Там, где обитает зло

После довольно длительных размышлений Чонгук приходит к выводу, что обстоятельства смерти сестры кажутся ему еще более странными, чем те, при которых умер отец. Было установлено, что Ханён умерла вследствие асфиксии. Она подавилась именинным тортом. Перед смертью словно пыталась разодрать себе глотку, пострадали даже лицо и грудная клетка, а почти все ногти были или обломаны, или вырваны с мясом, словно сестра действовала в диком исступлении. Начать хотя бы с того, что она не любила сладкое и почти никогда его не ела, тщательно считая все употребленные калории. Тот случай с эклером – серьезная жертва, на которую пришлось пойти, исключительно чтобы подставить Чонгука. Да и с чего бы вдруг она стала праздновать вечером дома? Днем Ханён уже ходила отмечать с подружками в кафе, зачем ей было звать их еще раз вечером? Чонгук был на двести процентов уверен, что она никому не собиралась показывать их убогий стремный дом. Однако в последний момент словно передумала, звонила им вся такая радостная и просила приехать, говорила поторопиться, она очень сильно ждет. Подружки-то приехали, вот только явно не ожидали увидеть труп Ханён, перемазанный тортом и истекающий кровью. И здесь снова несостыковка. Сестра ждала остальных, так почему стала есть торт в одиночку? Настолько сильно не могла дождаться? И какой-то очень странный способ она избрала, чтобы избавиться от удушья. Будто была не в себе. Еще лампочки. В коридоре снова разом разбились все пять лампочек. Как и тогда, два месяца назад, когда умер отец. Чонгук был с Чимином и его друзьями, чуть позже подтянулся даже Адам Майерс. Он приехал уже сильно пьяным, лез ко всем и показывал какое-то видео, за это время успев выжрать еще три бутылки крепкого пива. Под конец его, видимо, настолько развезло, что он даже не узнавал Чонгука, просто сунул ему в руки свой телефон и практически сразу же отрубился на диване в гостиной. А Чонгук не мог поверить своим глазам. На видео была Ханён. Судя по плывущему взгляду, сильно пьяная и еле соображающая, что происходит. Тот, кто снимал, с силой вбивался в ее рот членом, не обращая никакого внимания на сопротивление. По щекам Ханён текли слезы – то ли от яркой вспышки камеры, то ли от того, что с ней делали. Чонгука хватило секунд на пять, потом он побежал блевать, несмотря даже на то, что в тот вечер совсем не пил. Сидя в обнимку с унитазом, он думал о том, что Майерса за такое можно спокойно посадить. Есть все доказательства, этот дебил сам себя выдал. К тому же, Ханён – все еще несовершеннолетняя. Вот только не стоило забывать о том, что папаша Адама – шериф полиции, и скорее всего, сможет замять дело. Несколько дней спустя, после осмотра патологоанатома, Чонгук с матерью узнали, что Ханён была беременна. Срок два месяца. Мать, конечно, была в шоке, все пыталась выпытать у врача, кто отец ребенка. Чонгук знал, но ничего не говорил. Да и что бы это сейчас изменило? Ханён мертва, ее ребенок тоже, а ублюдок Майерс спокойно гуляет себе на свободе. Уже подкатывает яйца к Мэрелин, которая растрепала всем, что Ханна хотела делать аборт, но никак не могла найти кого-то совершеннолетнего, кто смог бы забрать ее из клиники. Мать, кажется, была убита горем. На этот раз она даже рыдала возле могилы Ханён совершенно искренне и уходила с кладбища последней. Все никак не могла перестать гладить чудесных, как ее дочка, ангелов на надгробии – потрясающем горельефе руки знаменитого скульптора, чей труд стоил баснословных денег. На белом камне витиеватым шрифтом искусно было вытесано:

Ханна Чон

7.11.1999 – 7.11.2015

Чонгук заикался о том, что правильнее было бы написать имя сестры, как указано в официальных удостоверяющих личность документах – Ханён. Ведь так ее назвал отец. Но мать была уверена, что ее девочка хотела бы, чтобы они поступили именно так. В конце концов, она говорила всем, что ее зовут Ханна. А мнение отца вообще не учитывается, его сейчас здесь нет. Тогда уж, ворчливо думал про себя Чонгук, если Ханён так хотелось выдать себя за настоящую американку, матери следовало придумать ей второе имя, которого ни у него, ни у сестры отродясь не было. Отец всегда свято чтил традиции своей страны, поэтому и назвал детей по ее обычаям. Вот только последние десять лет из-за этого приходилось страдать Чонгуку. Ханён частенько возмущалась на весь дом, почему ей досталась фамилия отца, а не матери, тогда бы она была с нормальным именем – Ханна Миллер. Кажется, она даже на полном серьезе собиралась менять документы, пока отец не пригрозил, что в таком случае вышвырнет ее из дома на полное самообеспечение. После этого Ханён несколько поутихла, но все еще лелеяла исполнить свою мечту, только уже после совершеннолетия. Чонгуку этого было не понять. Его вполне устраивало собственное имя, он не стремился во всем быть как типичный американец, потому что уже был им с рождения. Этого было достаточно.

***

Смерть сестры не особо опечалила Чонгука. Он даже ни разу не плакал, просто чувствовал себя странно, из-за того что ее больше нет. Но Чимин, похоже, был уверен, что ему нужно утешение и крепкое плечо (оно же плакательная жилетка) рядом. Чонгук не торопился переубеждать его. Уж слишком ему нравилось чужое возросшее внимание, а вкупе с ним чуткое отношение и неприкрытая забота. Чимина волновало самочувствие Чонгука, поэтому они начали подолгу переписываться по вечерам. Впрочем, уже вскоре скатились к обсуждению какой-то сущей ерунды, от которой оба смеялись. Один раз Чонгук необдуманно ляпнул, что ему хотелось бы, чтобы Чимин был рядом постоянно. Он и подумать не мог, что уже на следующий день Пак вручит ему конверт, внутри которого – свежераспечатанное фото, где они запечатлены в обнимку на какой-то из последних попоек дома у Чимина. Подрагивающими руками Чонгук приколол это фото кнопками над своей кроватью и подолгу любовался на него вечерами до тех пор, пока фото не пропало. После смерти Ханён мать сказала, что ей тяжело находиться в этих стенах, поэтому практически не появлялась дома. Так что вряд ли это она могла его снять. Отыскав под кроватью только лишь пыльную темноту, Чонгук перевернул всю свою комнату. Но так и не нашел фото. Можно было бы забить, попросить Чимина распечатать еще одно, однако не покажется ли тогда Чонгук таким человеком, который совершенно не ценит и не бережет свои подарки? Вдруг это обидит Чимина, и он больше никогда ничего ему не подарит? Чонгуку бы этого не хотелось. Поэтому он решает, что просто обязан разыскать пропажу, пусть даже на это потребуется весь день. Прочесав холл второго этажа, Чонгук собирался проверить лестницы, но потом заметил, что дверь в комнату Ханён приоткрыта. Не будь сестра мертва, он непременно подумал бы, что это она утащила фото, чтобы ему досадить. А может быть, это ее призрак? Даже после своей смерти умудряется всячески портить Чонгуку жизнь… Нет, конечно, нет. Каспер тоже мог стянуть фотку, он любит воровать провода и мелочь со столов, которая на его опытный взгляд плохо там лежит. Чонгук осторожно приоткрывает белую дверь, а в ушах словно стоит фантомный визг Ханён: "Ты что, совсем идиот, что ли?! Это венецианская мраморная кость, если ты заляпаешь ее своими грязными ручищами, мама тебе башку открутит, придурок!". Поведя плечами, Чонгук шире распахивает дверь, а затем щелкает выключателем. В отличии от гостевой комнаты отца, из которой мать немедленно вышвырнула все его личные вещи, здесь все оставалось по-прежнему. Будто сестра отошла куда-то на пару минут и вот-вот вернется. Эту иллюзию мог испортить лишь едва заметный для глаза слой пыли. Впрочем, Ханён вряд ли когда-то ее вытирала. Сестре единственной в этом доме было позволено иметь не идеально белые стены, поэтому ее комната пестрела сразу несколькими видами ярких обоев, пятнами краски тут и там, а также различными плакатами, картинками и фото с подружками. Прибавить сюда еще три разных гирлянды, вечный бардак и разбросанные по полу шмотки – и все вместе это будет походить на кусок какашки, завернутый в красивую блестящую обертку. Ханён и сама была такой по своей сути. Копаться здесь себе дороже, словно действительно существует угроза подцепить какую-нибудь заразу. Но Чимин важнее, поэтому Чонгук все же принимается разгребать эти завалы, параллельно пытаясь не захлебнуться в своей брезгливости. Хорошо хоть, что мест, куда Каспер мог утащить фото, не так много. Не надо, например, копаться в шкафу с одеждой, в ящиках компьютерного стола или на полках среди косметики и духов. Однако спустя двадцать минут Чонгук понимает, что все его усилия были напрасны. Фотки здесь тоже нет. Он покидает розовую комнату Ханён, насквозь провонявшую гнилью ее души, с невероятным облегчением. Чонгук обходит все комнаты с открытыми дверями, куда мог зайти Каспер, но так и не находит того, что искал. Сильно расстроенный, он поднимается обратно к себе, чтобы приступить к выполнению домашнего задания, которое и так порядком затянул. Бесконечная гора уроков заканчивается только поздним вечером. Ужасно сонный, он торопится скорее лечь спать, но вдруг роняет под кровать зарядку. Там же, под кроватью, Чонгук с невероятным удивлением находит и их с Чимином фото. Упало, наверное, вот только как он мог этого не заметить, если уже смотрел здесь днем? Подобрав пропажу, Чонгук ставит телефон на зарядку, а затем ныряет под холодное одеяло, отворачиваясь к стене. Несколько долгих минут он разглядывает фото, хотя видел его уже сотню раз. Кончиками пальцев осторожно, почти невесомо, касается лица Чимина, в то время как на губах цветет идиотская влюбленная улыбка. Спину неожиданно обдает волной арктического холода, из-за чего вмиг околевшее тело покрывается мурашками. Чонгук недоуменно оборачивается. Дверь и окно закрыты – порыву ветра просто неоткуда взяться. Да и слишком морозно как-то для сквозняка.

***

Крадучись пробираясь по темному школьному коридору, Чонгук крепче прижимает к груди то, что прячет под курткой, и молится Богу, чтобы не попасться никому на глаза. Если его поймают, то снова отстранят от занятий (на этот раз недели на две) или вовсе исключат из школы. Лучшим исходом будет, если директор решит вызвать мать – она все равно никогда сюда не приедет. Слишком занята. Дома, может, и накажет, но с тем, что теперь есть у Чонгука, это не так пугает. До спасительной двери остается всего ничего, несколько торопливых шагов. За ней – лестница, по которой можно спуститься с третьего этажа на первый, а после быстренько прошмыгнуть через главный вход – и вуаля, он на свободе. Чонгук уже практически ощущает расхлябанную от времени ручку, практически слышит свой фантомный вздох облегчения, как вдруг на него бросается размытая тень, заставляя замереть от ужаса и подавиться собственным немым криком. Чимин, в чьи объятия он попался так легко, заливисто смеется, а Чонгук мысленно умирает три раза подряд. Первый – потому что не ожидал. Второй – потому что думал, что это кто-то из учителей. И третий – потому что Чимин сейчас очень-очень близко. Чонгук несказанно рад, что это дальнее крыло, куда редко заходят, поэтому здесь мало света, а значит, не видно его порозовевшие щеки. – Куда это ты крадешься? – Лукаво интересуется Чимин и, по-прежнему не выпуская из кольца рук, улыбается краешком рта, который находится как раз на уровне глаз Чонгука. Тот опускает голову, бормоча что-то нечленораздельное. Ему резко становится до дикости стыдно за свой п(р)оступок. – Что это? – Голос Чимина в одно мгновение теряет всю свою игривость, становясь, скорее, напряженным. Ладонью он ощупывает то место под курткой Чонгука, где явно что-то спрятано. Не церемонясь, сам расстегивает чужую молнию, чтобы через мгновение в ужасе отскочить в сторону. Пальцами он невольно вцепляется в уложенные в беспорядке волосы. – Ты серьезно, блять? Чонгук молча стоит на месте, покаянно склонив голову. Чимин еще некоторое время нервно нарезает круги, затем резко подходит ближе и, словно пытаясь убедиться, что это не сон, пальцами касается деревянного гладкого креста. Чужой шепот звучит подобно самому настоящему весеннему грому. – Зачем ты украл распятие? Чонгук долго кусает губу, а потом, все-таки не сдержавшись, судорожно всхлипывает. Он не хотел это никому рассказывать. Боялся, как бы его не приняли за сумасшедшего. Однако Чонгук никогда не отличался сильным характером, который мог бы помочь ему стойко вынести все в одиночку, да и к тому же, сейчас был настолько переполнен скопившимся чувством липкого страха, что не было ничего удивительного в том, что его внутреннюю плотину стойкости в один момент все же прорвало мощным потоком истерики. Захлебывающимся от слез голосом Чонгук с трудом перессказывает события двух последних недель. После того как Ханён умерла, он постоянно стал ощущать, будто в доме есть кто-то еще. И это нельзя было списать на мать, ведь она появлялась всего пару раз в неделю, не задерживаясь дома надолго. Каспер как будто бы тоже это чувствовал. Он совсем притих, передвигался какими-то резкими перебежками и постоянно смотрел в одну точку. Особенно страшно становилось, когда он пристально наблюдал за чем-то за спиной Чонгука, словно там кто-то был. Умываясь по вечерам перед сном, Чонгук несколько раз в ужасе отшатывался от раковины, когда замечал, что из крана течет самая настоящая густая кровь, распространяя по маленькой ванной тошнотворный запах. Но стоило ему только отвлечься на что-то, промелькнувшее в зеркале, как он с удивлением обнаруживал, что из крана снова бежит обычная вода, а от мерзкого запаха не осталось и следа. Когда за окном начинали сгущаться сумерки, а дома становилось заметно темнее, Чонгук старался лишний раз не выходить в туалет и не спускаться на кухню, иначе в полутьме ему виделись чьи-то черные руки с когтями, а порой – бледное лицо в проеме двери. Иногда в гостиной сам по себе включался старый телевизор, заставляя Чонгука подпрыгнуть от резко вспоровшего тишину громкого звука. Мать все говорила о том, что нужно выкинуть его на помойку, чтобы не напоминал ей, молодой вдове, о потере мужа. Но совсем не торопилась этого делать. И все бы ничего, телевизор так же выключался сам по себе, Чонгуку даже не нужно было лишний раз спускаться, вот только порой звуки, исходившие из телевизора, звучали как-то совсем уж жутко. Хуже были только странные фразы из фильмов, которые кто-то переключал, будто радио. Там говорили про смерть, трупы, убийства – чаще всего повторялись новостные эфиры, освещавшие убийство Кеннеди. И было еще кое-что, о чем Чонгук предпочел умолчать. Сон, который за две недели привиделся ему с десяток раз. Словно его события все никак не могли отпустить. Хотя вернее было бы назвать это не сном, а его собственными воспоминаниями, что хотелось запрятать в самый дальний ящик памяти и никогда оттуда не доставать. Три года назад среди школьников по всей стране проводился масштабный конкурс, главным призом которого была поездка в Диснейленд недалеко от Лос-Анджелеса. Чтобы отправиться туда, нужно было написать достаточно объемное сочинение на одну из пяти предложенных тем. Дополнительные баллы давали за высокий уровень текста, обширные познания в истории и верно подобранную литературу. Учительница литературы, мисс Литтер, сказала, что у Чонгука есть все шансы победить, ему нужно только постараться. Крайний срок сдачи сочинения – через семь дней. Чонгук был сильно удивлен, когда узнал, что Ханён, которая могла сделать четыре ошибки в слове “ещё”, тоже решила участвовать. Но он тогда не придал этому значения, с головой закопавшись в художественную литературу и учебники по истории, даже домашнее задание делать не успевал. Отчего-то это сочинение стало для него чем-то вроде гиперфиксации. Чонгук был готов не есть и не спать, до того хотелось сделать все идеально, тщательно выстроив каждое предложение, чтобы все сложилось, как мозаика. Казалось, тогда мисс Литтер обязательно похвалит его на глазах всего класса. А затем об этом узнает и вся школа. Все будут с завистью шептаться за спиной, но Чонгуку не будет до этого никакого дела, все его мысли займет предстоящая поездка в Диснейленд – мечта практически каждого ребенка. А даже если не это, то за второе место давали ноутбук, а за третье – триста долларов. Хотелось, конечно, первое, но даже если нет, то ничего страшного. В крайний день Чонгук едва все не проспал, потому что последнюю неделю спал часа по четыре. Его успеваемость начала вихлять из-за проблем с домашкой и концентрацией на уроках, срочно нужно было вернуть все к прежнему уровню, иначе средний балл за каждый предмет неумолимо пополз бы вниз, портя идеальный аттестат. Когда Чонгук был готов влететь в кабинет мисс Литтер, в дверях он едва не столкнулся нос к носу с Ханён. Ее сочинение было гораздо тоньше, что не могло не заставить его ощутить собственное превосходство. Ханён, видимо, это заметила, потому что гордо вздернула нос. Потребовала показать его работу и, не дожидаясь разрешения, сама вырвала аккуратно скрепленные листы из слабых рук. Закончив придирчиво оценивать, бросила: – Ну, неплохо постарался, братец. Первое место у тебя в кармане, можешь идти отдыхать. Чонгук, как полный дурак, послушался ее. То ли был настолько наивен, то ли судил о предельной честности по себе, то ли редкая похвала сестры вскружила ему голову. Когда через две недели огласили результаты конкурса, Чонгук узнал, что первое место заняла его сестра. Отдавая ей свое сочинение перед кабинетом мисс Литтер, он даже подумать не мог о том, что эта мерзавка подменит работы, выдав его за свою. Так Ханён укатила в Диснейленд, а Чонгука, который из-за сильного расстройства не мог сосредоточиться на экзамене и завалил его, родители назвали позором семьи, а затем под предлогом перевоспитания отправили в бесплатный лагерь для трудных подростков (скорее, просто хотели избавиться от него). Там другие мальчишки, а порой и сами вожатые, все лето издевались над ним даже хлеще, чем в школе. Чонгук всеми силами пытался забыть, как плакал три месяца каждую ночь подряд и не надеялся вернуться домой. Как проклинал ненавистную Ханён, когда его заставляли пить воду из унитаза и жрать жуков на потеху остальным. Как желал умереть, когда один из вожатых, адски пьяный, но при этом все еще невозможно сильный, два раза отымел его в рот, грубо толкаясь в самую глотку. Позже он угрожал, что если Чонгук расскажет кому-нибудь об этом, его тело найдут повешенным на дереве.        Нет, нельзя рассказывать об этом Чимину, ни за что. Иначе он может посчитать Чонгука грязным.        Чимин – его яркое солнце, его единственная радость в этих унылых школьных стенах, самый светлый человек из всех. Единственный, кто сейчас ласково обнимает его и утешающе шепчет на ухо:        – Тшш, все нормально, успокойся, тебе просто сейчас очень тяжело из-за твоей семьи. Но все хорошо, я рядом с тобой. Если тебе очень страшно дома одному, я могу придти к тебе, хочешь?        Чимин – его яркое солнце, его единственная радость в этих унылых школьных стенах, самый светлый человек из всех. Поэтому ему нельзя к Чонгуку домой. Ни за что. Никогда.        Если Чимин увидит все эти кучи чеснока, защитные круги из соли и галлоны святой воды из ближайшей церкви, он почти наверняка решит, что Чонгук спятил. А Чонгук, он… Он не спятил. Он действительно все это видит. Только пока не знает, как с этим бороться. Как отвадить от себя то зло, что по какой-то причине обитает у него дома.        Чонгуку удается очень вежливо и тактично, как ему кажется, отказаться от предложения Чимина. И хотя немного жаль, что он сам у себя отбирает время, которое они могли бы провести наедине только вдвоем, все же так будет лучше.        Чонгук вполне счастлив от тех десяти минут, пока Чимин отводит его в медпункт, а затем пристально наблюдает за тем, как он принимает успокоительное. Но в действительности успокаивает его не это, а покоящееся на дне рюкзака деревянное распятие.       

***

Самовнушение или нет, но гладкий на ощупь крест будто действительно чем-то помог.        Хотя, возможно, все дело в том, что бесконечная давящая тишина дома до того доконала Чонгука, что он стал по вечерам включать музыку, чего не позволял себе делать раньше. С ней было не так страшно и… не так одиноко.        А может быть, он просто привык. Привык не замечать всего того, что мерещилось боковым зрением.        От чего Чонгук совершенно отвык – так это от присутствия матери дома. Поэтому, когда входная дверь с грохотом распахнулась, он даже подпрыгнул от неожиданности и едва не выронил лопатку, которой как раз мерно помешивал ужин в сковородке.        Видимо, музыка играла так громко, что он не слышал ни рокота подъезжающего автомобиля, ни бряцанья ключа в замочной скважине.        А мать, наверное, снова решила заглянуть домой буквально на одну минуту за какой-нибудь из своих дорогостоящих цацек. Выходить к ней давно стало бессмысленным – она не то что не интересовалась его делами (хотя бы из приличия), поздороваться и то не удосуживалась.        Поэтому Чонгук предпочел остаться на кухне. Музыку только выключил на всякий случай. Ужин как раз был готов, можно садиться за стол.        Вот только не прошло и десяти секунд, как в коридоре снова раздался грохот, а после – бранная тирада матери.        Чонгук был настолько ошарашен, что сам не заметил, как оказался рядом. Шокировать его еще сильнее могло лишь то, что мать, запнувшись о коврик, растянулась на полу в нелепой позе.        Удивление его было настолько глубоким, что в первые секунды Чонгук даже не мог сдвинуться с места, так и стоял, выпучив глаза. Лишь немного осмыслив увиденное, он все же бросился помочь матери подняться, но та лишь с силой оттолкнула его.        Чонгук совершенно растерялся. И пока одна часть его сознания машинально отмечала удаляющийся гул автомобиля сквозь шум дождя, вторая пыталась думать в двух направлениях одновременно.        Сколько он себя помнил, мать всегда была олицетворением женственности, прекрасных манер и благовоспитанности. И пусть порой она позволяла себе немного выйти за рамки (причем делая это исключительно дома), все равно продолжала оставаться женщиной, достойной места рядом с мужем-миллионером. Места, к которому ее готовили, начиная с рождения.        Такова обратная сторона звания папенькиной принцессы. Ведь принцессы, как водится, должны быть высоко образованы и вымуштрованы до идеального. Впрочем, по возрасту мать уже была гораздо ближе к королеве.        Снежная Королева. Такой, наверное, она и виделась Чонгуку. Столь же холодная, гордая и непреклонная.        Поэтому сейчас, разглядывая ее стрелку на капронках, криво застегнутую шубу, одну недостающую сережку и разводы косметики на щеках, он ощущал себя очень странно. Ведь его мать – это всегда идеально выглаженная одежда, нигде ни единой складочки, ни единого пятнышка, все идеально сидит по фигуре, а на ногах неизменные каблуки. Его мать – это всегда идеальные макияж и укладка. Его мать – это поставленная, грамотная речь. Его мать – это исключительно здоровое питание и никакого алкоголя. Его мать – идеальна всегда и во всем для всех окружающих.        Его мать сейчас сидит на полу в одной туфле, в руках у нее наполовину пустая бутылка шампанского, а мокрые волосы похожи на сосульки.        Похоже, она порядком пьяна, и эта бутылка шампанского – далеко не первая в ее списке.        Пока снова пытается помочь ей подняться, Чонгук припоминает, что, кажется, сегодня у них должен был проходить корпоратив в честь очень успешной сделки с европейскими партнерами. Выход на новый рынок, что-то такое. Об этом даже в интернет-новостях писали.        Мать снова отпихивает его руку, на этот раз еще более брезгливо.        – Я сама. Чонгук невольно делает несколько шагов назад, но она продолжает говорить так, будто он все еще пытается поднять ее. – Я сказала, не трогай меня, ты, полное ничтожество. Отойди от меня на пять ярдов, не хочу подцепить от тебя твою кожную заразу. Или еще что похуже. – Бормочет себе под нос, а после прожигает его взглядом, полным презрения. Голос грохочет: – Думаешь, коллеги не рассказывают мне про то, как ты обжимаешься по углам с тем рыжим мальчишкой? Чонгук чувствует, как его сердце вмиг ухает куда-то вниз. Он испуганно замирает, всеми силами пытаясь вжаться в стенку позади. Пытаясь слиться, стать полностью невидимым, чтобы она забыла о нем. Чтобы перестала говорить все эти ужасные вещи своим безапелляционным тоном, в котором, несмотря на сильное опьянение, явственно чувствуется ледяная сталь.        – Мерзость. Какой же ты мерзкий, Чонгук. Позоришь меня перед всеми. Боже, мне так стыдно смотреть всем в глаза! Если ты больной на голову, так хотя бы не показывай это никому! Бедный мальчишка, что связался с тобой. Он же с тобой из жалости, а ты выставляешь его таким же гребаным педиком. Чтобы больше не путался с ним, ясно?! Завтра же пойдем в церковь. Бог вытравит из тебя всю эту голубую дурость. Понял меня?        Когда Чонгук не отвечает, потому что горло сдавило беззвучным рыданием, мать хватает его за волосы, встряхивая так легко, будто соломенную куклу.        – Ты меня понял, я тебя спрашиваю?! Он сдавленно мычит что-то сквозь слезы. По всей видимости, ответ неудовлетворителен, потому что его снова с силой встряхивают за волосы. Так повторяется несколько раз. Потом мать, то ли поняв, что ничего более вразумительного от него не добьешься, то ли устав от задушенных всхлипов, все же выпускает чужие волосы из руки, позволяя скатиться по стене на пол. Удаляясь в сторону своей спальни, она продолжает изливаться ядом: – Весь в своего отца, такой же бездарь и бездельник. Как вы мне оба дороги! Только и можете, что сидеть на моей шее. Она на секунду замирает, а потом вдруг валится на колени прямо посреди коридора, воздевая в мольбе руки. – Боже! Господь Всемогущий! Молю тебя, я, твоя покорная раба, умоляю, забери от меня это недоразумение! Такая, как я, не могла произвести на свет нечто столь ущербное! Резко обернувшись, мать шипит с самой глубокой ненавистью, на какую только может быть способен человек: – Лучше бы Господь забрал тебя, выродок. Чудовище! Лучше бы он забрал тебя, чем мою маленькую Ханну! Чем она заслужила такое – прожить так мало? Что могло сотворить столь ужасного такое божье создание, как она? Это ошибка, ошибка! Мой бедный ангел, моя маленькая доченька… Полная ярости тирада переходит в судорожные рыдания. Кажется, у матери самая настоящая истерика. Чонгук смаргивает влажную пелену, с трудом фокусируясь на чужой ладони, что бьет по паркету, нисколько не заботясь о длинном маникюре. Он должен подняться и успокоить ее. Должен обнимать в утешении, несмотря ни на что. Ведь так поступил бы старший сын, опора и надежда семьи. Вот только… Чонгук совсем не такой. Ему самому нужна не то что опора – целая плеяда толстенных, как древние секвойи, гранитных столбов. Поэтому, наверное, он так и не находит в себе силы подняться. Лишь безмолвно смотрит, как сотрясается спина матери, в то время как щеки расчерчивают собственные редкие слезы. Так проходит несколько бесконечно длинных минут. Тишина дома все реже нарушается женскими всхлипами и все чаще – раскатами грома. Чонгук, по-прежнему сжимающийся в крохотный комочек возле стены на полу, немного приходит в себя. Слезы высохли, неприятно стягивая кожу, а из носа без конца текло. Чтобы не шмыгать, он прижимает к лицу растянувшийся рукав тонкого свитера. Пусть лучше тот будет мокрым, чем лишний раз привлечь к себе внимание матери. Может быть, она уже забыла о нем и сейчас уйдет к себе. Как же Чонгук ошибался… Мать вдруг с силой ударила кулаком об пол, ее крик разорвал вечернюю тишину: – Лучше бы ты вообще никогда не рождался, ублюдок! Когда она по-хищному обернулась, Чонгук с ужасом воззрился в полные ненависти, ледяные бездумные глаза. В тот миг ему казалось, что в ней нет ни капельки сознания, только слепая злоба. Еще никогда в жизни ему не было так страшно. – Сгинь, сгинь навсегда! Дрянь! Нахлебник! Исчезни из моей жизни! Верни мою дочь! Она вдруг резко умолкла. Чонгуку очень не понравились искорка безумного озарения и метнувшийся в сторону кухни взгляд. Чужой шепот и вовсе заставил его мгновенно покрыться мурашками. – Жизнь за жизнь… Ну конечно, это ведь так очевидно… Его жизнь в обмен на ее… Ханна, доченька моя, я сделаю это для тебя. Мамочка примет на себя этот грех, только вернись, умоля- Потолок вдруг взорвался снопами искр. Чонгук едва успел машинально прикрыть руками голову, как сверху посыпался целый водопад мелкого стекла, а мир погрузился в темноту. В следующее мгновение случилось сразу несколько вещей одновременно. Снаружи громыхнуло, и молния расчертила пол разноцветными всполохами сквозь витражные окна у двери. Мать завизжала так, будто кто-то в эту секунду раздирал ее заживо. Неведомая сила словно подтолкнула Чонгука в сторону холла с лестницей. Он едва успел что-то сообразить, переставляя ноги скорее по инерции, чтобы не вспахать пол собственным носом. Очнулся только у себя в комнате, когда стальная щеколда была надежно заперта. Чонгук установил ее совсем недавно, памятуя о случае с отцом, и вовсе не думал, что щеколда пригодится ему так скоро. И уж точно он не думал о том, что придется прятаться от собственной матери. До самого позднего вечера он просидел возле двери. Тщательно прислушивался, готовый при первой же малейшей опасности разворачивать веревочную лестницу (приобрел вместе с щеколдой) и драпать в окно. Мало ли матери снова взбредет в голову схватиться за нож. Однако за эти несколько часов он не услышал, кажется, ни одного звука. Подумывал было, не случилось ли с матерью чего, может, ей плохо стало или еще что, но так и не решился выйти наружу. В комнате было безопаснее. Перед тем, как лечь в кровать с урчащим от голода животом, Чонгук на всякий случай подпер ручку двери стулом. Дома по-прежнему было тихо, и он надеялся, что мать ушла спать. Сам он предполагал, что вряд ли уснет после пережитого, однако сон сморил так незаметно, что Чонгук едва успел подумать о длинной тени поверх витражных всполохов на полу. Он готов был поклясться, что в тот момент возле двери никого не было. Откуда же тогда могла взяться эта тень?

***

Проснувшись утром, Чонгук чувствовал себя до невозможности разбитым. Уснул-то он, как оказалось, вчера довольно быстро, но вот ночь провел жутко неспокойно.        Как на повторе во сне крутился один и тот же момент. Кажется, это было больше трех лет назад. Мама тогда забыла дома контейнер с едой, а внимательный и добрый Чонгук это заметил. Кто же знал, что когда он появится перед высоким стеклянным офисным зданием, мама уже через секунду пулей вылетит оттуда, крича на Чонгука так, что уши закладывало.        Возможно, это был единственный раз, когда она так непозволительно вела себя на людях. Возможно так же, это был тот самый раз, который стал первой размолвкой между ними.        Мама дергала его за рукава куртки и едва не умоляла скорее спрятать свои страшные руки, не то коллеги решат, что она тоже какая-то заразная. Потом же она и вовсе приказала убираться. А контейнер так и не взяла.        Чонгук старается не думать об этом, пока мышкой прокрадывается на кухню. Дома все так же тихо, и он не имеет ни малейшего понятия, где сейчас мать. Если все еще здесь, то лучше не будить ее и поскорее убраться в школу. Сегодня пятница, до вечера ботанический клуб, скорее всего, с матерью в ближайшее время они больше не увидятся, так как на выходные она неизменно отправляется к мистеру Вуду. А там, глядишь, она немного придет в себя, и они забудут об этом. Чонгук очень сильно постарается, по крайней мере.        В школу он приходит едва ли не самым первым, и поскольку до начала уроков еще остается прилично времени, Чонгук отправляется в один из пустующих классов, где устраивается на полу за столом так, чтобы его не было видно.        Он не стал задерживаться дома, чтобы поесть, а вместо этого решил взять еду с собой. Тем более что сковорода так и осталась на плите, даже греметь холодильником не нужно. Жаль только, что и микроволновкой воспользоваться было нельзя, а греть на плите – слишком долго (честнее сказать, слишком страшно). Поэтому приходилось довольствоваться холодной, слипшейся пастой. Но ничего, это даже, можно сказать, по-божески.        Чонгук завтракает, попутно переписываясь (по крайней мере, пытаясь, ибо его телефон в последнее время все чаще не реагирует вообще ни на что) с только что проснувшимся Чимином.        Только в конце он обращает внимание на контейнер, в который утром, практически не глядя, накладывал еду. Тот самый. Пожелтевший от времени и весь в царапинах, но, несомненно, тот самый, который он тащил добрых полчаса, опоздав в итоге на уроки, и который мама тогда едва не швырнула в него.       

***

После полудня в школу приезжает полиция. Без мигалок и сирены, тихо, спокойно, всего двое сотрудников. Однако Чонгуку становится страшно настолько, будто его вот-вот уложат мордой в пол прямо посреди кафетерия, а затем объявят немедленную смертную казнь.        Чимин, к боку которого он непроизвольно прижимался, тихо смеется ему на ухо:        – Ты так трясешся, как будто это за тобой приехали. Расслабься, наверняка какая-нибудь ерунда вроде пары грамм травки, которую кто-нибудь из ребят снова забыл на подоконнике в старом корпусе. Чонгук вымученно улыбается, однако стойкое чувство беспокойства все равно не покидает его. И, видимо, не зря, поскольку всего через несколько минут после того, как полицейских провожают в сторону кабинета директора, туда же по громкой связи вызывают и ученика по имени Чон Чонгук. Не будь тот настолько напряжен, непременно похихикал бы с вытянувшегося лица Чимина, но вместо этого приходится подхватить потрепанный, залатанный рюкзак и устремиться в кабинет директора. По дороге в голове роятся сотни мыслей. Что случилось? Почему вызвали именно его? Да еще и полицейские здесь… Неужели что-то произошло с матерью? Но ведь утром ее не было в коридоре, а значит, вчера вечером она или ушла к себе в спальню, или отправилась куда-то еще… Что же тогда могло случиться? Ох, нужно было все-таки проверить ее, прежде чем выходить из дома… Совершенно теряясь в своих предположениях, Чонгук робко стучится в дверь директорского кабинета. Внутри светло и уютно, что совершенно не вяжется с общей атмосферой. Один из полицейских хмурится, второй, – приземистый и кругленький, как пончик, – смотрит с жалостью. Даже директор поджимает губы, отвернувшись к окну. – Чон Чонгук? – Здравствуйте. Да. – Вы знаете Лорейн Софи Чон? – Да. – Кем она вам приходилась? – Пожалуйста, скажите, что… – Сначала ответьте на вопрос, мистер Чон! – Полегче с ним, Джо, – вклинивается второй полицейский, а после куда более мягким тоном говорит: – Иди сюда, сынок, присядь. Чонгук не двигается с места, лишь безмолвно качает головой. – Уверен? Известие из тяжелых. – Что… Что случилось с мамой? Она в порядке? Кругленький полицейский ощутимо заминается и опускает взгляд вниз. Видимо, подбирает слова, пока Чонгук терпеливо ждет. Только он собирается что-то сказать, как другой полицейский хладнокровно чеканит, словно рапорт: – Сегодня, двадцать второго ноября, около одиннадцати тридцати утра Чон Лорейн была обнаружена мертвой у себя дома.