Privacy

Бухарест. Отель «ИнтерКонтиненталь». Утро перед вылетом. Сумрак в номере постепенно отступал под натиском румынского утра. Я лежала, прислушиваясь к ровному дыханию Майкла, чувствуя тепло его кожи и тяжесть его руки на моей талии. Эти несколько дней стали плотным, ярким миром, отгороженным от всего остального. Но мир всегда напоминает о себе. На полу, у самой двери, лежала стопка газет. Билл,как верный пес, уже подобрал добычу. Даже с расстояния я видела размытое черно-белое пятно — два силуэта, слившиеся в одном порыве. Наш поцелуй. Наша личная вселенная, выставленная на всеобщее обозрение. Он пошевелился, его дыхание сменило ритм. Пальцы на моем боку инстинктивно сжались. —Ты здесь, — его голос был низким, простуженным сном, и в нем слышалось невысказанное «я боялся, что ты исчезнешь». —Я здесь, — мое горло сжалось. Я прикоснулась губами к его плечу, к теплой коже, пахнущей чем-то приятным сладким и его дорогим одеколоном. — А мы… мы на первых полосах. Он приоткрыл один глаз, скосил его в сторону газет и фыркнул.Короткий, усталый выдох. —Они как голодные псы. Вечно жрут чужую жизнь. Но ничего скоро наша очередь. — Он потянулся, и его тело, гибкое и сильное, прижалось ко мне еще плотнее. — Забудь. Сегодня есть только мы.— Я кивнула, и он притянул меня к себе,и снова заснула. Спустя час зазвонил телефон на прикроватной тумбочке. Он сморщился во сне, протестуя против вторжения. Я осторожно дотянулась до трубки на тумбочке. —Алло? —Мисс Джонсон? Это Билл. Извините, что беспокою. Самолет готов, вылет через три часа. И... вам звонят. Много. Я вздохнула. Такова цена нашего публичного признания. Пока Майкл спал, я приняла несколько звонков. Первым был Тэд, мой агент. Его голос был густым от кофе и деловой хватки. —Сара, детка! Ты всколыхнула индустрию! Все только и говорят о тебе! «Та самая девушка Джексона»! — он сделал драматическую паузу. — Слушай, есть предложение от одного бренда класса «люкс». Они хотят вас обоих. Цифры... астрономические. Подумай. —Тэд, я даже не знаю... —И еще, — его тон стал суше. — Не задерживайся в своем «отпуске». Милан через две недели. Работа есть работа. Потом позвонила Лиза. Ее визг чуть не взорвал трубку. —ТЫ В СВОЕМ УМЕ?! Я открываю «Daily News», а там ТЫ! В ОБНИМКУ С МАЙКЛОМ ДЖЕКСОНОМ! Сара, ты понимаешь, что твоя тихая жизнь кончилась? Тебя теперь будут прессовать все папарацци планеты! И теперь покоя не будет — все будут спрашивать про «ту самую Сару»! Я тихо смеялась, глядя на спящего Майкла. —Все серьезно, Лиз. Очень. —Ну, тогда держись, — вздохнула она. — И позвони, когда прилетишь. Расскажешь как так получилось, что теперь весь мир в курсе о ваших отношениях. — я положила трубку, и погладила Майкла по плечу, он сонно поморщился, только я собиралась его легонько разбудить, как раздался звонок. Это было Саймон. На фоне слышалось ржание лошадей и взволнованные голоса. —Сара, привет! Это мы с Эш. Тут у нас... небольшой переполох. Все ребята на ранчо видели новости. Все только о тебе и говорят! Бабушка твоя, к счастью, телевизор редко смотрит. Но все шлют тебе поддержку! И Майклу, конечно. Эш говорит, что ты молодец. Мне стало тепло на душе. Мои друзья, мой простой, честный мир — они были на моей стороне. Майкл проснулся. Он потянулся, улыбнулся мне, и его улыбка немного померкла, когда он увидел мое озабоченное лицо. —Уже началось? — спросил он просто. —Да, — кивнула я. — Уже — взглянув на время на настенных часах, я вздохнула.— Нужно вставать, Мими.У нас самолет. — Он только обречённо вздохнул. 10:30 Машина медленно подъезжала к знаменитым позолоченным воротам. То, что я увидела, заставило меня внутренне сжаться. Около ворот, вдоль всего забора, толпились люди. Сотни людей. С плакатами, цветами, камерами.Не то что бы меня это прям сильно пугало, но настораживало. — Не бойся, — тихо сказал Майкл, его пальцы сплелись с моими. — Они всегда здесь. Просто сегодня их... больше. Когда ворота открылись и наш автомобиль медленно двинулся по аллее, толпа взорвалась. Крики были самыми разными. —Мы любим тебя, Майкл! Сара, ты лучшая! —Поздравляем! —Вернись, Майкл! Она тебе не пара! —Как вы давно в отношениях!? Билл, сидевший впереди, что-то говорил в рацию, и охрана аккуратно оттесняла наиболее ретивых. Внутри Неверленд был таким же как и раньше — игрушечным, сказочным и немного потусторонним. Но атмосфера была напряженной. Персонал, встречавший нас, улыбался, но я ловила на себе колкие, оценивающие взгляды, особенно от молодых горничных и других обитателей Неверленда. Шепот за спиной, быстренько притихли при нашем приближении. Я чувствовала себя непрошеным гостем, который явился разрушить их идиллию.Мой прошлый везит был коротким.Они смотрели на Майкла с обожанием, и мое появление явно нарушало их счастливый мирок. Майкл, казалось, ничего не замечал. Он был счастлив и взволнован, как ребенок, показывающий свою самую лучшую игрушку. —Ну вот, — сказал он, останавливаясь посреди главной гостиной с камином. —Добро пожаловать домой.Мы только вошли в прохладную, залитую солнцем гостиную Неверленда, как зазвонил стационарный телефон на резном столике. Майкл вздохнул, но подошел и взял трубку. Его лицо мгновенно осветилось теплой, мягкой улыбкой. —Мама? Привет... Да, мы только что приехали... Да, все хорошо... Он слушал несколько минут,кивая, и я видела, как его взгляд стал сменятся то на серьёзное , то на смущённое.Будто он мысленно вернулся в детскую гостиную в Гэри. —Да, мама, я понимаю... Нет, не волнуйся так... Она... она очень добрая. И сильная.Да, это именно та самая Сара.Ты должна ее вспомнить, я уверен ты вспомнишь... Вдруг его лицо помрачнело.Он отстранил трубку от уха, и даже оттуда мне был слышен резкий, громкий голос, бушевавший на другом конце провода. —Нет,Джозеф, — сказал Майкл тихо, но твердо. — Это мой выбор. Моя жизнь. Голос в трубке загремел еще громче.Я смогла разобрать отдельные фразы: «...белая девчонка...», «...опозоришь семью...», «...нужна девушка своей расы...». Майкл закрыл глаза,его пальцы сжали трубку так, что кости побелели. —Это не твое дело, — его голос вдруг стал ледяным и острым, как скальпель. — Ты не будешь указывать мне, кого любить.Никогда! Он резко положил трубку,не дослушав. Он стоял, отвернувшись ко мне, тяжело дыша. Я подошла и молча обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он вздрогнул, затем расслабился в моих объятиях. —Прости,ты не должна была этого слышать. Джозеф, возможно не помнит как ты выглядишь. Но как только он увидет тебя, то сразу поймёт как он был неправ. — прошептал он. —Не извиняйся, — так же тихо ответила я, положив руку ему на плечо, слегка сжимая. Телефон зазвонил снова почти сразу. Майкл с неохотой взял трубку, но его лицо сразу просветлело. —Джермейн! Да, брат... — он рассмеялся. — Нет, я не сошел с ума... Да, та самая Сара, да она настоящая, не придумал... Скажи Марлону, чтобы заткнулся и вспомнил, как сам за девушек дрался...— Он снова смеялся,слушая что-то, и его смех был таким легким и заразительным.Он так меняется когда разговаривает с кем-то из своей семьи. — Ладно, ладно, всем представлю... Да, она особенная. Очень. Передавай привет всем. Он положил трубку и обернулся ко мне с сияющими глазами. —Братья. Они как обезьяны, возбужденные до крайности. Но они счастливы за меня. Следующий звонок заставил его закатить глаза с преувеличенным страхом, но с улыбкой. —Джанет... сестренка... — он начал, но тут же замолчал, выслушивая поток слов. Я могла представить ее, какой она стала. — красивая, страстная, не терпящая возражений молодая девушка. —Нет, Джанет, я не скрывал... Просто... — он пытался вставить слово, но безуспешно. — Да, я знаю, что должен был сказать... Нет, это не потому что ты не важна... Ты самая важная... Он поморщился,отодвинув трубку от уха, пока ее голос не стих. —Слушай, — сказал он наконец, серьезно. — Я приведу ее на встречу, на семейный ужин. И да... — он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула озорная искорка, и начал шептать в трубку — Если все пойдет так, как я планирую, то на свадьбе ты будешь моей свидетельницей. Довольна? Похоже,ответ ее устроил, потому что он снова рассмеялся и через пару минут положил трубку. —Моя сестра, — сказал он, пожимая плечами. — Она требует от меня полных отчетов о личной жизни с самого нашего детства. Она в обиде, что ты у меня уже есть, а у нее до сих пор нет приглашения на свадьбу. Она уже планирует твое подвенечное платье. Я рассмеялась, но внутри все сжалось от странного волнения. «Свадьба». Он сказал это так легко, так уверенно.А если я не готова стать частью этой большой семьи? Мой смех застрял в горле, превратившись в неловкое покашливание. Это слово висело в воздухе, тяжелое и яркое, как люстра над нашими головами. Я видела, как его улыбка потихоньку гаснет, уступая место внимательному, изучающему взгляду. Он всегда улавливал малейшие изменения во мне. Он отложил трубку и подошел ко мне. Не торопясь. Шаги его были бесшумны по мягкому персидскому ковру. — Ты съежилась, — констатировал он просто, без упрека. Его руки легли мне на плечи, теплые и успокаивающие. — Словно готова к бою.— Просто… «семейный ужин». И «свадьба». Звучит как приговор, — выдохнула я, позволяя себе эту слабость. Только с ним. — Твоя семья — это целая вселенная, Майкл. Громкая, яркая, со своей историей и… своими демонами. А я… я человек с ранчо, который боится сказать что-то не то за общим столом. Он покачал головой, и в его глазах засветилось то самое понимание, которое разбивало все мои защиты. — Они не монстры, Сара. Они просто… люди. Шумные, навязчивые, временами невыносимые. Как и все семьи. — Он провел большим пальцем по моей ключице, легкий, успокаивающий жест. — Прятаться теперь бесполезно. Им нужно увидеть тебя снова. Не ту девочку из прошлого, которую все помнят с печалью. А тебя сейчас. Сильную. Ту, которая вернула мне… все. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Мама плакала, когда я сказал, что нашел тебя. Плакала от счастья. Джозеф он говорит много лишнего, когда боится. А он боится всего, что не может контролировать. Но он помнит твоего отца. Помнит, каким он был. Это для него что-то значит, даже если он этого никогда не покажет. Он взял мои руки в свои. Его ладони были теплыми и твердыми. — Это не проверка на прочность, Сара. Это… примирение. С прошлым. Для всех. Давай просто дадим им шанс увидеть, что история иногда — не тупик. Что потерянное можно найти. Они любят тебя. Просто забыли, как это делать. Напомним им. — Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он улыбнулся, и это была улыбка облегчения. Следующий день, 13:05 Следующие дни текли медленно и сладко, как густой мед. Мы выработали свой ритм, свою карту Неверленда, свободную от чужих глаз. Просыпались мы поздно, и всегда начиналось с нашей маленькой войны. Я неизменно оказывалась на краю гигантской кровати, отчаянно тянула на себя уголок шелкового одеяла, в которое он заворачивался с ног до головы, как в кокон. — Ты — король эгоистов, — ворчала я однажды утром, тыча ему в бок. — Ммм… королевские привилегии, — бормотал он, не открывая глаз, и закутывался еще туже. В конце концов, я сдавалась и шла пить чай на веранду, а он появлялся через час, заспанный и умиротворенный, с одеялом, накинутым на плечи, как мантию. Он устроил мне экскурсию по своим сокровищницам. Не по тем, что для публики, а по тайным. Маленький закуток за кинотеатром, заваленный старыми эскизами костюмов и декораций.— Это я рисовал для «Триллера», тут должен был быть другой монстр… Комната в которой хранились все фанатские подарки, а так же его юношеские школьные подделки.Он говорил об этом тихо, с легкой стеснительностью,все тщательно перебирая и показывая все что ему так дорого сердцу.— Еще я хочу показать тебе свое самое сокровенное место, которое крайне редко кому показываю. Мы пришли к огромному, раскидистому дереву на окраине парка. Оно было старым, могучим, его ветви склонялись к земле под собственной тяжестью. Он остановился под ним и положил ладонь на грубую кору. — Вот оно мое место умиротворения — его голос стал тише, задумчивым. — Оно особенное. Я называю его «Дарующее дерево». — Ты умеешь лазить по деревьям? — спросила я, тоже положив руку на кору старого платана.— Я зову его Дарующим Деревом, потому что оно вдохновляет меня. Я вообще люблю лазать по деревьям, но это дерево я люблю больше всего, потому что я забираюсь на него, смотрю вниз сквозь ветви, и оно даёт мне… Я так люблю это, столько разных идей, я столько песен написал на этом дереве. Я написал здесь «Heal The World», «Will You Be There», «Black Or White».— Он говорил это искренне, улыбаясь мне своей такой милой улыбкой. Я невольно сжалась, а улыбка моя поползла вверх. — Оно отдает, — сказал он, глядя вверх, на переплетение ветвей. — Оно дает тень уставшим. Дает ветвь, чтобы на нее взобрались дети. Дает место для птичьих гнезд. Оно дает свои листья, чтобы они падали и становились землей. Оно дает себя. И от этого… оно становится только сильнее, только красивее. — сказал он, и резко изменился в лице, на озорное. В тот же миг он ловко взобрался на одну из веток, оставив меня в изумлённом замешательстве. — Чего стоишь? Взбирайся тоже на вверх. — крикнул он, смеясь своим заливным смехом. — Я не умею, и боюсь поскользнуться... — Ты многое теряешь, Сара. Ты только взгляни на этот вечерний закат. — Я подумала, и дважды посмотрела на него и на свои руки. — Ладно, Майкл. Сейчас я взберусь, только поправлю волосы. — он кивнул, и сел поудобнее рассматривая меня снизу. Я отошла от дерева, рассматривая Майкла на нём, он улыбнулся мне и помахал рукой. Я заплела волосы своей резинкой, которая всё время держится на моем запястье. Резинка стала как частью моей руки, любимая незаменимая вещь.На моей груди висел полароидный фотоаппарат. Не долго думая, я делаю завораживающий снимок Майкла сидящего на дереве.Подхожу, и начинаю немного взбираться в вверх.— Давай, давай, Сара! Ты должна увидеть и запечатлеть этот закат. Он такой красочный! — И вот уже спустя пару минут, я нахожусь на одной из веток. Он пробирается ещё выше, на более крупную, чем ту на на которой он был. И усаживается поудобнее, подает мне руку усаживая рядом. Как только я удобно устраиваюсь, он разворачивается и целует меня в щёчку, запечетляя этот момент на мой фотоаппарат. Я смущённо тыкаю его вбок. — А я если кто-то увидит! — Не волнуйся, это мой дом. А ты тем-более моя девушка! Смотри какая получилась красивая фотография. — он протягивает мне снимок, и я вижу на ней кудрявую голову которая слегка целует меня, на фоне алого красного заката. Мои глаза блестят, и я понимаю что она наша первая совместная фотография не считая юношеских и той из прессы. 17:30 Идиллия Неверленда была обманчивой, как первый лед.Возвращаясь с прогулки, мы увидели у служебного входа Билла, разговаривающего с каким-то суровым мужчиной в деловом костюме — не из охраны. Увидев нас, Билл быстро попрощался, а незнакомец бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, полный не дружелюбия, а холодного расчета, прежде чем сесть в машину. — Кто это? — спросила я, когда мы остались одни в гостиной. Майкл, стоявший у камина, сделал вид, что поправляет вазу с цветами. — Адвокат. По одному… старому делу.Ничего срочного. Но его плечи были неестественно напряжены. Я подошла к нему сзади и положила руку на плечо, слегка сжимая его. — Майкл. Я не из хрусталя. Ты можешь говорить со мной о тяжёлых тяготах твоей жизни. Он замер, затем расслабился и повернулся ко мне, слегка обнял и начал перебирать рукой мои волосы. — Не сейчас, — выдохнул он. — Сейчас я просто хочу помнить, как пахнут твои волосы. И как тихо здесь, когда ты рядом. Я не стала настаивать. Но все же насторожилась, после того случая с диктофоном. Я начала анализировать каждого кто общается с Майклом, и есть те кто мне не нравится или не приятен. Иногда я общаюсь с Биллом о подозрительных людях, и тот часто начал говорить что я особенный человек для Майкла, и послана ему не случайно как и он мне. По крайней мере он советуется со мной по поводу тех или иных людей, и делает в дальнейшем выводы, и чаще всего я оказываюсь права. Спустя неделю после прилёта домой. 18:00 Сердце бьется так громко, что, кажется, его слышно над тихим гудением двигателя. Мы подъезжаем к дому его родителей. Это не Неверленд, не сказочный замок. Это большой, солидный, жилой дом в Энсино. В нем чувствуется история, быт, легкий запах домашней еды, просачивающийся даже сквозь закрытые окна машины. Водитель останавливает машину на парковке. Билл поворачивается к нам, и слегка улыбается, замечая такую идиллию.Он кивает Майклу, и тот понимает что мы приехали.Его пальцы сжимают мою руку. — Готова? — он спрашивает тихо, и в его глазах я вижу то же напряжение, что и у меня. Он волнуется за меня. Это безумно трогает. — Нет, — честно отвечаю я и делаю глубокий вдох. — Но пойдем. Пока они не передумали и не заказали пиццу вместо торжественного ужина. Он улыбается, и эта улыбка снимает тонкий слой льда с моей души.— Билл? Ты идешь с нами? — спрашивает Майкл, выходя из машины. Билл задумчиво чешет подбородок, и говорит. — Если только на пару минуток. Не хочу нарушать ваш семейный ужин своим присутствием. — Майкл хмурится, и качает головой. — Билл, ты прежде всего друг мой, друг моей семьи. И только потом телохранитель Майкла Джексона, и пятёрки Джексонов. Ты нисколько не мешаешь своим присутствием. Семья будет только рада увидеть тебя снова. — Майкл улыбнулся, и тот кивнул, вышел вместе с нами. Я иду рядом, и держу его за руку. Смотрю за плечо, и улыбаюсь Биллу и он подмигивает мне, следует за нами. Порой наблюдаю что у них общение как у отца с сыном. Каждый по особенному проявляет заботу по отношению друг другу. Дверь открывает сама Кэтрин. Ее лицо, такое доброе и мудрое, сразу освещается улыбкой. Она не жмет мне руку — она обнимает. Крепко, по-матерински, пахнет ванилью и духами. — Сара, дитя мое, — шепчет она мне на ухо. — Сколько лет. Дай-ка посмотрю на тебя.—И в этом взгляде нет оценки, нет придирчивого разглядывания. Есть только тепло и какая-то грустная радость, будто она нашла что-то давно потерянное. — Мой мальчик. — обнимает она крепко так же Майкла. — Ты такой счастливый, я так рада что вы снова вместе, и обрели счастье. И я вижу как ты светишься. Это ли не счастье, Майкл? Она так же тепло приветствует Билла, и проводит нас в сторону от прихожей, и я слышу много голосов в гостиной. И начинаю немного съёживаться изнутри, Майкл гладит меня по спине, и я немного успокаиваюсь. Джермейн, Марлон, Тито, Рэбби, Ла Тойя — все здесь. Спускаются к нам навстречу. Их объятия для Майкла — крепкие, похлопывающие по спине. Ко мне — осторожные, но искренние. Рэбби, всегда более сдержанная, кивает мне с легкой, одобрительной улыбкой. Ла Тойя же, элегантная и чуть отстраненная, обнимает меня легким, воздушным объятием, но ее взгляд внимателен и добр. — Мы так рады снова тебя видеть, Сара, — говорит она тихо, и в ее голосе слышится неподдельная теплота.— Ну, рассказывай, как ты этого затворника на свет божий вытащила? — подкалывает Джермейн, подмигивая. — Он сам вылез, — парирую я, чувствуя, как напряжение спадает. — Заставил выйти на сцену, и поцеловал меня на глазах тысячной толпы. Все смеются. Майкл только качает головой, но щеки его слегка розовеют. Джанет влетает в комнату, как ураган в дизайнерском платье. Она обнимает брата, потом отстраняется и изучающе смотрит на меня. Ее взгляд — сканер. — Итак, ты та самая Сара, — говорит она, и в ее голосе нет злобы, только азарт охотника за деталями. — Тот самый «старый друг», из-за которого Майки последние полгода ходил, как в воду опущенный, а потом вдруг устроил шоу на стадионе. Обожаю драму. Рассказывай все. С самого начала. Пропустив скучные детали.— Я переглядываюсь с Майклом. Он пожимает плечами: «Сама нарвалась». 18:10 Столовая в Энсино сегодня похожа на парадный зал из сказки. Длинный стол застелен простой клетчатой скатертью, пахнет жареным цыпленком, домашним хлебом и чем-то шоколадным. Мама Кэтрин организовала всё так, будто мы не звезды, а просто большая, шумная семья, собравшаяся на воскресный обед. Запах еды борется с моим внутренним напряжением, и пока что побеждает. Он сидит рядом со мной, его колено под столом плотно прижато к моему. Тактильный якорь. Его пальцы время от времени находят мои под скатертью и сжимают их — коротко, сильно: «Я здесь». Джермейн и Марлон уже начали. Их подколы как дружеские тычки локтем. — Так это та самая Сара, из-за которой ты в 17 лет разбил вазу в гостиной, пытаясь достать с верхней полки книгу, чтобы блеснуть умом? — ухмыляется Джермейн, наливая себе вина. Майкл под столом сжимает мою руку так, что кости хрустят, но на лице смущенная улыбка. — Я не разбивал. Она сама упала. — От «воздуха от твоего рывка», — подхватывает Марлон, и стол взрывается смехом. Я краснею, но тоже смеюсь. Это не зло. Это память. Они включают меня в свою общую историю, ту, где я была раньше. Джанет сидит напротив и не сводит с меня глаз. Её взгляд не колючий, а изучающий. Как будто она сравнивает меня с тем подростком из детских фотоальбомов. Потом она спрашивает внезапно и прямо — А ты помнишь, как мы все играли в прятки здесь, в Энсино, и ты залезла в гардероб к маме и просидела там два часа, потому что уснула? В комнате на секунду стихает. Я чувствую, как замирает и Майкл. Я медленно киваю. — Помню. Там пахло нафталином и лавандой. А вы меня так и не нашли. Нашел Джозеф, когда пошел вешать пальто.Он так ругался потом... — На лицах братьев появляется что-то мягкое, почти нежное. Кэтрин улыбается, и в её глазах блестят слезы. Атмосфера теплеет с каждой минутой. Шутки становятся дурашливее, разговор — более живым. В воздухе висит ощущение какого-то общего, глубокого облегчения. Но за моим стулом, как тень, висит одно пустое место. Место Джозефа. И когда уже кажется, что его не будет, дверь из коридора скрипит. Все замолкают разом. В проеме стоит он. Не в парадном костюме, а в простой домашней рубашке. Он выглядит… меньше. И старше. Его знаменитая суровая маска дала трещину. Он не смотрит ни на кого, кроме тарелки перед пустым стулом. Потом его взгляд медленно поднимается. Проходит по лицам сыновей, дочерей, жены. И останавливается на мне. Тишина становится гулкой, давящей. Майкл выпрямляется, его рука под столом превращается в стальной обруч на моем запястье. Джозеф делает шаг вперед. Не к столу. К моему концу стола. Он подходит и останавливается в двух шагах. Его руки висят по швам, пальцы сжаты в кулаки. — Сара, — его голос хриплый, будто он не пользовался им целый день. Он не кричит. Он едва говорит выше шепота. — Я… я сказал тогда глупость. Грубую и глупую. Твой отец… — он глотает, и его кадык нервно дергается, — твой отец был хорошим человеком. Лучшим, чем я. И он бы… он бы гордился тобой. Той, какой ты стала. Прости старика. Старая голова, тугие мозги. — Он кивает, резко, почти по-военному, и быстро поворачивается, чтобы занять свое, но я поднимаюсь. Глаза мои влажные. Я не знаю, что сказать. Поэтому я просто делаю то, что чувствую — обнимаю этого сурового, сломанного жизнью человека. Сначала он напрягается, а потом его тяжелая рука неуверенно похлопывает меня по спине. — Спасибо, — выдыхаю я ему на плечо. В столовой стоит такая тишина, что слышно, как за окном стрекочет сверчок. Братья переглядываются с немым шоком. Джанет широко раскрыла глаза. Кэтрин смотрит на мужа с таким удивлением и нежностью, словно видит его впервые. Майкл под столом разжимает пальцы. Не отпускает, просто ослабляет хватку. Его тело рядом со мной обмякает, выпуская напряжение, которое он копил, наверное, с того самого утреннего звонка. Ужин продолжается. Теперь уже по-настоящему. Джозеф молчит, ест, изредка кивает. Но напряжение ушло. Что-то сломалось и встало на место — более прочно, чем было. Когда мы встаем из-за стола, он, проходя мимо, на секунду задерживается и кладет свою большую, тяжелую руку мне на плечо. Всего на секунду.— Майкл, ты счастливчик, повстречал такую прекрасную девушку как Сара! — буквально одно длинное предложение, но для всех оно звучит как принятие Сары в семью,и огромная радость для Майкла. 22:50 Воздух в моей маленькой прихожей пахнет пылью, соседским ужином и… кошачьим. Все как всегда. Сумрак встречает нас, восседая на подоконнике. Он оценивающе смотрит на Майкла, фыркает и демонстративно начинает умываться. — Он меня ненавидит, — констатирует Майкл, снимая куртку и осторожно вешая её на вешалку, будто это хрупкий экспонат. — Он просто ревнует. Давай, действуй.— Майкл достает из кармана маленький пакетик с кошачьими лакомствами.Он купил их еще в Бухаресте, после моего рассказа. Осторожно, как сапер, приближается к окну и кладет одно лакомство на пол. Сумрак прекращает умываться. Его нос вздрагивает. Через минуту он уже хрустит угощением у ног Майкла, позволяя тому чесать себя за ухом. — Превзошел самого себя, — смеюсь я, включая свет в гостиной. Мы смываем с себя весь этот день и прекрасный, и тяжелый под душем. По очереди. Потом валимся на диван, закутавшись в один большой плед. Я включаю какой-то старый, глупый фильм, который мы оба тут же начинаем комментировать. Он смеется по-настоящему, легко, запрокидывая голову на спинку дивана. И я смеюсь. Здесь, в моей тесной квартире, он не король поп-музыки. Он просто мужчина, который устал, который только что пережил важное перемирие в своей войне, и который сейчас позволяет себе просто быть. Фильм заканчивается титрами. Мы лежим в темноте, освещенные только синим мерцанием экрана. Его рука лежит у меня на животе, пальцы вьются в складках моего халата. — Сегодня было хорошо, — говорит он в темноту. Не вопрос. Констатация. — Да, — соглашаюсь я, поворачиваясь к нему. Его лицо в полумраке кажется вырезанным из слоновой кости.Резкое и невероятно прекрасное. — Твой отец… — Не говори, — он перебивает меня шепотом. — Просто… не говори сейчас. Вместо слов он находит мои губы. Этот поцелуй не похож ни на один предыдущий. Он сбрасывает плед, и я помогаю ему стянуть с себя халат. Все происходит медленно, но без прежней осторожности. Мы знаем друг друга уже достаточно хорошо. Его ладони скользят по моим бокам, нагревая кожу даже через тонкую ткань ночной рубашки. Я чувствую каждую мышцу его спины под своей ладонью, каждое напряжение, каждое расслабление. Он доминирует, но не властвует. Он ведет, но постоянно сверяется с моим взглядом, с моим дыханием. Когда он входит в меня, мы оба замираем на секунду — не от боли, а от осознания этой странной, совершенной полноты. Здесь, на моем диване, под спящее сопение кота за дверью, мы находим то, что искали во всех дворцах и на всех сценах мира — точку абсолютного равновесия. Где мы просто друг друга любим. Движения его бедер размеренны, глубоки, неистовы в своей сдержанности. Он шепчет мне на ухо слова любви. — Ты восхитительна... — Такая манящая моя любовь.— Он проживает эти чувства заново, и я проживаю это вместе с ним, вздыхая и царапая его прекрасное тело. Пик наступает тихо, волнообразно, затягивая нас обоих в водоворот беззвучных криков и судорожных объятий. Он падает на меня всем весом, и я принимаю его, обвивая руками его мокрые от пота плечи. Мы лежим так, сплетенные, слушая, как бьются в унисон наши сердца, постепенно сбавляя бешеный ритм. За дверью доносится настойчивое царапанье и обиженное «мяу». Мы одновременно начинаем тихо смеяться, беззвучно, грудью. — Пойдем, — выдыхает он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Наш господин требует внимания. И кровать у тебя все-таки удобнее. Мы идем в спальню, взяв по пути Сумрака, сплетая руки, как два уставших, но счастливых ребенка после долгого, трудного, но в конечном счете — прекрасного дня.