Twist

💍💍💍

Echoes of a forgotten name…

Lilian…

💍💍💍

В огромной гостиной точно такого же особняка струилась тихая, приятно густая музыка из старого граммофона. Она не давила и уж точно не тяготила. Скорее, наоборот, мягко окутывала просторные залы, словно неимоверно дорогой шёлк, приглушая все звуки внешнего мира и подчёркивая величие этого спокойного, размеренного покоя. Мягкий свет от лампы с абажуром из дымчатого стекла стекал по стенам золотыми бликами, делая белизну и так мраморного пола тёплой и… почти живой. Воздух был густ от аромата сандала и тёплого масла, в котором угадывались едва уловимые ноты корицы и меда. Куда уж без корицы. Каждый едва уловимый вдох наполнял лёгкие не покоем, а чем-то липким, приятно сладким, словно этот воздух принадлежал не человеку, а зверю, привыкшему к роскоши. Так и было, чего уж греха таить. Мин Джэхо лежал на широкой кушетке, накрытый лишь лёгкой простынёй из чистого льна. Его покрытое татуировками тело, будто выточенное из камня, расслабленно покоилось под руками двух женщин, двигавшихся почти синхронно. Их прикосновения были отточены до совершенства, но лишены всякой нежности, ведь это просто работа, доведённая до автоматизма. Тонкие струйки ароматного массажного масла стекали по его коже, собираясь в блестящие дорожки, и казалось, что свет играет с ним, как художник с холстом. Джэхо не издавал ни звука. Лишь изредка глаза – тёмные, почти чёрные – открывались и вновь закрывались. Но даже в этот момент в них не было покоя. Только глубокая и глухая усталость, которая по своей сути больше была похожа на разочарование человека, которому подвластно слишком многое. Музыка, тихо звучавшая из колонок, смешивалась с ритмом его дыхания. Мин Джэхо любил тишину, однако сейчас он явно не хотел находиться в тишине и вообще в принципе думать. Звуки дождя на фоне придавали происходящему почти ритуальный оттенок. Тишина не предаёт Не лжёт Не задаёт вопросов В ней мужчина находил то, чего не находил в людях… подчинение. Полное, беспрекословное подчинение, словно сами стены слушали его мысли и повторяли их в едва слышном эхе. Он чувствовал себя богом. Даже старый граммофон, стоявший в углу просторной гостиной, казался частью этой тишины – хоть и дарил мелодию, ласкал слух – готовый при малейшем прикосновении его руки оживить комнату тихой, сладкой музыкой, которая не нарушала спокойствия, а лишь подчёркивала величие и порядок, царившие здесь. Джэхо не понимали многие, но те, кто понимал… этим людям становилось страшно за себя и свою жизнь, за судьбу. Он перевернулся на спину, позволив шелковистой ткани раскрыться, упасть к ногам. Мужчина встал с кушетки, и как только женщины собрали все баночки и покинули комнату, грузно сел на диван. Он медленно потянулся, чувствуя, как мягкий пух дивана приминается под его обнаженным телом. Солнечные лучи проникали сквозь тяжелые бархатные занавеси, играя золотыми бликами на полированном паркете. Он наблюдал, как за окном солнце поднимается над горизонтом, наполняя утренний воздух редкой прозрачной свежестью. Утро Ещё одно Каждое утро было одинаковым для него… без начала и без конца, как сама жизнь, равномерное течение которой он давно перестал воспринимать как обычное. Джэхо не отдыхал, вовсе нет. Он думал Каждая мысль была точной и хищной, как движение ладьи по шахматной доске, где каждый шаг имел значение, где каждая фигура либо дарила жизнь… либо смерть. С того дня, как Феликс исчез, в его голове не проходило ни одной минуты без этого имени. Он нуждался в присутствии Ангела. Его имя звучало как приговор, как вызов. Вызывало жар на коже и холод в сердце. Мир для альфы давно перестал быть местом, где можно просто существовать. Теперь это была шахматная доска, идеально выстроенная и строгая. Каждый человек, каждое событие, каждый случайный жест обретал смысл в его глазах, словно расставленные на поле фигуры. Феликс был ошибкой? Нет… не ошибкой. Этот совершенный во всех смыслах юноша не мог быть ошибкой. Он был искушением. Тем самым запрещённым ходом, который одновременно притягивал и губил, который разрушал внутренние стены его контроля, ломал привычный порядок вещей. Джэхо был зависим. Он приподнялся на локтях, позволяя себе рассмотреть простор комнаты. Полы блестели от полировки, мраморные статуи отражали солнечный свет, а книжные полки, наполненные томами с золотыми буквами, как будто хранили мудрость веков, которую он читал глазами, но не сердцем. Здесь он был хозяином, и ничто не могло проникнуть в этот мир без его ведома. И всё же, несмотря на всю величественность и красоту, тишина не давала ему покоя. Граммофон уже давно замолк. В тишине же он слышал эхо того, что не мог изменить, того, что невозможно вернуть. Феликс. Ли Феликс. Имя, которое повторялось, словно заклинание, ломая иллюзию вечного спокойствия. Он позволял себе глубоко вдохнуть, чувствуя аромат дорогого табака и редких духов, корицы, смешанный с запахом старых книг и мягкой мебели, но даже этот утончённый мир роскоши не мог заглушить внутренний голос, шептавший: «Он здесь, даже если его нет». Джэхо нервно усмехнулся и закрыл глаза, чувствуя, как рассвет пробивается через занавеси, и на мгновение позволил себе расслабиться, ощущая покой, который был лишь маской. Под этим спокойствием скрывалась буря, напряжение, которое с каждым днём делало его сильнее, холоднее, расчетливее. Мужчина не мог так. Искушение, которое принесло имя Феликс, оставалось с ним, как шёпот невидимого врага. Он хотел этого омегу рядом с собой… Феликс так сильно был похож на Лилиану… На его любимую Лилиану… на его истинную пару, которая умерла с их ребенком под сердцем… перевернув весь его мир. Джэхо так и не смог понять смысл слова счастье… Он превратился в монстра без сердца. И именно тишина, наконец, стала ему другом. Она казалась ему не просто молчанием. Она была его союзником, его арбитром, его вечной спутницей. В ней, в тишине, он слышал себя и только себя, и это давало ему чувство власти, почти божественной, над всем миром, который лежал за стенами его особняка. Мин Джэхо сжал пальцы в кулак и медленно выдохнул. Он ненавидел слабость. Особенно свою. И… он снова обрел слабость в лице милого парнишки. Слабость… Слабость, которая прорывалась сквозь идеально выстроенный мир контроля и власти, пробиралась в мысли, как непрошеный холодный ветер в дорогой особняк, где всё подчинялось порядку и роскоши. Он нехотя ощущал её в каждом движении, даже в каждом колебании дыхания, которое не мог сдержать. Каждый вздох, каждое непроизвольное движение казалось ему предательством, которое нужно было искоренить. Он терял самого себя в погоне за счастьем. … счастьем ли?

💍💍💍

В дверь постучали. Тихий, едва слышный — но в этой звенящей тишине, где каждая нотка классической музыки с граммофона ещё не растворилась, а лишь тихо висела в воздухе, даже шорох становился громче дыхания. Мин Джэхо ощутил, как напряжение сжимает грудь, как пульс ускоряется, хотя внешне он оставался неподвижен, словно статуя, выточенная из мрамора. Одна из женщин, стоявших в комнате, испуганно вздрогнула и подняла глаза. Джэхо не шелохнулся. Он с помощью одного лишь взгляда дал понять, что женщинам пора освободить комнату, и точно так же, как в прошлый раз, женщины мгновенно покинули помещение, оставив после себя лишь приятный аромат корицы. Джэхо любил встречать утро, расслабившись. Именно поэтому почти каждый день он лежал в центре гостиной на кушетке, и умелые руки мяли его мышцы, при этом успокаивая душу. – Входи, – произнёс он ровно, даже лениво, будто не ожидая ничего важного. Дверь распахнулась плавно, беззвучно. На пороге появился Чед – высокий, крепкий мужчина в строгом костюме, с лицом, на котором не отражалось ничего, кроме холодного расчёта. Это был человек, привыкший делать грязную работу и не задавать вопросов, мастер точности и дисциплины, живший по жестким правилам, которые Джэхо ценил выше всего. – Хенним, вы просили доложить лично, – сказал он, поклонившись чуть ниже, чем требовалось. В этом поклоне сквозила уважительная осторожность. – Неужели у тебя есть новости, мой милый? А то я уже задумывался, насколько ты полезен мне вообще. Мин медленно поднял глаза, оценивая Чеда так же тщательно, как он оценивал каждую деталь в своем особняке: дорогие ковры, идеально отполированные полы, тяжелые бархатные занавеси, через которые едва проникал рассвет. Он наблюдал, как Чед удерживает взгляд, как ровно держит спину, и ощущал удовлетворение: этот человек мог быть полезен… или опасен. И лишь одно движение могло раскрыть, где заканчивается польза и начинается угроза. Он позволил себе сделать паузу, растянув её, словно смакуя момент. Внутреннее напряжение росло, но наружу оно не выходило. Джэхо оставался спокойным, величественным, почти неподвижным. Каждое его дыхание, каждый взгляд были тщательно выстроены. Мин Джэхо не отреагировал сразу. Он оставался неподвижным, как будто наблюдая за временем, которое текло слишком медленно, слишком предсказуемо, чтобы его волновать. Его пальцы сжимали подлокотник кресла, словно пытались удержать весь мир под контролем, а взгляд, устремлённый в полупрозрачные занавеси, видел больше, чем позволялось обычным смертным. Он слегка приподнялся, откинул простыню и сел, не утруждая себя тем, чтобы прикрыться. Ему нечего стесняться или тем более стыдиться. Его движения были медленными, выверенными, словно у хищника, которому некуда спешить, который наслаждается каждой секундой, каждой деталью. – Говори, Чед. Подними мне настроение, давай, – его голос прозвучал тихо, ровно, но в нём скрывалась железная твёрдость, не терпящая сомнений. – Мы нашли след, Хенним, – произнёс Чед, не поднимая глаз, сдерживая привычное напряжение. Голос его звучал глухо, без оттенка эмоций, как у человека, который привык видеть только факты. – Я весь во внимании. – Один человек мог быть связан с тем, кто помог Феликсу исчезнуть. Его зовут Минхо. Ли Минхо. – Продолжай. – Помните, в прошлый раз я вам сказал, что его действительно кто-то подвозил, скорее всего альфа? – Да, – подтвердил Мин. – Мы его и нашли. Джэхо хмыкнул, едва заметно, но это движение было наполнено внутренним смехом, едкой иронией, которую он редко позволял себе. – Минхо… – произнёс он медленно, будто пробуя имя на вкус, смакуя его на языке. – Никогда не слышал. – Он… у него есть омега, они в браке, – продолжил Чед. – Как интересно… и уже занятой альфа подвозит другого омегу? – Это еще не все, у него двое детей: Чонин и Сынмин. Еще совсем малыши, если так посмотреть. – Сегодня ты меня прям радуешь, мой мальчик. – На первый взгляд он обычный человек. Но все нити ведут к нему. Он… мы думали, что он был близок с другом Феликса, тем самым, кто отвёз его в «съёмную квартиру». А оказывается, что как раз он и есть этот друг. Именно он подвозил его. Мин Джэхо позволил себе лёгкую усмешку. – Которой, как выяснилось, не существовало, – закончил он. Джэхо встал, накинул на плечи тяжёлый, мягкий халат и подошёл к столику, где в бокале оставалась вода. Отпил глоток. Холодная жидкость скользнула по горлу, но не принесла облегчения — лишь усилила чувство внутреннего контроля и надвигающейся бурной игры, которая начиналась за пределами роскошного особняка. – И где сейчас этот Минхо? – спросил он тихо, ровно. – В пригороде Сеула. Район тихий, охрана минимальная. У него семья, маленькие дети. Мы можем действовать быстро. – Прекрасно, Чед. Джэхо медленно поставил бокал на столик. Вода в бокале слегка дрожала, отражая холодные отблески утреннего света, но он не обратил на это внимания. – У него семья… – повторил он, почти шёпотом, с лёгкой, едва заметной улыбкой, которая играла на грани безжалостной иронии. – Знаешь, Чед, я всегда говорил: семья – это слабое место. Особенно у тех, кто считает себя порядочным человеком. Альфа сделал шаг вперёд, тихий, почти незаметный. Джэхо без проблем мог сковать любого, кто осмелится встать на его пути. Его глаза были спокойны, неподвижны, как гладь застывшего водоёма, но за этой внешней тишиной таилась буря, способная смести всё, что попадётся на пути. – Найди его. – Понял, что делать дальше? – Все очень просто. Сделай всё, чтобы он заговорил, – голос его звучал ровно, без излишних эмоций. Он специально сделал паузу, позволив тишине заполнить комнату, словно воздух сам затаил дыхание. – И не смей возвращаться без ответа. Понял меня? У тебя ведь тоже есть семья, мой мальчик. Чед кивнул, стараясь уловить невидимые грани того, что именно означали эти слова. – Понял, Хенним, – Чед вышел, оставив за собой тонкий шлейф холодного воздуха. Джэхо вернулся к окну, опершись на подоконник. Утреннее солнце играло на мраморном полу особняка, отражаясь в идеально отполированном стекле. Мир за стенами роскошного дома казался безмятежным, но он знал: за этой идиллией скрывается хаос, и он держит его под контролем. Джэхо стоял неподвижно, глядя в окно. Из-за горизонта медленно поднималось солнце, ослепительно яркое, словно издевалось над ним своей чистотой и мягкостью. Свет пробивался сквозь плотные занавеси, играя на мраморном полу, отражался в хрустальных бокалах на столе и ложился на идеально разглаженный халат. Казалось, мир за стенами особняка жил своей обыденной жизнью, но для него всё это было лишь фоном – фоном, на котором разворачивалась его личная, бескомпромиссная игра. Сегодня у него наконец-то отличное настроение. Джэхо провёл рукой по лицу, почувствовал холод костяной структуры под кожей, задержал дыхание и тихо произнёс: – Всё возвращается. Эх, надо пойти за лилиями. Украсить комнату для моего ангела. Джэхо знал, что то, что ушло, не исчезло… оно дремлет в тени, лишь дожидаясь момента, чтобы появиться вновь, чтобы испытать его терпение и решимость. Он не заметил, как снова тонко улыбнулся. Сделал он это почти незаметно, безжизненно, так, как улыбаются только те, кто знает цену чужой боли. В этой улыбке не было радости, не было даже удовлетворения; это была улыбка человека, который видел истину всей человеческой слабости и принимал её, как неизбежность. Минхо заговорит… Мин Джэхо сделал шаг назад, оставляя взгляд на солнце, на утреннем свете, на мире, который для него давно перестал быть миром обычных людей. Здесь не было места эмоциям, жалости или сомнению — только холодная логика и порядок, который он сам создал. Комната наполнилась лёгким эхом его дыхания. За окном день начинался, полон обыденности и шума, но в особняке царила строгая, почти священная тишина, как пауза перед ударом молота. Джэхо обернулся к комнате, к пустым стенам, к мраморным поверхностям, к вещам, которые окружали его власть. Каждое мгновение было рассчитано, каждое движение – предопределено. Он снова сел, но в этот раз уже на край кровати, сложил руки на коленях, и тишина вокруг стала плотной, почти ощутимой. В этой тишине не было страха, но было понимание того, что всё вернётся, что всё имеет свою цену, и что никто и ничто не сможет изменить того, что уже начато. Мин Джэхо закрыл глаза на мгновение, позволив этой мысли проникнуть в самые глубины разума. И когда он их открыл снова, его взгляд был холоден, ясен и непоколебим. Так заканчивалось утро, так начинался новый день – день… в котором всё, что должно было быть найдено, будет найдено, и всё, что должно было быть разрушено, будет разрушено. Он встал, обвел взглядом комнату, словно проверяя своё владение, и тихо, почти шепотом, сказал самому себе: – Игра только начинается.

💍💍💍

Квартира, в которой жили Минхо и Джисон, находилась в глубине спального района, между тихими улицами, где утром соседки обсуждали рецепты супов, а вечером за окнами раздавался смех играющих детей. Здесь не было роскоши и модных дизайнерских решений. Интерьер был простой и уютный. Каждая деталь говорила о том, что это дом, где ценят повседневность и маленькие радости. На кухне висела старая занавеска с мелким тёмно-синим цветочным рисунком, на столе стояли баночки с приправами, немного потрёпанные, но аккуратно пронумерованные. На дверце холодильника приклеены детские рисунки, а на ручке — лёгкая царапина от того, как однажды их любимый кот с любопытством проверял её на прочность. Минхо стоял у плиты, медленно помешивая кастрюлю с супом. Он не стремился к высокой кулинарной точности или изысканному вкусу. Мужчина просто любил этот ритуал, когда пар и запахи наполняли квартиру, делая её живой и тёплой. В воздухе висел аромат лука, моркови и пряных трав. – Пап, еще долго? – Чонин и Сынмин сидели за кухонным столом с листами бумаги и фломастерами. – Нет, скоро закончу, – суп уже был почти готов. – Проголодались? – Да, но еще мы с Нини хотим показать, что у нас получилось, – Чонин гордо показывал рисунок, где его любимый супергерой побеждал всех врагов. – Как красиво получилось, Чонини, купим тебе потом новую игрушку с человеком-пауком, когда выйдем в торговый центр. – На мой тоже посмотри, пап, – Сынмин настаивал, что его фантастические создания непременно попадут в музей. – Ты тоже молодец, сынок, – похвалил мужчина. – Пап, а когда будет готов супчик? – Минут десять и закончу. Дети бегали от стола к окну, наблюдали за проезжающими машинами, возвращались, смеялись и шептались, будто делились тайнами, недоступными взрослым. Они так хорошо ладили друг с другом и даже не ссорились. Для молодых родителей это было настоящим подарком, ведь их дети действительно были послушными и не творили ничего такого. Джисон промывал посуду в раковине и время от времени заглядывал в кастрюлю, проверяя, не закипел ли суп, пока Ли резал хлеб и доставал тарелки. Когда суп закипел, и аромат заполнил всю кухню, Чонин и Сынмин снова устроили шумную битву фломастеров, а Минхо, слегка улыбаясь, убрал кастрюлю с плиты. Джисон поправлял салфетки на столе, когда неожиданно послышался стук в дверь. Стучали резко, уверенно и как-то слишком быстро. Парни сразу поняли, что стучатся к ним явно не соседи. Джисон обернулся, замер на месте: дети продолжали играть, не подозревая о надвигающейся опасности. – Я сейчас, – прошептал Ли и направился в сторону двери. – Но… может не стоит? – обеспокоенно Хан схватил мужа за руку. – Все хорошо, – успокоил его альфа. Он поцеловал Джисона в лоб и высвободил руку из захвата. Дверь распахнулась с силой, и внутрь ворвались шестеро человек. Один держал телефон с фотографией, другой – бумажку с адресом, третий – нечто вроде удостоверения. Их лица были холодными, лишёнными эмоций, глаза пронзали комнату, игнорируя шум детей и хаос на столе. – Ли Минхо? – прозвучал короткий, ровный голос. – Он дома? Говорите прямо. – Это я, что вам от меня нужно? – внутри всё сжалось, но внешне он старался сохранять спокойствие. Не за себя, а за детей. –Ты знаешь, где Феликс? – начал один из них, шагнув ближе. – Феликс? – удивился мужчина. – Что вам от него вообще надо? – Вопросы тут задаем мы, – выплюнул один из мужчин. – Я… я не знаю, – ответил Минхо ровно, стараясь не дрогнуть. – Он ушёл. – Не надо нам сказки рассказывать, мы знаем, что именно ты его подвозил. – Я говорю правду! – Минхо сжал кулаки. – Я ничем не могу помочь. – Так дело не пойдет, мой хороший, – глубокий голос заставил всех в помещении вздрогнуть. – Если ты не пойдёшь нам навстречу, мы сможем натворить очень много дел, и окончательный результат тебе точно не придётся по вкусу. – Нет! – Нет? – Я клянусь… я и в самом деле не в курсе происходящего и ничего не знаю, – Минхо едва сдерживал голос, чтобы он оставался ровным. – Что тогда он делал у тебя дома? – Он действительно был у меня дома, потому что ему было некуда идти. Мы дали ему возможность временно жить с нами, а потом он нашел съёмное жильё и, да, именно я подвозил его туда. Однако после этого мы так и не смогли связаться с ним и тоже не знаем, что с ним. – Тебе кажется, что мы поверим? – сказал первый, сжимая кулак и наступая почти в лицо Минхо. – Я не в курсе… – Мы знаем, что ты что-то знаешь. – Я ничего не знаю! – Минхо шагнул назад, сердце билось так, что казалось, его услышат все. – Так дело не пойдёт, ты как будто не понимаешь, в какой ситуации оказался и что с тобой вообще может произойти, если не будешь идти нам навстречу. – Я говорил вам правду! – Где он, говори или можешь попрощаться со своим милым мужем, мы ему точно найдём применение, не волнуйся. А что же нам делать с твоими детьми? М? – Нет, я ничего не знаю! – повторял Минхо, чувствуя, как давление этих людей становится почти физическим. Он видел детей, Джисона, свои стены, напоённые безопасной повседневностью, и понимал, что сейчас всё это может рухнуть. Шестеро вошедших не отступали. Их взгляд был приговором, и они начали осматривать квартиру быстрыми, точными движениями. Минхо стоял в центре кухни, за его спиной стоял Джисон, обнимающий детей. – Джи, милый, я обещаю тебе, все будет хорошо, – альфа шепотом успокаивал дрожащего за спиной мужа, – уводи детей отсюда. Джисон вынул детей из комнаты и с силой запер дверь. Он знал, что разговоры и крики будут хуже всего — дети не должны видеть, как ломается их мир. Он схватил телефон и нажал номер скорой и, дрожа от паники и адреналина, потом коротко крикнул адрес. Но полиция и скорая… долгий путь, особенно в такой момент; у тех, кто пришёл, было время и уверенность, и они пользовались этим. Один из людей сорвал с Минхо ремень, другой немного толкнул так, что тот пошатнулся и упал. Джисон закрыл уши и глаза, пока обнимал детей. Удар пришёлся не туда, где он мог защитить себя хотя бы руками. Они ударили в позвоночник… последний, непредвиденный резкий толчок стал роковым. Минхо почувствовал, как что-то внутри смещается, тепло крови в горле нарастает, мир начинает проваливаться в черноту. Затем всё сломалось. Удары, которые не были бы нужны, если бы его слова сочли за правду. Он ведь не врал… – Не собираешься делится с нами? – Я… – Не знаешь? – усмехнулся Чед. Удары нарастали. Минхо, который всего несколько минут назад ждал, когда суп будет готов, вдруг ощутил ту жёсткую, непрошенную реальность: его тело под ударом стало чужим, его дыхание стало прерывистым. – Н-не з… з-зна-а-аю… Он пытался заставить их поверить, говорил, что не знает, что не видел, что это был всего лишь недоразумение, но его голос тонул в толпе. Один из нападавших схватил его за волосы, другой ударил в бок, и это уже не были угрозы, это была пытка спроса, где спрятан мальчик. Крики, шаги, брошенные предметы… всё это превратилось в смесь звуков, которые Джисон слышал будто издалека. Он видел своего любимого избиваемым и бился в истерике: он пытался остановить их, кричал, умолял, бросался между мужчинами и насильниками, но его толкали, отбрасывали, и он лишь слышал удары по телу, стук о пол, хрип, наконец – страшную тишину, которая появилась тогда, когда Минхо перестал отвечать движением. – Оставьте его, уходим, – приказал Чед, когда осознал, что дальше толкать смысла нет. Мужчина уже чисто физически не сможет дать им ответы на вопросы. Они ушли так же быстро, как пришли. Дверь захлопнулась, и дом наполнился пустотой. Джисон тут же без промедления бросился к Минхо, поднимая его голову, ощупывая тело. Оно было тёплым, нет… горячим… но не реагировало. – Минхо, нет… открой глаза, посмотри на меня, нет нет нет… – его руки дрожали, глаза налились слезами, он завопил. Вызов скорой стал почти машинальным, а дети, дрожа за дверью, стучали, но их никто не слышал: кто-то дал им понять, что нельзя выходить, что нужно ждать, что папа встанет. Джисон запер их, прижал ключ к двери и, стараясь сохранить хоть что-то от своей хрупкой воли, набрал экстренный номер. Лишь Джисон, дрожащими руками прижимая к груди телефон, выдыхал обрывки слов: – Алло… помогите… он не двигается… пожалуйста…

💍💍💍

Скорая приехала не сразу. В городе всегда пробки, особенно в вечернее время, когда все возвращаются домой из работы. Но когда машина наконец примчалась, медики быстро оценили состояние. – У него сильные травмы, он в бессознательном состоянии, ранен, есть вероятность поражения позвоночника. Джисон чуть сознание не потерял, когда это услышал. Нужно было держать себя в руках. Джисон, стоя у входной двери и наблюдая, как заносят тело на носилках, почувствовал непередаваемую пустоту. Мир рухнул. Все слова, которыми он умел владеть, сломались. Он шагнул следом, был готов идти в больницу, но сначала… дети. Он позаботился о детях, снял их тапочки, запер комнату, посмотрел на их спящие лица — они казались чужими и такими дорогими одновременно. Наверное от шока заснули, мозг уберег их от травмы таким образом. Джисон вызвал такси, забрал детей, вещи самые необходимые и направился в больницу вслед за скорой. Он не знал, что делать и как поступить. В голове то и дело крутился Феликс. Что там с ним, где он и во что ввязался. Ночь пришла медленно. Джисон, устав от крика и беготни, попытался собрать разум, чтобы быть рядом с Минхо. Дети спали на соседней койке, не понимая масштаба трагедии; их сны были ещё просты и светлы.

💍💍💍

Минхо очнулся через четыре дня. Белые стены больничной палаты, резкий запах антисептика, гулкий свет лампы — всё было нереальным для него. Попытка сдвинуться обернулась резкой болью: тело не слушалось. Он нехотя ахнул от неожиданной боли и разбудил Джисона, который, сидя рядом с ним, задремал. – Боже мой, Минхо, ты пришел в себя, родной! Не двигайся, – тихо сказал Джисон. Его глаза были красными, но голос оставался все таким же мягким, как будто он боялся разрушить хрупкое равновесие. – Ты жив, Минхо. Всё хорошо. Это самое главное, любимый. – Что… произошло?.. – Минхо говорил медленно, будто каждое слово проходило через песок. – Где я?.. Джисон вздохнул, опустив глаза. – В больнице. Тебя привезли четыре дня назад. Минхо посмотрел на него, сквозь туман боли и усталости. – Я… я… – начал он тихо, но слова застряли в горле. – Я не могу… – руки дрожали. – Я знаю, – Джисон наклонился ближе, положив руку на его плечо. Он не смог сдержать слез. – Что… – Не надо ничего говорить. Дыши. Только дыши. – Я так боюсь… – наконец вырвалось у Минхо, слёзы начали подступать к глазам. – Все хорошо. – Я… у меня не получается… – Не надо, не напрягайся, прошу. – Мы… мы не выберемся из этого, Джи. – Не говори так, – еле произнёс омега. – Всё потеряно… – он сжал зубы, но слёзы прорвались. – Не прячь их, – мягко сказал Джисон. – Я… – Это нормально, Минхо. Я здесь. Мы вместе, милый. Всё будет хорошо. – Хорошо? – голос Минхо дрожал. – Как может быть хорошо, если… я ног не чувствую… – Минхо… – В-всё вокруг рушится, если они могут прийти снова? Если я… я ничего не могу сделать! – он попытался подняться, но тело снова отказалось слушаться. – Я знаю, – Джисон погладил его руку. – Что делать… – Мы в ужасной ситуации. Да, возможно, шансов мало. Но я с тобой. Я не уйду. Ты не один. Минхо закрыл глаза, позволив слезам течь. Джисон сидел рядом, тихо шепча: – Всё будет. Просто держись, любимый. Минхо всхлипнул, не в силах сдержаться: – Мне так страшно… – его голос был почти шёпотом. – Я боюсь за детей, за нас… за всё. – Я тоже боюсь, – признался Джисон, тихо, почти себе. – Но мы вместе. Мы переживём это. Если сможем держаться друг за друга… – Но что если нет? – спросил Минхо, и в его глазах была искорка отчаяния. – Что если всё кончено? Эти ублюдки сделали из меня инвалида… – Тогда… – Джисон взял его за руку и сжал крепко. — Тогда мы… что-нибудь придумаем… Минхо закрыл глаза. Слезы катились по щекам, смешиваясь с тихим дрожанием плеч. Джисон остался рядом, не отводя взгляда, шепча слова, которые могли не исправить прошлое, но давали хоть малейший якорь в настоящем. – Я люблю тебя, Минхо, – тихо сказал Джисон. – Я рядом. Всё будет, хоть немного… лучше, пока мы вместе. Минхо открыл глаза, встретился взглядом с Джисоном и впервые за долгие дни почувствовал: хоть на мгновение, хоть немного, но он не один. – Я люблю тебя, – выдавил он сквозь слёзы. – Я боюсь… за тебя… за малышей… я не смогу вас защитить… – Не думай об этом, – сказал Джисон, прижимаясь к нему. – Что со мной? Джисон долго молчал. Потом осторожно взял его за руку. – Не надо тянуть, говори как есть. – Минхо… у тебя была тяжёлая травма, – сказал он, почти шёпотом. – Врачи говорят, что позвоночник повреждён. Ты сейчас не чувствуешь ног… и, может быть, не сможешь ходить… Минхо смотрел на потолок, словно пытаясь найти там хоть что-то, что объяснит случившееся. Потом отвернулся к стене, и из горла вырвался тихий, глухой звук – даже не стон, а дыхание боли. – Не плачь, – прошептал Джисон, – пожалуйста, не плачь. Всё будет хорошо. – Не говори так, – ответил Минхо. – Ты же сам не веришь в эти слова. Джисон закрыл лицо ладонями. Только тяжёлое дыхание обоих давило на белые стены. Потом он снова взял его руку и прижал к груди. – Мне страшно, – сказал он едва слышно. – Но я не уйду. Не подумаю даже об этом. Слышишь? Даже если всё рухнет, я останусь с тобой. Минхо молчал. Слёзы текли сами, а он не пытался их сдержать. – Не прячь их, – тихо произнёс Джисон. – Пусть выйдут слезы. Всё, что внутри, пусть выйдет хотя бы таким образом, любимый. Они сидели рядом молча, прижавшись плечами. Оба разбиты, будто мир рухнул, но всё равно держались. Ведь любили и должны были вытерпеть все ради любимого человека.

💍💍💍