Там, где обитает зло

При виде игрушки глаза Чонгука ошеломленно округляются, а его руки начинают дрожать, так что он даже роняет на пол крышку коробки. Этот момент как раз и запечатляют многочисленные камеры, сверкая ослепительными вспышками. Чонгук жмурится. То ли от света, то ли еще от чего его глаза слезятся, поэтому он опускает голову. Немедленно сбежал бы, да Чимин удерживает за рукав свитера. Сделав еще несколько фото, Мэрелин хохочет: – Это, конечно, больше предназначено не для тебя, а для твоего парня. Вдруг он сегодня захочет сделать тебе приятно и подарить себя. Все вокруг поддерживают ее громким смехом. Один только Чимин не улыбается. Он свысока смотрит на Мэрелин, задрав подбородок. – А может, лучше оставишь это себе? – Его губы растягиваются в презрительной усмешке. – Или твоя пизда настолько раздолбанная, что ты даже ничего не почувствуешь? Взгляды невольно возвращаются к щупальцу довольно немаленьких размеров. Комичность ситуации подскакивает, когда кто-то впечатленно присвистывает. Мэрелин же кокетливо поправляет волосы. Она выглядит невозмутимой. – Если тебя так интересуют размеры моей пизды, Пак Чимин, то просто скажи, что хочешь потрахаться. Хотя я в любом случае пошлю тебя нахуй. Они обмениваются ядовитыми оскалами. – Ладно, Чонгук, пошли отсюда. – Наконец бросает Чимин, поднимает с пола крышку и с громким хлопком закрывает ею коробку. После хватает чужую руку, влажную и подрагивающую. – Здесь полно дерьма, не хочу вляпаться. Чонгук вяло плетется следом с опущенной головой. Настроение ниже некуда, мерзавка Ханён умудрилась и здесь выставить его посмешищем. Кто-то из ее подружек кричит вслед: – Мальчики, не забудьте использовать смазку, а то жопу порвете! Не оглядываясь, Чимин показывает средний палец. Дверь в его комнату захлопывается, знаменуя окончание сцены. Когда все собравшиеся зеваки расходятся, а музыка начинает орать вновь, Кэти жалуется Мэрелин: – Блин, мне теперь так плохо из-за того, как мы поступили с этим парнем. Это же вроде брат Ханны, да? За что она так с ним? Ей неожиданно отвечает сама Ханна, приведением возникшая за спиной. – А для этого нужна причина? Просто дерьмовое настроение. – Она помешивает трубочкой свой коктейль в красивом бокале, пока испуганные подружки молча смотрят на нее. – И кстати, Кэти, ты теперь не с нами, так что проваливай. – Что? Но почему, Ханна? Что я сделала не так?! Кэти едва не плачет. Она ведь только-только попала в компанию самых популярных девчонок! Целых два года Кэти бегала у Ханны на побегушках, давала ей списывать на контрольных и очень часто делала за нее домашку, порой не успевая управляться с собственной. – Ты задаешь очень много тупых вопросов, меня это бесит. – Ханна, постой! Умоляю, прости меня, Ханна… Мэрелин провожает взглядом Кэти, которая едва ли не на коленях ползет следом за Ханной, рыдая навзрыд. Весь ее красивый макияж безвозвратно испорчен, а по капронкам ползет стрелка. Ну что же, Кэти сама виновата. Первое негласное правило: никогда не говорить о брате Ханны, и уж тем более в положительном ключе. Запрещено даже в нейтральном. Его можно только люто ненавидеть. Хотя Мэрелин и самой кажется немного неправильным срывать зло на брате только из-за того, что у Ханён какие-то проблемы с Адамом.       

***

Чонгук просыпается ранним-ранним утром. Голова жутко раскалывается, и в целом очень хочется сдохнуть. Сдохнуть хочется еще сильнее, когда рядом он обнаруживает Чимина. Они спят полуголые в одной кровати, а единственное, что помнит Чонгук – как сильно пьяный Чимин спросил, не гей ли он случайно. Чонгук тогда не ответил ничего вразумительного, потому что был еще пьянее. К его невероятному облегчению, Чимин просто вдруг решил разобраться, куда же ему все-таки деть это щупальце. Кажется, они перекидывались им, пока не потеряли где-то под кроватью, а дальше Чонгук совсем ничего не помнит. Его жутко интересует и вместе с тем страшит узнать, насколько все плохо. Насколько много он успел взболтнуть? Насколько много успел натворить? Пожалуй, ответов лучше не знать. Ведь на данный момент Чимин очень дорогой и близкий для него человек, которого очень не хотелось бы потерять. Поэтому Чонгук старается как можно тише отыскать недостающую одежду, а затем торопится покинуть душную комнату. Часы на кухне показывают начало шестого, а значит, Чонгук все еще может успеть в школу, если поторопится. Нужно только забежать домой перекусить и почистить зубы. Если останется время – принять душ. Потом бежать в школу. Возможно, он даже успеет к первому уроку. Только спустившись с крыльца, Чонгук понимает, что забыл свою куртку. Где она – черт знает, скорее всего, валяется в комнате Чимина. Некоторое время он нерешительно мнется на месте, не зная, стоит ли вернуться. К счастью или нет, на крыльцо выходит Чимин. В руках у него куртка Чонгука, а сам он в одних джинсах. И это несмотря на октябрь. – Ты же так замерзнешь! – Волнение побеждает смущение. Выхватив свою куртку, Чонгук поспешно набрасывает ее на плечи Чимина, пытаясь укутать. Получается без особого успеха – куртка сильно мала, не сходится на добрых полфута. Чимин с ухмылкой возражает: – Это ты у нас постоянно мерзнешь. А мне нормально. Так что забери. Чонгук смотрит на него из-под ресниц, его руки все еще лежат поверх чужой груди, скрытой лишь тонкой тканью порядком потрепанной ветровки. Ужасно хочется спросить, как много Чимин помнит из того, что было вчера, но Чонгук знает, что никогда не решился бы это сделать. – А, кстати, я не смогу тебя сегодня подбросить до школы. Извини. – Ты не придешь? – Чонгук мгновенно сникает. Когда Чимина нет рядом, вся его уверенность скатывается обратно до минус тысячи. – Не-а, я спать хочу, не пойду. Да и башка болит. Стягивая куртку, Чимин широко зевает. Бросает: “Не грусти без меня сильно” – а после возвращается в дом. Чонгуку не остается ничего иного, кроме как побрести домой.

***

В школе все только и делают, что обсуждают вчерашнюю вечеринку. Больше всего, конечно, сплетничают про подарок от Ханны и ее подружек. Все усиленно гадают, использовали ли в итоге парни щупальце или оставили на потом. Чонгук пытается отгородиться от всего этого, пониже натягивая капюшон толстовки. Многие сегодня опоздали или не пришли вовсе, вчера все-таки была среда, а кому охота после бурной попойки тухнуть в школе? Но тем не менее, даже так шепотков и косых взглядов хватает. Без Чимина рядом тяжело, но все еще возможно, поэтому Чонгук надеется тихо пережить этот бесконечный день и отправиться домой. Там, наверное, Каспер жутко голодный, сидит совсем один возле пустой миски. Жалко его. Думая о чем-то таком, Чонгук вяло жует свой обед в кафетерии. Он снова сидит один, потому что все друзья Чимина дружно остались дрыхнуть у него дома. Чонгук видел их утром мельком – оккупировали весь диван, а кое-кто спал на полу рядом. Телефон в кармане вибрирует сообщением, но Чонгук не торопится проверять его. Делает это лишь тогда, когда остальные начинают шумно переговариваться, поглядывая на него. Кто-то громко смеется. Чонгук нервно хватает телефон, еще минуту дожидаясь, пока тот загрузит школьные чаты. Смех и гомон усиливаются. Сердце начинает отбивать ритм быстрее. Его одноклассники и ребята из параллельных классов спамят какими-то фото, мгновенно собирая бурную реакцию. Сообщения летят, телефон вибрирует, но Чонгук едва обращает на это внимание. На фото он полуголый обнимает во сне такого же полуголого Чимина. Все тело мгновенно бросает в холодный пот, когда Чонгук листает дальше. Фоток очень много, кто-то заморочился и сделал целую фотосессию. Перекладывал их, менял позы, так чтобы было похоже на сцены из какого-то порно. Самой залайканной становится фотография, где Чонгук будто отсасывает Чимину, вместо члена в его рот сунули щупальце. После этого тошнота подкатывает к горлу. Чонгук прекрасно видит реакцию и в сети, и здесь, вживую. Все смеются над ним, называют педиком и любителем кончи. Некоторые – желают смерти. Чонгук вскакивает и, глотая слезы, убегает из кафетерия, полностью позабыв про неубранный поднос. Ему кажется, что он слышит смех, даже когда школа остается далеко позади. Почти половину пути до дома Чонгук проделывает бегом. После силы покидают его. Ему хочется позвонить Чимину, попросить, чтобы забрал на машине и отвез домой. Чтобы крепко обнимал и гладил по волосам, пока Чонгук будет выплакивать свое горе. Но Чимин оказался втянут во все это по чужой вине, и сейчас, когда его выставили каким-то гомосеком, наверняка очень зол. Не решаясь побеспокоить Чимина, чтобы не нарваться на ссору и крики, Чонгук пробует позвонить матери. У нее вроде как сегодня должен быть выходной, поэтому, может быть, она сможет забрать его. Он не успевает даже поздороваться, как она монотонным голосом отвечает “ Я занята, Чонгук, позвони потом”, и бросает трубку. Потом – значит, вечером или завтра, а желательно, вообще никогда. Чонгук тяжело вздыхает. И бредет под накрапывающей моросью домой. Телефон он ставит на беззвучный, чтобы тот не вибрировал в кармане каждую минуту. Пусть пишут, что хотят, Чонгуку уже все равно. Лишь бы Чимина не трогали, он здесь ни при чем. И все-таки, если бы он в тот момент был рядом, перенести это унижение было бы гораздо лучше. Но Чонгуку пришлось справляться с этим одному. И он, как видно, не справился. Оказавшись дома, Чонгук немедленно оказывается атакован Каспером, который громко мяукает и настойчиво трется о ноги, мешая раздеваться. – Привет, привет, – он невольно улыбается. – Пойдем, кушать хочешь, да? Бедный мой, прости, я совсем забыл про тебя утром. Продолжая сюсюкаться с котом, Чонгук направляется на кухню, Каспер бежит следом. Он сбрасывает на пол рюкзак, а затем выуживает из нижнего ящика пакетик с жидким кормом, желая немного побаловать кота (что удавалось делать нечасто ввиду отсутствия денег) и заодно таким образом извиниться. Оголодавший Каспер немедленно набрасывается на еду. Чонгук замечает, что и миска с сухим кормом пуста, поэтому вновь тянется к нижнему ящику, откуда достает уже другой пакет. Он как раз насыпает шарики, когда слышит, как в двери грохочет ключ. Судя по голосу, это мама. Она разговаривает с кем-то по телефону, жалуясь на погоду, из-за которой пришлось отмены планы с Робертом. Мистер Вуд – а для матери просто Роберт – ее начальник, владелец мебельной фабрики. Довольно часто возле их дома можно было лицезреть какой-нибудь из его роскошных ретро-автомобилей. В последнее время это был натертый до яркого блеска Линкольн Континенталь. Чонгук все еще прекрасно помнит, как был недоволен отец всякий раз, когда видел очередной экземпляр из коллекции мистера Вуда у себя под окнами. Мать со смехом говорила, что это всего лишь корпоративная развозка сотрудников до дома. Тогда отец грубо интересовался, за какие такие заслуги она удостоилась подобного. Ну а дальше начинался дежурный скандал, который Чонгук старался пропустить мимо ушей. Не сказать, что он скучает по этому теперь, когда отца не стало. Раздевшись в коридоре, мама проходит на кухню, чтобы налить себе стакан воды. Чонгука она не замечает, потому что тот все еще сидит на корточках за кухонным островом. С торца его расположены миски с едой для кота, чтобы не мозолили матери взгляд, когда она бывает здесь пару раз в месяц. Сам не зная зачем, Чонгук вдруг решает никак не выдавать своего присутствия. Может быть, это какая-то детская дурость. Может быть, ему просто хочется немного подольше послушать голос матери, ведь в последние годы она не говорила ему больше пары фраз. А может быть, это простое любопытство. Он практически ничего не знает о жизни этой все еще безусловно очень красивой женщины. Хотя Чон Лорейн не так уж стара, чтобы так говорить. Ей сорок, но многие дают куда меньше. Аллилуйя дорогущему омолаживающему крему и, несомненно, косметологам. Чонгук уже и не помнит, когда последний раз видел маму без косметики. Казалось, она всегда при параде, всегда готова к чему-то. Интересно было, к чему. Осушив стакан, мама неспешно цокает своими каблучками по скрипучему паркету, видимо, прохаживаясь по кухне туда-сюда. Чонгук сильнее вжимается спиной в дверцу ящика, следом подтягивая к себе поближе свой потертый, весь в заплатках рюкзак. Каспер недовольно таращится на него своими желтыми глазищами. Он решает, видимо, что уже наелся, поэтому уходит, нервно покачивая хвостом. Мама вдруг шипит: – Чертова скотина, чуть не запнулась об тебя, брысь отсюда! Что? Да это кот Чонгука, дурацкий комок шерсти, ненавижу. Кого конкретно она ненавидит – кота или Чонгука, – остается неясным. Скорее всего, обоих сразу. Судя по всему, подруга спрашивает маму про Чонгука. Та отзывается недовольным тоном: – Без понятия. Если у него какие-то проблемы, то пусть разбирается с этим сам, не маленький уже. Тем более, мне некогда. Она не забывает упомянуть (скорее, проклясть) и отца Чонгука. Обоих называет лодырями, сидящими на ее хрупкой шее. Хотя его отец в школьные годы уже хотя бы работал, Чонгук же полный бездельник. Лорейн сильно сомневается, что ему светит хотя бы самый захудалый колледж. Так и будет сидеть на ее шее, зарабатывать жалкие гроши, а после черной работы – глушить на диване пиво, как его алконавт-отец. Потом, может, наконец обзаведется какой-нибудь такой же невзрачной женой, и Лорейн до конца жизни придется терпеть их страшненьких детей. Мама что-то внимательно слушает по телефону, затем отзывается: – Да, Джолин говорила мне про нее. Ну слушай, если Ханне так нравится спать с взрослыми дядями, то пусть хотя бы делает это за деньги. – Она смеется. – Что? Нет, мне все равно. Если ей хочется, то пусть сверкает своей маленькой пиздой направо и налево. Главное, чтобы не залетела. Ах, да, ты права. Если она случайно налетит на богатенький хуй, ей же лучше. Чонгук замирает, когда видит прямо перед собой чужие длинные ноги на высоких шпильках. Но, кажется, даже так, совсем рядом, мама его не замечает. Она занята тем, что с увлечением разглядывает свое отражение в небольшом серебряном подносе, бормоча что-то еще об одной единице ботокса. – Думаешь? Ну, не знаю. Ханна ведь совершенно ничего не умеет делать – ни готовить, ни шить, ни полы мыть. Я сомневаюсь, что она вообще знает, как включить стиральную машину. Поэтому я не уверена, что она сможет быть домохозяйкой. Хотя, знаешь, я тоже совершенно не думала, что мне придется все это делать. Ах, как же хорошо было жить с домработницей, кухаркой и прачкой! И няня. Боже, просто моя спасительница! Я не могла дождаться момента, когда скину на нее двух этих спиногрызов. Два маленьких монстра, которые сгубили всю мою молодость и красоту. Она ненадолго умолкает, чтобы обеспокоенно оглядеть новую лишнюю морщинку, а затем как ни в чем не бывало продолжает: – Так что насчет прошвырнуться по магазинам? Я сейчас совершенно свободна. А, хорошо, встретимся там. Давай, до встречи. Отключившись, мама как-то тяжело выдыхает. Тихо шипит себе под нос: “Будь ты проклят, папочка, что я страдаю за твой брак по расчету, бизнесмен хренов, гори в аду”, а затем уходит из кухни в свою спальню. Чонгук выжидает немного времени, прежде чем выскользнуть в коридор и стремительно взлететь по лестнице наверх. Оказавшись у себя в комнате, он тихонько претворяет дверь, а сделав несколько бесшумных шагов, обессиленно падает лицом в кровать. Слезы накатывают сами собой, Чонгук не может их удержать. Он долго плачет, наверное, не меньше часа. Истерика то накатывает, то затихает ненадолго, чтобы вскоре начаться вновь. Чонгук попеременно прокручивает в голове события, которые произошли с ним вчера, в школьном кафетерии и здесь, дома. Щупальце, похожее на зефирку, дурацкие фотки, белые лодочки на шпильке. Смех множества людей, чужие комментарии, безразличный, бесконечно уставший тон. Первые два еще ничего, можно пережить, как и все остальные издевательства окружающих. Но слова матери – будто последний гвоздь. Знал ли он, что она равнодушна к нему? Что не испытывает к своему сыну ни любви, ни сочувствия, не гордится им и его достижениями, не радуется вместе с ним и не печалится? Знал, конечно. Давно подозревал в глубине своей души, но надеялся, что это не так. Оттого только больнее. Чонгук для нее – давно никто. Раздражающий предмет интерьера, от которого поскорее хочется избавиться и никогда не вспоминать. Да и раздражающий ли? Уж лучше бы ненавидела, чем полностью игнорировать. Отрицательные эмоции – это хоть какие-то эмоции. Это значит, что человек к тебе хоть что-то, да испытывает. И самое обидное во всем этом, пожалуй, то, что Чонгук ее любит. Любит абсолютно безусловно и не смотря ни на что. Мама все-таки. Какая бы ни была, а мама.

***

Поздним вечером он выползает на кухню. Чтобы отвлечься от грызущих мыслей, практически весь день Чонгук делал домашнее задание и изучал материал, который пришлось пропустить. В перерывах гладил Каспера. Есть в это время совсем не хотелось. Он долго копается в холодильнике. Там снова все завалено продуктами матери, она даже бывшую полку под пиво приспособила в качестве хранения всех видов альтернативного молока для кофе. И Боже упаси тебя взять хоть что-нибудь. Зорким орлиным глазом она заметит даже отсутствие одной дольки чеснока. И сразу же накажет. Чонгук знает это, потому что так уже случалось. Из-за Ханён, как обычно. Пока готовит яичницу с томатами, он в деталях вспоминает тот случай. Зачем? Чонгук и сам не знает. Просто. Просто настроение такое: жалеть себя. С ним часто бывает. Кажется, это произошло года полтора назад. Чонгук был в курсе, что Ханён ворует у матери из сумочки деньги, но не думал, что это обернется против него самого. Честно признаться, он до сих пор не понимает, что движет его сестрой. Мама спокойно могла бы дать ей хоть пятьсот долларов на карманные расходы, но сестра предпочитала сама добывать деньги втихую. И вот, один раз, когда она наворовала у матери аж несколько тысяч, ей, видимо, в пылу азарта показалось этого мало. В ход пошли весьма дорогие украшения с натуральными камнями, а также мамина брендовая одежда, косметика и духи. А когда это вскрылось, Ханён наврала и глазом не моргнув. Мол, она много раз видела, как Чонгук выходил из спальни матери, но даже не подозревала, что родной сын может так с ней обойтись. Все получалось как нельзя складно. Родители давали деньги Чонгуку очень редко, считая, что он спустит их на какую-нибудь ерунду. Поэтому только по праздникам. Если хочешь больше – иди и заработай. Газеты развози, газоны стриги, домашку за других делай – так по центу и насобираешь нужную сотню. Чонгук так и делал, но в какой-то момент решил, что с него достаточно, гораздо проще и быстрее просто взять деньги из маминой сумки. Самого Чонгука, который пытался рассказать правду, естественно, никто слушать не стал. Разъяренная мама влепила ему хлесткую пощечину, а отец запер на две недели в комнате. Чутким зорким псон он следил за каждым шагом Чонгука, дозволяя выходить только в туалет, и то три раза вдень. Если больше – двадцать ударов ремнем. И лишь ночью, когда отец отрубался перед телеком, Чонгук мог осторожно выползти на кухню. Чувствуя себя, будто помойная крыса , он быстренько копался в холодильнике, хватал что-нибудь, а затем убегал к себе. Под конец приходилось особенно тяжко – его еды оставалось совсем мало. Приходилось давиться сухими макаронами да сырым безвкусным беконом, в то время как совсем рядом лежали аппетитные колбаски матери, свежий хлеб и овощи с фруктами. Через две недели, когда Чонгук тихо сидел у себя и корпел над учебниками, наверстывая материал,который он пропускал якобы по болезни, мама вдруг ворвалась к нему с криком: “Ты думал, я слепая и ничего не замечу, маленький паршивец?!”. Она походила на взбешенного тасманского дьявола с острыми когтями, Чонгук с трудом понял, в чем его обвиняют. Сегодня ночью кто-то сожрал один из ее шоколадных эклеров. Это мог быть только ублюдок Чонгук, а значит, он ослушался родителей и посмел выйти из комнаты! Чонгук не любил шоколад, и уж тем более под страхом смерти не стал бы есть продукты матери, но разве его кто-то слушал? Родители долго орали на него, пока Ханён хихикала за дверью, а после отобрали телефон и заперли еще на неделю. Каждый вечер он слышал, как кто-то скребется когтями о деревянную поверхность двери с той стороны. Это Ханён прибегала пугать его и заодно позлорадствовать. Еще она всю неделю рассказывала, что особенно вкусного ела сегодня, в то время как живот Чонгука сводило от голода. Родители так и не узнали, что это Ханён съела тот эклер. Ключи вдруг грохочут в дверном замке, заставляя вздрогнуть и вынырнуть из своих нерадостных воспоминаний. Чонгук торопится поскорее засунуть яичницу в рот, чтобы успеть сбежать с кухни. Ему сейчас ни с кем не хочется видеться. Он не успевает буквально на полминуты – Ханён заходит на кухню, когда Чонгук домывает за собой сковородку. Сестра мгновенно кривится, будто увидела обоссанного бомжа. – А, это ты. Я надеялась, мама. Чонгук кидает на нее обозленный взгляд, продолжая молча полоскать тарелку. Он предполагал, что Ханён сразу же уйдет, так как ей здесь нечего делать, но, к его удивлению, сестра вдруг начинает оправдываться: – Слушай, я не виновата с этими фотками. У меня из головы совсем вылетело, что мы с Мэрелин и Вики собирались их всем скинуть. Мы с Адамом поругались… Хотя это неважно. В общем, они сделали это без меня, а когда я увидела, уже было слишком поздно, понимаешь, придурок? Их увидела вся школа! Что толку, если бы я попросила девочек их удалить? Чонгук молча смотрит на сестру исподлобья, прислонившись бедром к гарнитуру. В голове отчего-то крутятся мысли о большом ноже, который лежит в ящике позади него – только руку протяни. Свет вдруг напряженно мигает несколько раз. Чонгук снова слышит этот звук, будто сейчас вот-вот что-то взорвется. Ханён же, словно ничего не заметив, продолжает тараторить: – По-моему, ничего такого страшного не произошло. Просто глупые пьяные фотки. Через десять лет увидишь их и только поржешь. Поэтому расслабься. Чимин вообще сказал, что угарно получилось. – Чимин? – Чонгук мгновенно реагирует на это имя. – Он сам тебе это сказал? – Нет, он сказал это Эрику, Эрик – Адаму, а Адам – мне. Чонгук мысленно выдыхает с огромным, просто гигантским облегчением. Даже не хмурится больше. Потому что теперь ему не так страшно пересечься с Чимином, ведь тот, похоже, совсем не злится. Разговор с Ханён Чонгук считает оконченным, поэтому торопится подняться к себе наверх, чтобы написать Чимину. Но сестра вдруг хватает его за рукав, вынуждая остановиться. Она нерешительно мнется, прикусывая пухлую губу и поглядывая на него из-под ресниц, явно хочет сказать что-то еще. Неужели собирается нормально извиниться? Чонгук слабо надеется на это, но все же. – Слушай, что ты делаешь завтра? Чонгук тоже закусывает губу, едва обращая внимание на то, как рука Ханён опускается на живот. Завтра? Завтра пятница, он будет в школе. Возможно, Чимин тоже будет там. После школы Чонгук, по идее, совершенно свободен, но жизнь научила его не доверять сестре, да и к тому же, он все еще немного злится на нее, поэтому недовольно бурчит: – Я занят. Из мнущейся нерешительной девочки Ханён мгновенно обращается в обозленную дикую кошку, которая шипит: – Спасибо, ты мне очень помог, братец. Последнее слово, сказанное по-корейски, она буквально выплевывает, как самое настоящее ругательство. Впрочем, для Ханён корейский весь такой. Ненавистный ей язык, который она вспоминает, только когда очень зла. Менее чем через месяц, седьмого ноября, в свой шестнадцатый День рождения Ханён находят дома мертвой.