная, тонкая, как натянутая нить. Феликс кожей чувствовал напряжение. Дорога тянулась безликой лентой, а за окнами мелькали улицы, чужие и равнодушные. Феликс смотрел, но не видел. Его взгляд скользил сквозь стекло, как будто за ним не было мира, а только серый туман, который уносил его всё дальше от того, что ещё вчера было смыслом. И…когда здание аэропорта выросло за стеклом, он только опустил голову. Его и так хрупкие плечи дрогнули, будто тяжесть навалилась сильнее, чем он мог вынести. Там, впереди, ждали новые стены, новая жизнь, чужое имя. Но сейчас всё это казалось невыносимо пустым. Привязанность рвала его в клочья. Внутри всё горело от невыраженных слов, от того, что он не обернулся в последний раз, не позволил взгляду задержаться на том, кого любил. Полюбил всем сердцем и доверился. И всё же Феликс чувствовал. Там, в городе, в квартире, где ещё пахло их ночью, где на столе лежала оборванная записка, кто-то задыхался от боли. Эта связь была слишком сильной, чтобы прерваться. И, уходя, он уносил её с собой, как клеймо, как рану, которая не заживает. Душа рвалась…он хотел оказаться в объятиях Хенджина, ощутить себя в безопасности, чтобы ему шептали слова о любви… глаза прослезились. Ли тут же смахнул слезы рукой и принялся глубоко дышать. Нужно было успокоиться.

💍💍💍

I left you

Я оставил тебя

Left you and walked away again

Оставил тебя и ушёл снова

There’s no forgiveness for me

Нет мне прощения

But neither for you

Но ведь и тебе тоже

I believed — and you broke me

Я поверил, а ты разбил меня

💍💍💍

Аэропорт встретил их светом и холодом. Огромные стеклянные стены отражали небо, и всё вокруг казалось слишком ярким, слишком чужим. Люди проходили мимо спешно, с чемоданами, с детьми, с кофе в руках. Для них это был обычный день. Для Феликса же все это было концом всего. Концом целого мира… Джина шла рядом с ним, её каблуки чётко отстукивали ритм по плиточному полу. Она держала голову прямо, будто этот путь был для неё давно предрешён. В её движениях не было ни колебаний, ни тени сожаления, только твёрдая решимость довести начатое до конца. Она словно ждала чего-то, еле находила себе место. Феликс же шёл рядом с ней, словно во сне. Сумка тянула плечо вниз, но он почти не чувствовал её веса. Его ноги двигались сами, без воли. Каждая минута приближала его к точке, из которой нет возврата. У стойки регистрации Джина взяла на себя все слова. Её голос звучал спокойно и уверенно, как будто она уже сотни раз делала это. Феликс молчал, глядя в пол, только иногда кивая. Его имя звучало чуждо, когда её губы произносили «Финн Ли». Документы приняли без вопросов. Паспорт с новым лицом, билет, виза — всё выглядело безупречно. У служащего не дрогнул ни один мускул. Для него это был просто пассажир, один из сотен. Для Феликса — смерть прежнего себя. Он не знал, как он будет жить, выдержит ли без Хенджина хотя бы неделю. – Идем, – подала голос Джина. Они прошли к зоне досмотра. Там остановились. Джина повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза. В её взгляде не было жалости, только напряжённая забота. Она словно хотела убедиться, что он выдержит. Феликс не стал ждать, сам кивнул. Слова снова отказались выходить. В горле стоял ком, слишком тяжёлый, чтобы его проглотить, слишком острый, чтобы высказать. – Ты справишься, я в тебя верю, – на положила ладонь ему на плечо. Лёгкое, почти невесомое касание. В нём было больше силы, чем в тысячах слов. – Иди и не делай глупостей, – сказала она. Ли не стал отвечать. Он шагнул вперёд. Металлоискатели, холодные коридоры, дежурные улыбки сотрудников службы безопасности. Всё это пролетало перед глазами, будто фильм на ускоренной перемотке. И вот уже зал ожидания и стеклянные стены, шум двигателей за ними, запах топлива и кофе, вперемешку. Феликс сел у окна. Впервые за всё время он позволил себе закрыть глаза и выдохнуть. Он ведь мог отказаться? Да… Стал бы он это делать после того, что узнал? Нет, как бы сильно этого не хотел. В груди билось сердце, слишком яростно, словно оно знало, что его больше никто не услышит. Феликс зачеркнул свои чувства, как бы больно ему не было. И всё же где-то глубоко внутри он чувствовал: там, в квартире, оставшейся позади, сердце другого человека билось в том же ритме, срывая дыхание от боли. Хенджин наверное уже нашел записку и не находил себе места, Феликс чувствовал его боль и отчаяние. Мысли вылетели из головы, когда раздался голос из динамиков. Он был ровным, почти безжизненным. Объявление о посадке на рейс, номер, направление. Люди поднялись со своих мест, потянулись к ручной клади. Всё вокруг ожило, наполнилось движением, а он сидел ещё мгновение, словно хотел задержаться здесь, в промежутке между прошлым и будущим. Феликс нехотя поднялся со своего места. Его ноги были тяжёлыми, но шаг за шагом он двигался вперёд вместе с потоком. Показал билет, паспорт. Никто не усомнился, никто не задержал его взглядом. Он был для них лишь тенью, очередным пассажиром. Коридор к самолёту был узким и длинным. Воздух пах металлом и пластиком. В этом запахе не было ничего живого. Он коснулся пальцами холодного поручня, и его охватило чувство окончательности. Каждое прикосновение, каждый вдох будто припечатывал его к новой судьбе. В салоне было тесно и шумно. Люди искали свои места, ставили сумки на полки. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то листал журнал, кто-то укладывал ребёнка спать. Всё это казалось другим миром, которому он не принадлежал. Омега сел у окна. Стекло было холодным, и он прижал к нему лоб, чувствуя, как капельки влаги оставляют след. Снаружи шумели двигатели, готовые к рывку. Взлётная полоса тянулась чёрной линией в никуда. Феликс закрыл глаза, и в темноте за веками тут же всплыло лицо Хёнджина. Его глаза, его руки, его смех. Голос, который шептал ночью слова, слишком настоящие, чтобы оказаться ложью. Он ощущал это присутствие так ясно, что сердце сбивалось с ритма. Хенджин любил… Любил? Это уже не имело смысла… Самолёт тронулся. Тело откинулось назад, вибрация прошла через всё сиденье. Сердце билось в такт ускорению, и с каждой секундой земля становилась дальше. Он знал, что там, под ним, в квартире, Хван сейчас задыхался от той же боли. Колёса оторвались от земли. Всё внутри Феликса сжалось. Это был миг, в котором прошлое окончательно оторвалось от него, упало вниз и растворилось в огнях ночного города. Он держал руку на груди, будто пытался удержать сердце, которое вырывалось наружу. Омега не обернулся. И всё же знал, что часть его осталась там, за облаками, в комнате, где лежала короткая записка. . Самолёт набирал высоту. А его душа рвалась вниз…

💍💍💍

In the new world

В новом мире

I am all alone

Я совсем один

I’m scared, in pain

Мне страшно, больно

Without you I’m not myself

Без тебя я сам не свой

Without you

Без тебя

Without…

Без…

You…

Тебя…

💍💍💍

Проблема была не в самом убийстве. Проблема оказалась в том, что всё было сложнее, чем кто-то предполагал. Прошло несколько дней, и Манхэттен постепенно вошёл в его тело. Город не спрашивал разрешения, он просто подхватил его шаги, шум машин вплёлся в его ритм, а окна многоэтажек отражали чужие жизни, будто напоминали о невозможности вернуться. Феликс жил в маленькой квартире на верхнем этаже очень красивого здания. Из окна открывался узкий прямоугольник неба и вечный поток огней. Он почти не выходил из дома. Выход означал риски, а риски могли нарушить то, что ещё держалось на нитках. В редкие дни, когда ему казалось, что воздух в доме застаивается, он выходил на балкон. В один из таких дней он как раз и встретил молодого парня, который оказался его соседом. Крис выполнял роль наблюдателя и попутчика, тихого человека, который умел вовремя появиться и вовремя исчезнуть. Джина находилась вне этого пространства. Она действовала через телефон, через посредников, через холодные строки электронной почты. Она была за стеклом, за стеной, за линией, которую нельзя было перейти. Профессионал, с которым она имела дело, не задавал лишних вопросов и не оставлял явных следов. В его сообщении не было сентиментальности. Дни тянулись без окончательного ответа. Ни «готово», ни «не удалось». Пустота между двумя словами оказалась самой опасной. Джина задыхалась не от страха, а от нетерпения. Она чувствовала, как план, выстроенный по нотам, начал идти вразнобой. Для неё каждая задержка была как трещина в фарфоровой статуэтке. Для неё промедление равнялось провалу. Её пальцы, которые подписывали бумаги, теперь бессильно колебались над столом. День, в который всё чуть не сорвалось, был странно обычным. Небо было ясным, ветер холодил щеки, дети катались на самокатах, в кофейнях за углом шуршали газеты. Уличные привычки Манхэттена казались фарсом спокойствия. Феликс впервые за несколько дней захотел просто пройтись, проветриться, он устал от однообразия доставки и плохо приготовленной еды. Он вышел один. Сумка болталась на запястье. В другой руке был простой, помятый список покупок. Он шёл, слегка сутулясь в накинутом пальто, погружённый в свои мысли. Прохожие, витрины, запах свежей выпечки — всё это не могло заглушить внутренний шум. И вдруг по спине пробежала тонкая дрожь. Инстинкт, старый и неумолимый, крикнул об опасности. Он обернулся и заметил мужчину в бейсболке, который притворялся, что что-то ищет в телефоне. Второй взгляд выскочил в витрине пекарни, где отражение человека не моргало. Тело омеги сжалось, дыхание пострадало — старые страхи, которые он пытался похоронить в другом полушарии, воскресли. Он свернул в подворотню, ускорил шаг. Шаги позади тоже ускорились. Адреналин застелил разум и рассеял осторожность. Тогда раздался крик из соседнего двора. Женский, визгливый звук, который вывернул людей на улицы. Прохожие обернулись, один из них схватил мужчину в бейсболке и потребовал объяснений. Толпа втянула ситуацию в шум, и Феликс, не останавливаясь, выбежал на главную улицу и вскочил в ближайшее такси. – Что это, черт возьми, было, – еле как прошептал омега. Он дрожал долго. Дрожь не унималась даже в салоне автомобиля и не стихала, когда таксист спросил адрес. Он не мог понять, что именно произошло. Нутро знало больше. Там, в глубине, запустился механизм страха, оставшийся от прошлого, и сработал он с точностью. Смерть прошла рядом. Когда Джина узнала о случившемся через своих людей, ее вырвало. Она села на холодный мрамор в ванной и держалась за край раковины, пока мир вокруг мутнел. Холод пробирал до костей, но она не включала воду. Её пальцы были бледными и ухоженными, тонкими и решительными. Руки, которые раньше подписывали приговоры, теперь не знали, как действовать без дрожи. Руки, которые хотели смерти, вдруг стали руками человека, потерявшего власть над планом. Она больше не чувствовала себя хозяйкой ситуации. Она не чувствовала себя человеком в привычном смысле. Ощущение контроля, которое до этого было её инвентарем, распалось на мелкие осколки. Вокруг был город полный иных забот, и в нём не существовало рецепта, как вернуть обратно то, что ушло навсегда. В ту ночь Феликс лежал у окна и смотрел на прямоугольник неба. Его сердце болело, никакие таблетки не помогали. Он слабел без альфы рядом. Манхэттен не давал ответов. Он давал только продолжение. Внутри него поселился новый страх, а вместе с ним тихая, упрямая мысль: быть здесь и быть видимым, означало всюду быть доступным, а быть доступным означало никогда больше не быть в безопасности. Джина тоже не знала, об какую стену биться. — Я не могу, — прошептала она в телефон, набрав знакомый номер. Теперь же пальцы дрожали над экраном, и голос её ломался на каждом слове. – Отмени все. – Не получится. Она пыталась переломить судьбу простотой слова, предлагала деньги, будто покупкой можно было выручить совесть. – Я заплачу вдвойне. Втройне. Просто не трогайте его, – каждое повторение звучало как мольба, как попытка купить у судьбы ещё один шанс. Она не хотела так поступать, не могла. В ответ раздался сухой отказ. – Поздно, – произнесли ей. – Почему? Голос не объяснял почему. Он только фиксировал факты. Её слова о цене и сумме терялись в механике сделки, в безжалостной точности расписания. Она выдала последнее, отчаянное требование. Голос сорвался, слёзы придавили глотку: – Я сказала отмените. Я заплачу вдвойне. Втройне. Просто не трогайте его. И тогда в ответ прозвучало то, что стерло остатки иллюзий. – Если он останется жив, это только потому, что он выжил. Не потому что вы передумали. Слова были как приговор и как освобождение одновременно. Они обозначали предел. Они снимали с неё ответственность и перекладывали её на случай, на хрупкий мир, который не подчинялся её воле. Звонок оборвался. Трубка молчала, а тишина ударила по комнате так, словно кто-то резко закрыл тяжелую дверь. – Черт… черт, черт, черт, черт! – впервые по-настоящему Джина заплакала. Слёзы пришли не как приступ гнева или расчёта. Они пришли как признание собственной уязвимости. Она села на холодный мрамор ванной, прижала колени к груди и позволила телу дрожать. Помада растеклась по губам, полосы цвета на подбородке выглядели чужими, как будто это не её лицо познавало бессилие. Плечи тряслись так, будто в каждой мышце ещё сидела команда, привыкшая держать контроль. Теперь команды не было. В голове крутились вопросы, которые нельзя было задать ни одному юристу, ни одному исполнителю. Что она сделала? Кем стала? Эти слова звучали как обвинение к самой себе и как пытливый стук в дверь, за которой мог бы прятаться ответ. Она вспомнила руки, которыми подписывала документы и ставила печати. Руки те казались теперь чужими. Руки, которые умели рассчитать риски и ломали чужие судьбы, вдруг стали хрупкими и беспомощными. Её памятные образы, выстроенные по логике эффективности, ломались под тяжестью человеческой боли. Она думала о Феликсе. О его тихих прогулках по улицам Манхэттена, о том, как он мог смотреть в витрину, не заметив преследователей, и о том, как один крик спас бы его от беды. А если нет? Мысли о его сердце, бьющемся вдалеке, как безмолвный метроном, делали её слова еще более бессильными. В ванной время растекалось медленно. В зеркале она увидела не только своё отражение, но и отпечатки принятых решений. Впервые за долгое время у неё не было железной уверенности. Было только признание того, что власть не равна знанию будущего и не всегда защищает от случайностей. Она вслух повторяла прежние оправдания, словно пыталась вернуть ими утраченную структуру жизни. Но оправдания не лечили. Они не могли вернуть того, что ушло и было теперь необратимо. В сумрачном свете ванной каждый её шаг казался быстрой попыткой стереть последствия. Наконец она встала. Колени раскололись от холода, но решение уже формировалось тихо и решительно. Плакать было нужно, чтобы выплакать этот сумрак, но действовать нужно было иначе. Её глаза были красными, а губы сжаты. Внутри морозило понимание, что дальше нельзя сидеть и ждать результатов чужой машины. Если спасение возможно, оно потребует не денег и не приказов, а других средств. Она вытерла лицо, набрала номер Чанбина и молча прослушала гудки. Он не ответил. Джина не стала звонить еще раз. Открыла сообщения и отправила короткое:

Он в порядке

Не говори ничего Хенджину

Но знай, что Феликс в порядке и это не конец

В конце концов она проиграла. Проигрыш не был громким. Он был тихим, как затухающий свет. И впервые в жизни она поняла истину, которую раньше могла только угадывать по краю: настоящая любовь не требует чужой смерти. Любовь не измеряется кровью или страхом. Она не просит, чтобы кто-то исчез ради её существования. Любовь — это бережное присутствие, это умение держать, не ломая. Мысль эта ударила её с такой силой, что сначала она не поверила глазам. Её пальцы, привычные к подписи и печати, дрогнули в воздухе. Она вспомнила сцены, где решалась судьба чужих жизней, и поняла, что за всем этим стояло не чувство, а программа. Программа, которая могла закрыть глаза на жалость и на милосердие. – Я не могу убивать за то, что меня не любят… Эти слова звучали одновременно и освобождением, и приговором. Освобождением потому, что они срывали с неё маску хозяина положения. Приговором потому, что теперь ей предстояло принять последствия своей слабости и смелости. Покой в ванной не вернулся. Холод мрамора остался в костях, но внутри скрипнула дверь, за которой стоял другой человек, не тот, кто раздавал приказы, а тот, кто мог услышать и ответить без расчёта. Она знала, что дальше путь будет трудным. Знала, что за ней останутся следы тех решений, которые нельзя стереть. Но в этот момент, среди разбитых иллюзий и красной полосы на губах от размазанной помады, впервые возникло тихое обещание. Она пообещала себе больше не подменять любовь властью и не покупать безопасность ценой чужой жизни. Это обещание было скромным и страшным одновременно. Оно означало начало новой ответственности, которую нельзя будет отложить на завтра. Она встала, насухо вытерла лицо, посмотрела в зеркало и увидела там не столько женщину с печатью на руках, сколько человека, у которого ещё есть выбор. Выбор не отменял прошлое, но давал шанс другим действиям. Понять это было больно, но честно. И впервые за долгое время ей захотелось жить честно, даже если цена этой честности была неизвестна.

💍💍💍

How can I live without you

Как мне жить без тебя

How can I breathe without you

Как мне дышать без тебя

How can I exist without you

Как мне быть без тебя

Without you, I am not me

Без тебя я не я

💍💍💍

Квартира ответила молчанием, когда Хенджин вернулся домой. Это молчание не было ни спокойным, ни привычным. Оно стелилось по углам, заполняло пространство, словно невидимая завеса. В нём было что-то тревожное, будто стены слышали больше, чем хотели сказать. Хёнджин вошёл в квартиру медленнее, чем обычно, и аккуратно повесил пальто. От движения зазвенела вешалка, и этот короткий звук отразился эхом, как будто в квартире стало слишком много пустоты. Обычно в такие дни Феликс встречал его светом. Он любил включать лампы, расставлять их так, чтобы уголки комнат наполнялись теплом. Иногда он шутил, что электрический свет заменяет солнце, которого в сером городе всегда мало. Сегодня лампы молчали. Все пространство было погружено в темноту. Их стеклянные плафоны отражали только мутный дневной свет, просачивающийся сквозь плотные занавески. – Ангел? – позвал альфа. Хёнджин прошёл в кухню. На столе не было кружек, тарелок. В раковине тоже пусто. Странно… Феликс не поел? Даже чайник не был включён в розетку. Он знал привычки Феликса, и это отсутствие мелочей тревожило сильнее всего. Хван шагнул в спальню. Кровать была идеально заправлена, простыни натянуты, подушки выровнены. Как в гостинице после уборки. Не было ни следа недавнего присутствия, ни дыхания, которое оставляют за собой живые. Хёнджин остановился. Его сердце словно споткнулось. Ощущение стало слишком ясным: здесь больше никого нет. – Феликс? – он попробовал позвать. Сначала громко, с надеждой, что голос вызовет отклик из соседней комнаты. Ответа не последовало. Он повторил тише, уже почти шёпотом, будто боялся спугнуть само эхо. – Ликс… ты здесь? Тишина снова сомкнулась. Теперь она давила на виски, проникала в грудь и делала дыхание тяжёлым. Каждая секунда тянулась, как резина, и Хёнджин чувствовал, что в этой квартире что-то исчезло навсегда. Он сделал шаг к кровати и заметил листок. Лист был сложен аккуратно. Бумага чуть колыхалась от лёгкого сквозняка из приоткрытого окна. И на ней был почерк, который он узнал бы из тысячи. Мелкий, аккуратный, с едва заметным наклоном влево. Почерк, которым Феликс когда-то писал короткие записки — напоминания, признания, даже случайные слова на салфетке. Маленький, почти неприметный. Слова на нём были короткими, обрывались на середине, словно писавший не смог закончить. Бумага дрожала в его руках, хотя в комнате не было ветра. Узнал сразу. И сердце замерло. Руки Хёнджина задрожали. Пальцы то прижимали конверт крепче, то ослабляли хватку, словно он боялся, что бумага исчезнет прямо в воздухе. Он медлил. Не хотел читать. Внутри уже жил страх, что всё написанное будет финальной точкой. Концом, который нельзя переписать. Он раскрыл письмо. Слова были короткими. Недописанными. Но каждое из них било в сердце тяжелее удара. « Будь счастлив… и не злись, ладно? Да, я обещал, что всегда буду рядом с тобой и не оставлю тебя, но ты тоже обещал не лгать мне и всегда быть рядом. Ну и где же ты? Я все знаю. Про твою жену, Хенджин. Честно говоря, я даже понятия не имею, почему ты так со мной поступил и поманил в свои сети, а я – попался. Я больше злюсь на самого себя, ведь после всего того, что происходило в моей жизни, я решился довериться тебе и был действительно уверен в том, что хотя бы ты будешь честен со мной и что хотя бы один раз в своей жизни у меня все получится, что я буду счастлив…» Хёнджин читал эти строки снова и снова, и с каждой попыткой сердце сжималось ещё сильнее. Он понял: Феликс ушёл. Ушёл так, как уходят только те, кто больше не может оставаться. Альфа опустился на стул и уронил голову в ладони. Комната осталась прежней, но мир вокруг рухнул. И единственным звуком в этом мире теперь был его собственный тяжёлый вдох. Ему не ответили. Только гулкая тишина, в которой не было ничего человеческого. Эта тишина ударила в грудь так резко, что дыхание сбилось. Хёнджин шагнул глубже в квартиру, теперь уже быстрее, почти поспешно. Он заглянул в ванную – пусто. В гардеробную – вещи висели аккуратно, но между ними зияла пустота. На кухне – ни чашки, ни тарелки, ни следа жизни. Ничего. Ни-че-го. Он перечитывал снова и снова. Строчка за строчкой. Слово за словом. И всё равно внутри звучало только одно слово. Прощай. Колени подкосились. Он упал прямо на пол, сжимая бумагу так сильно, что та почти порвалась. Дрожь прошла по телу, будто холод прорезал его изнутри. Он зажал рот рукой, чтобы не вырвался крик, но голос всё равно пробился сквозь пальцы. – Нет… нет… Феликс… Звук был глухим, сорванным, как плач ребёнка, который впервые понял, что потерял самое дорогое. Хёнджин сидел, прижимая к груди смятый листок, словно в этих буквах ещё оставалось дыхание Феликса. Грудь сжимала пустота, тяжёлая и обжигающая. Казалось, даже воздух в комнате изменился: стал чужим, враждебным. Он медленно поднял голову. Взгляд скользнул по вещам – по шарфу, небрежно перекинутому через спинку стула, по фотографиям на стене. Всё ещё хранило его. Всё ещё дышало им. Но Феликса уже не было. Хёнджин поднялся, не чувствуя собственных ног. Он подошёл к кровати, сел на край. Под пальцами – гладкая поверхность покрывала, чужая в своей аккуратности. Обычно здесь оставался след – мягкая вмятина от тела, запах шампуня, тепло. Сейчас кровать молчала. – Почему… – выдох сорвался, почти беззвучный. – Почему ты не дождался меня… я бы все тебе объяснил, ответил бы на все твои вопросы… Он опустил голову в ладони, волосы упали вперёд. Всё внутри рвалось на части — гнев, боль, страх, любовь, отчаяние. Казалось, он потерял не только Феликса, но и самого себя. В комнате снова воцарилась тишина. Тишина, которая теперь принадлежала не им двоим, а только ему одному.

💍💍💍

I miss you

Я скучаю

I’m in torment

Я мучаюсь

You are my oxygen

Ты мой кислород

Without you I suffocate

Без тебя задыхаюсь

💍💍💍

Он долго сидел в спальне, уткнувшись в пустые ладони. Письмо лежало рядом, смятое, в сотый раз прочитанное, но слова всё равно резали его изнутри. Сердце ныло. Он уже чувствовал как ему становится плохо, как он медленно слабеет. И вдруг Хенджин резко поднялся со своего места и направился в ванную комнату. В ванной было холодно. Зеркало отражало лицо, которое он почти не узнавал. Глаза покраснели, под ними легли тени. Волосы, длинные, мягкие, доходили до плеч, спадая на лицо. Феликс любил в них запутываться пальцами. Любил целовать пряди, когда они закрывали ему глаза. Теперь эти волосы были чужими. Как и он сам. Хёнджин, не думая, тут же взял ножницы. Простые, туповатые, из ящика для мелочей. Сначала рука дрогнула. Потом он сжал зубы и резко, почти яростно, захлопнул их на пряди. Глухой звук. Тяжёлые локоны упали на кафель. Снова и снова он повторял одно и то же действие. Он резал неровно, рваными линиями. С каждым движением всё быстрее, будто хотел содрать с себя прошлое. Щёки мокрые от слёз, дыхание сбивалось, грудь сжимала боль, но он не останавливался. Через несколько минут на полу валялись целые горсти тёмных волос. А в зеркале был человек с короткими, обрубленными прядями, с растрёпанной чёлкой, с глазами, полными безумного света. Он смотрел на своё отражение и почти не узнавал его. И в этой чужой фигуре, в этом незнакомом взгляде… что-то внутри него оборвалось окончательно. – Ликс… – выдохнул он одними губами и прижался лбом к холодному стеклу.

💍💍💍

I’m getting used to it

Я привыкаю

Getting used to life without you

Привыкаю к жизни без тебя

Everything’s wrong

Всё плохо

I need you

Ты мне нужен

I’m drawn to you

Меня тянет к тебе

Like a magnet

Словно магнит

💍💍💍

Первые дни уже прошли, но, несмотря на это, все было окутано туманом. Феликс просыпался и не сразу понимал, где он. Утренний свет бился в занавесках, незнакомые птицы кричали под окном, и каждый раз он будто всплывал из глубины: тяжело, с болью в груди и звоном в ушах. Он не ел. Точнее, пытался, но еда казалась солёной, даже если это был сладкий тост с мёдом. Солёной от слёз или от того, что рецепторы не чувствовали вкуса. Он носил на теле остатки запаха Хёнджина – тот самый едва уловимый, едва тёплый шлейф, который теперь терялся в синтетике дешёвой стирки. Феликс пил таблетки. Те самые, что вручила Джина, с мягким голосом и ледяным взглядом: – Это подавит гормоны. Тебе станет легче. Не стало… ничего не помогало… Боль не ушла, она просто сменила форму. Вместо жгучего желания быть рядом с Хёнджином, появилась тупая, вязкая тоска, проникающая в суставы, кости, под ногти. Он лежал по нескольку часов в ванной, не замечая, как вода стынет, и смотрел в потолок. Никто не знал, кто он… Никто не знал, что он на самом деле умирает… Иногда, чтобы не сойти с ума, он выходил на улицу. Там всё было громко, быстро, чуждо. Люди говорили на другом языке, но он понимал их. Он даже мог улыбнуться в ответ, если кто-то что-то говорил и был вежлив, не без этого. Только внутри всё было пусто. Ли просто пытался забыть. Пытался жить. И каждый раз, когда солнце заходило, возвращался в ту самую комнату, где всё начиналось заново. На третий день он впервые потерял сознание. Очнулся уже в больнице. Пульс слишком медленный, давление – нестабильное. Врачи сказали, что это, возможно, переутомление, стресс. Он кивнул. Он не мог объяснить, что в его мире стресс убивает медленно, по капле, каждый день. В тот вечер он познакомился с Кристофером. Тот оказался санитаром. Крис был красивым, высоким, мягким, альфой с серьёзными глазами и манерами того, кто знает, как обращаться с хрупкими вещами. Он помог Феликсу вернуться в квартиру, молча нёс его рюкзак и не задал ни одного лишнего вопроса. Только после напомнил, что видел его на балконе. Крис оказался его соседом. Альфа словно чувствовал, что нужен Феликсу и просто стал появляться чаще. Сначала с кофе. Потом – с рассказами о городе. С билетами в музей. С новым пледом. Он ничего не просил взамен, просто был рядом как старший брат. И Феликс, почти не осознавая этого, однажды сказал: – Ты очень добрый. Кристофер только улыбнулся. – А ты… очень печальный, я чувствую, как ты грустишь, но все будет хорошо, верь мне, Финн.

💍💍💍

It hurts

Мне больно

But hope is slowly rising

Но надежда появляется потихоньку

He gives me faith, strength

Он даёт мне веру, силы

He believes in me

Верит в меня,

He wants to help

Хочет помочь

💍💍💍

Дни текли, как вода в сточной канаве. Без формы, без вкуса. Феликс сидел на кухне, грея ладони о кружку. Чай давно остыл, но он продолжал держать его, словно только в этом было тепло. Кристофер вошёл, хлопнув дверцей холодильника. – Ты знаешь, – сказал он, глядя на Феликса, – у тебя такое лицо, будто это я держу тебя здесь взаперти. Феликс чуть дёрнулся. – Я… нет. – Ну да. Прямо как в драме, блин, – вздохнул Крис. – Знаешь, в таком случае я хотя бы должен носить белый халат. Феликс неожиданно хмыкнул, почти незаметно. – Ты… дурак. Я не сумасшедший! – Отлично, значит, ты умеешь говорить больше трёх слов, – Кристофер довольно улыбнулся. – Уже прогресс. – Ну все, хватит! – Знаешь, я всегда узнаю людей по тому, как они держат кружку, – Крис пожал плечами, невозмутимо налил себе кофе в чашечку, сел напротив и уставился на него, не мигая. – И что… моё держание говорит обо мне, – Феликс осторожно поднял взгляд. – Что ты думаешь, будто кружка сейчас выстрелит. Ты чего такой напряженный, расслабься. – Боже, Крис… – Феликс не выдержал, тихо засмеялся, спрятав улыбку в ладонях. – Вот, это уже похоже на человека, знаешь, – альфа облокотился на стол, – а не на робота с завода. – Я не робот, – Феликс покачал головой. – Ну, пока что у тебя всё расписано по минутам: ешь, дышишь, делаешь вид, что радуешься жизни. Роботы тоже так работают. Я что, не прав? – Я просто не хочу думать, – Феликс вздохнул, но в глазах мелькнуло что-то живое. – Тогда я буду думать за нас обоих, – Кристофер чуть наклонил голову, – а ты… можешь смеяться над моими идиотскими шутками. Договорились, Финн? – Я попробую, – Феликс посмотрел на него дольше обычного. Потом медленно кивнул. — Ты знаешь, я скоро стану экспертом по ночным дежурствам, – Кристофер поставил рядом кружку с чаем, – думаю, могу открыть клинику, – он уселся на пол, вытянув ноги. – Ты правда не устал от меня? – Феликс чуть повернул голову. – Не понимаю тебя, честно. – Я устал от супа, который варю каждый день, – Кристофер пожал плечами, – но от тебя – нет, – он криво улыбнулся. – Хотя иногда хочется тебя выключить и включить обратно, знаешь, как компьютер. Может, тогда ошибки исчезнут. Феликс впервые за много дней не просто улыбнулся, а тихо засмеялся. Сначала робко, потом чуть громче. Смех быстро угас, но оставил после себя тёплое эхо. – Я боюсь, – прошептал он. Голос прозвучал так, будто рвался наружу сквозь толщу воды. Кристофер посмотрел на него внимательно. – Я знаю. – Я не знаю, что со мной будет. Привязанность душит, я слабею, не знаю, что делать. – Никто не знает, Финн, – ответил Кристофер мягко. – Но мы можем хотя бы купить мороженое завтра. Начать с малого. Феликс замолчал, но в глазах появилось что-то иное… не океан чужой боли, а лёгкая рябь, едва заметная. Он посмотрел на Кристофера и впервые за долгое время сказал без робости: – Спасибо. – Наконец-то, – Кристофер вздохнул нарочито драматично, – а то я уже думал, что у тебя словарный запас — три слова и одно бурчание. Феликс покачал головой и, прижимая ладонь к губам, снова тихо рассмеялся. – Я не должен был уезжать, – сказал он глухо, спустя некоторое время глядя в уже тёмное окно. – Я думал… что так будет правильно. Ради него. Ради всех… Он замолчал. Кристофер молчал вместе с ним. – А теперь я… я будто больше не существую, – он провёл рукой по стеклу, оставив на нём невидимую линию. – Это всё равно что отрезать у себя половину сердца и пытаться жить, – голос его дрогнул. – Только сердце всё равно бьётся… только для него. И тогда Кристофер понял. Понял, что это не просто несчастная любовь. Не просто разбитое сердце. Это привязанность, совершенно другая форма привязанности. Тот самый феномен, о котором писали в учебниках, но который встречался так редко, что почти считался легендой. Он понял, что Феликс умирает. Не образно – буквально. Каждый день без альфы был похож на неделю под водой. И если ничего не изменить… однажды дыхание просто остановится. Кристофер встал и взял его за руку. Крепко, не позволив вырваться. – Тебе нужно вернуться. – Я не могу, – Феликс дернулся, глаза округлились. – Ты не понимаешь… Я… – он сбивчиво заговорил, но Кристофер прервал. – Нет. Я понимаю. Я, может, и не был на твоём месте… но я вижу, что с тобой. И если ты останешься здесь, то ты просто не выживешь. Понимаешь? Кристофер говорил твёрдо, без колебаний. А потом вдруг улыбнулся мягко, с усталой добротой, которая отогревает сильнее любого солнца. – Я помогу тебе, Финн, – сказал он. – Я найду способ. – Н-найдешь способ? – Найду.

💍💍💍