Там, где обитает зло

Даже теперь, когда все осталось позади, Чонгук никак не мог поверить в реальность происходящего. Казалось, что все это – очередной кошмар, просто очень длинный и очень глубокий, словно бездонная яма. Кошмар, который непременно закончится, как только он проснется от очередных криков дома. Однако время шло, а сон все никак не заканчивался, наталкивая на мысли, что все это действительно происходит взаправду. Чонгук действительно сейчас стоит под проливным дождем на кладбище, безуспешно пытаясь не утонуть в костюме, который ему слишком велик. Взгляд его рассеянно плавает по трем надгробиям прямо перед ним. Скромная могила всего с двумя мелкими строчками – именем и годами жизни. Вычурный, начищенный едва ли не до блеска памятник с ангелочками. А также типичное надгробие с цветным крупным фото и не менее типичной эпитафией. Отец. Сестра. Мать. Неужели их действительно больше нет? Прям… совсем? Рядом останавливается утонченная женская фигура в закрытом траурном платье. Ее лицо скрыто под шляпкой с вуалью, в руках – черный зонт. Не говоря ни слова, она почти невесомо касается плеча Чонгука маленькой ладошкой, скрытой кружевной темной перчаткой. Жест молчаливой поддержки, практически материнской заботы. Чонгук верил бы в это, если бы сегодня на прощальной церемонии не услышал, как эта женщина, – лучшая подруга матери, Джолин – сплетничает с остальными их подружками прямо у него за спиной. Хорошего о покойной там едва ли набралось бы на одно предложение. После этого сразу стало ясно, что она пришла сюда ни за чем иным, как покрасоваться своим нарядом. Хотя, стоит отдать должное Джолин, она очень сильно помогала Чонгуку последние несколько дней, взяв на себя львиную долю в организации и подготовке похорон. Честно говоря, без нее было бы очень трудно, так как вопросами упокоения отца и сестры занималась мать, сам же Чонгук едва знал, что делать. К слову, именно Джолин обнаружила тело матери в тот день. Чонгук знал об этом лишь со слов полицейских, однако сегодня услышал множество подробностей, пока Джолин шепталась с подружками. В вечер корпоратива мать сильно повздорила с мистером Вудом. Поговаривали, будто в последнее время она порядком ему поднадоела своими капризами и непомерными денежными аппетитами, поэтому мистер Вуд стал все чаще обращать внимание на их новенькую стажерку – юную простушку-хохотушку, пока еще неискушенную финансами. Конечно же, Лорейн от этого была не в восторге. Весь вечер она методично напивалась, глядя на то, как ее драгоценный во всех смыслах Роберт охмуряет куда более молодую девушку. В конце концов, они там едва не подрались. Ну, Лорейн и стажерка. Хотя мистеру Вуду тоже досталось. Но он, конечно, мужчина хоть куда, истинный джентльмен, не выставил зачинщицу скандала за двери, а любезно отправил ее домой на собственном автомобиле с личным водителем. О том, что произошло между матерью и Чонгуком, Джолин не сказала ни слова. Похоже, мать разумно не распространялась об этом, чтобы не загреметь за решетку. Утром около десяти часов она позвонила Джолин и, радостно щебеча, позвала прошвырнуться по магазинам. Джолин сильно удивилась – обычно они не созванивались раньше часа-двух, – но подумала, что, наверное, у Лорейн сейчас трудный период на личном фронте, ей просто нужно отвлечься, поэтому она, как верная подруга, обязана быть рядом. Джолин подъехала к дому Чонов немногим позже одиннадцати. Когда после пяти минут ожидания Лорейн так и не вышла, Джолин стала ей звонить, но не добилась ответа. Еще минут через пять она все же заглушила машину, вышла из нее и направилась в сторону дома. Дальнейшее, по словам Джолин, она запомнила очень плохо из-за дичайшего стресса. И хотя Чонгук склонялся к тому, что это было сказано, чтобы вызвать всеобщую жалость, все же мог ее понять. Ведь, в конце концов, не каждый день видишь, как твоя подруга повесилась на своем новом ремне. А ремень, между прочим, был от Гуччи, настоящее варварство, девочки! Со слов судмедэкспертов, мать в последний момент передумала и хотела выбраться из петли, однако у нее очень некстати подвернулся каблук на туфлях. Видимо, она задергалась, пытаясь вернуться на стул, но тем самым лишь окончательно потеряла равновесие. Смерть наступала долго и мучительно. Распухшее, синюшное лицо с полностью красными от крови белками снилось Чонгуку каждую ночь. Если бы не знакомый шелковый леопардовый халат с перьевой оторочкой, он бы никогда не опознал в том трупе родную мать – до того она была не похожа сама на себя. Джолин настояла на том, чтобы сделать усопшей посмертный макияж. Она была уверена, что Лорейн хотелось бы выглядеть красиво в любой ситуации, даже подобной. Чонгук был с этим в корне не согласен и подумывал о закрытом гробе, потому что макияж, как ему казалось, хоть и сделал мать чуть более похожей на себя при жизни, выглядел, скорее, очень пугающе. Однако Чонгук так и не смог ничего возразить. Лишь молча наблюдал за тем, как бессчетное множество пришедших на церемонию людей – а мать, казалось, была знакома с каждым жителем их малочисленного городка, – потрясенно замирает перед гробом. Их сбивчивые, путанные слова вскоре слились в однообразный белый шум, от которого у Чонгука начала нестерпимо ныть голова. Нервно шкрябая ногтями по слишком длинным рукавам отцовского пиджака, он отвечал что-то дико невпопад и мечтал поскорее оказаться в тишине собственного дома. Мысли постоянно возвращались к красным туфлям-лодочкам, в которых была мать, когда… сделала это с собой. И хотя экспертизой все же было доказано, что она ушла из жизни полностью добровольно, совершенно неподходящая для этого обувь не давала Чонгуку покоя. Как, впрочем, и полиции. Несколько раз его таскали на допрос и едва не довели до панической атаки угрозами пожизненно засадить за решетку, если он не признается в содеянном. Мол, Чонгуку, как единственному оставшемуся в живых родственнику, было весьма выгодно избавиться от собственной матери, чтобы заполучить в наследство дом и весьма немалые семейные накопления. То, что он впервые слышал о каких-то несметных семейных богатствах, полицейские благополучно пропускали мимо ушей. Чонгука спасло, пожалуй, только то, что в тот день он спозаранку ушел в школу, где его отчетливо зафиксировало несколько видеокамер. Весь дальнейший день до обеда он был на глазах у множества человек и никак не мог совершить убийство родной матери, а значит, все подозрения были сняты. В конце концов, то, что мать звонила своей подруге в приподнятом настроении, а буквально через полчаса повесилась, списали на проблемы в отношениях и потерю ребенка. Отсюда вытекали дикие скачки настроения, а возможно, и недиагностированная депрессия, кто знает. Ясно было одно: вся семья Чонгука мертва. Совсем. Окончательно. Безвозвратно. Навсегда. Отец больше пальцем никогда его не тронет. Сестра больше не унизит на глазах у всех. Мать… Что ж, ее как будто и не было в жизни Чонгука последние несколько лет. Они были друг другу едва ли ближе, чем два абсолютно незнакомых человека, живущих в одном городе. Чонгук знал, о чем думали все остальные. К этому же, вероятно, все еще продолжала склоняться часть полицейских, расследовавших дела его семьи. Он замечал их внимательные взгляды, однако его алиби продолжало оставаться идеальным. Кто-то поговаривал, что все случившееся с семьей Чон – не что иное как мощная порча или сильный заговор, и что Чонгук непременно станет следующим, не пройдет и месяца. Самому Чонгуку на это было плевать. Боже, ему ведь теперь даже не придется покидать собственный дом, чтобы наконец-то почувствовать себя хоть капельку свободным на другом конце страны. Он уже свободен. Или вернее сказать, освобожден? Освобожден от своей личной каторги под названием семья. И в этом, несомненно, всецело заслуга Господа Бога. В этот момент в своих мыслях Чонгук страстно обещает Творцу всего сущего совершать молитву минимум трижды в день. За то, что избавил его от бесконечной муки. И за то, что больше не нужно думать о смерти. – Не стоял бы ты под дождем, сынок. Эй, ты в порядке? Мягкий голос словно клещами вырывает из собственных мыслей, резко возвращая в реальность. Первое, что замечает Чонгук – обеспокоенное лицо мистера Биглоу совсем рядом. Второе – многочисленные взгляды еще не разошедшихся гостей, впившиеся в него с неприязнью и потрясением. Мурашки на их коже ощущались даже с такого расстояния. Третье – настолько широкая безумная улыбка, что от нее у Чонгука треснула нижняя губа. Он машинально слизывает свежую кровь, и только потом накатывает осознание. От стыда немедленно хочется провалиться сквозь землю, прямо к семье. К счастью, мистер Биглоу приходит на помощь. Похлопывая Чонгука по спине, он нарочито громко приговаривает что-то об усталости, стрессе и недосыпе, а затем и вовсе теснит к своей машине. Чонгук с благодарностью и диким внутренним облегчением вваливается внутрь. Кто бы мог подумать, что мистер Биглоу, тот самый приземистый и кругленький полицейский, который был так добр к нему в кабинете директора и так сочувствовал после, что не раз вызывался отвезти по делам, связанным с похоронами матери, в какой-то момент едва ли не заменит Чонгуку отца. Чонгук знал о потрепанном маленьком фото под козырьком чужого автомобиля, предполагал, что мистер Биглоу всего лишь видит в нем своего погибшего в страшной аварии сына, но… так не хотелось терять эту отеческую заботу и так отчаянно желалось растянуть сладкое иллюзорное ощущение, что он готов был играть роль сына и дальше. – Тебя подбросить до дома? – Спрашивает мистер Биглоу и, не дожидаясь согласия, заводит машину. – А… церемония? Боюсь, что я не могу пока уйти. – Джолин там справится, тем более, что все уже закончилось. А тебе, я думаю, пора отдохнуть. Опять плохо спал ночью, да? – …Да. – Запоздало отвечает Чонгук слабым голосом. Он старается не вспоминать ночные кошмары, но распухшее синее лицо с красными глазами упорно лезет в голову, заставляя чувствовать себя до невозможности разбитым. Чонгук обессиленно растекается в кресле, пока мистер Биглоу суетится где-то там на периферии. Включает и настраивает печку, чтобы теплый воздух скорее подсушил мокрый насквозь костюм Чонгука, а затем подыскивает спокойную радиостанцию. Только после этого полицейская машина трогается с места. Чонгук пытается извиниться за то, что от него все сидение будет влажным, но мистер Биглоу и слышать ничего не желает. – Гораздо важнее сейчас, чтобы ты не простыл ненароком от такого ливня, а ты за казенную машину беспокоишься, глупый. Да и что будет этим чехлам? Они же из кожи. Искусственной, правда, но это погоды не меняет. Чонгуку остается лишь согласиться. К тому же, сил спорить сейчас совсем нет. Привалившись головой к ремню безопасности, он скользит осоловелым взглядом по прыгающим дворникам и чувствует, как немилосердно наваливается сонливость. В машине мистера Биглоу так тепло и спокойно… Мягкий рокот мотора вкупе с мерно барабанящими по крыше каплями дождя и тихой джазовой мелодией создают какую-то свою убаюкивающую симфонию, а теплый воздух из печки разносит по салону стойкий аромат булочек с кофе. Чонгук уже практически проваливается в мягкую полудрему, когда мистер Биглоу вновь подает голос, звуча при этом очень неуверенно. – Слушай, сынок, я тут подумал… Если хочешь, можешь пока временно перебраться к нам. Ну, пока не оправишься немного. С женой я поговорил, она все понимает и совсем не против. Займешь комнату Джерри, – он осекается. – Ну, то есть, свободную комнату на втором этаже. Чонгук с трудом ворочает тяжелым языком в попытке ответить. Разлепить глаза он даже не пытается – до того это бессмысленно. – Нет, спасибо… Я лучше… поживу дома… – Уверен, сынок? Тебе не страшно оставаться там после всего, что случилось? – Нет, там… Не знаю почему… Но там я чувствую себя… в безопасности… Мистер Биглоу кидает на Чонгука удивленный донельзя взгляд. Мальчишка, кажется, уже крепко спит, тихо посапывая во сне. Под его глазами залегли темные круги, а худые кисти скрещенных на груди рук, испещренные тонкими синеватыми и фиолетовыми венами, судорожно вцепились в плечи. Мистер Биглоу еще мгновение смотрит на это, а затем нервно поправляет свою ковбойскую шляпу, недоуменно бормоча под нос: – В безопасности? В этом-то доме? Боже милостивый, надеюсь, он никогда так и не узнает, что там случилось… – Кинув еще один взгляд на спящего, он тяжело вздыхает: – Бедный парень, в одночасье лишиться всей семьи, так еще и жить в доме, где было столько трупов…

***

       Переступив порог дома, Чонгук оказывается в привычных полутьме и тишине. Чувствует он себя еще отвратительнее, чем раньше. Определенно, не стоило спать в машине мистера Биглоу. Эти двадцать минут абсолютно ничем ему не помогли, а только усугубили паршивое состояние.        Отбросив на пол раскрытый зонт, любезно предложенный сердобольным полицейским, Чонгук вяло плетется в сторону холла с лестницами, собираясь подняться к себе в комнату. Вот только яркий ненавистный запах, сочащийся из кухни-столовой, заставляет его мгновенно сменить свои планы.        Ну конечно, как он и думал, чертовы лилии. Траурно-белые. Стоят себе в центре длинного обеденного стола, воняя едва ли не на весь дом. Их наверняка оставил кто-то из гостей, в доме была куча народу за последние несколько дней. Может быть, даже сама Джолин.        Однако похороны закончились, а значит, Чонгук, который терпеть не может запах лилий, имеет полное право избавиться от них. Этого все равно никто уже не увидит.        Без зазрения совести цветы отправляются в мусорку на заднем дворе, а Чонгук – к себе в комнату, где обессиленно валится на кровать, раскидывая руки в стороны.        Он совершенно один, даже мать больше не заявится домой на краткие десять минут.        Он совершенно один и полностью свободен – впереди два дня выходных. Так чем бы ему хотелось заняться? Что хотелось бы сделать?        Дверь издает тихий скрип, приоткрываясь чуть шире, чем привлекает внимание. Чонгук на секунду напрягается, но когда видит, как в комнату беззвучной походкой вплывает Каспер, заметно расслабляется.        Из-за постоянного присутствия гостей и нежелания нарваться на их вопросы, пришлось избавиться от всех защитных кругов из соли, снять чеснок и спрятать подальше в кладовку галлон святой воды. Одно лишь распятие по-прежнему лежало под подушкой. Однако оно больше не спасало от кошмаров, которые атаковали, казалось, с двойной силой.        Поразмыслив еще немного о том о сем, первым делом Чонгук решает осмотреть дом. Так, чтобы с ног до головы. Нагло сунуть свой нос во все недоступные ранее комнаты. Он теперь, в конце концов, здесь единоличный хозяин, а значит, должен знать, что творится в его владениях.        Каспер, как заправский секретарь, всюду сопровождает его вальяжной походкой. Когда он рядом, сразу становится гораздо спокойнее.        На втором этаже, помимо комнат Чонгука, Ханён и санузла, имелось также еще две комнаты, двери в которые обычно были закрыты, потому что мать собиралась сделать из них библиотеку и еще один гардероб, но все никак не доходили руки. Поэтому они так и стояли пустыми.        Чонгук осмотрел обе комнаты, но не нашел ничего интересного – только клочья пыли, паутину, да отошедшие от сырости обои. Об их обустройстве он обещал себе подумать чуть позднее. В одной действительно можно было устроить библиотеку с камином и уютными диванчиками, а во второй… ну, игровую комнату? С компьютером и приставкой. Или что-нибудь другое…        Спустившись на первый этаж, Чонгук сначала решает заглянуть в гостевую комнату, где последние несколько лет обычно ночевал отец. При его жизни мать принципиально не заказывала туда клининг, поэтому комната помнилась Чонгуку невыразимо грязной, словно свинарник. Всюду пустые бутылки и банки из-под пива, импровизированные пепельницы из совершенно неподходящих для этого вещей, замызганное, все в каких-то пятнах неясного происхождения постельное белье, и вдобавок – дряхлый, вечно истекающий маслянистой жижей двигатель, который отец перебирал в те редкие дни, когда пребывал в хорошем настроении.        После его смерти матери все-таки пришлось вызвать клининговую службу, поэтому сейчас комната выглядела вылизанной дочиста. Одни лишь прочно въевшиеся в паркет темные пятна напоминали о былых деньках.        Комната казалась поразительно пустой и неживой, поэтому Чонгук поторопился покинуть ее.        Напоследок он оставил самое интересное – мамину спальню с прилегающим к нему гигантским гардеробом.        Так как никто из его семьи при жизни не оставил завещания, все их вещи, сбережения, а также дом и машина через полгода должны были достаться Чонгуку, как первому в очереди на наследство. Была, конечно, загвоздка в виде бабки по материнской линии, но поскольку родители матери оборвали с их семьей все контакты больше четырех лет назад, аккурат после того, как стало ясно, что некогда перспективный мистер Чон больше ничего из себя не представляет, Чонгук предполагал, что старая женщина вряд ли объявится в эти полгода. В конце концов, дед с бабкой считали его мать позором семьи и не хотели иметь с семейством Чон никаких дел.        Спальня матери, как Чонгук себе и представлял, выглядела поистине роскошно. В отличие от всех остальных стерильно-белых минималистичных комнат, здесь царил настоящий взрыв помпезного барокко. Гигантская люстра с хрусталем, всюду позолота, лепнина и резная мебель. От количества галогеновых светильников под потолком резало глаза.        Первые несколько минут Чонгук завороженно разглядывал все вокруг, словно в музее, затем осмелился осторожно притронуться к переливающемуся шелком постельному белью под воздушным балдахином. Он перебирал пальцами гладкую струящуюся ткань и отказывался верить в то, что мать жила в подобной обстановке. Что она буквально могла позволить себе быть королевой, в то время как Чонгук порой ел плесневелый хлеб за неимением другого.        Он не был в этой комнате даже в день смерти матери, дверь была предусмотрительно закрыта Джолин, и наверное, гораздо лучше для него было бы оставаться в полном неведении.        С силой стирая с кожи щек две сиротливые мокрые дорожки, Чонгук решает осмотреть еще и гардероб. Разочаровываться, так по полной.        Внутри так же ослепительно ярко и все еще пахнет сладко-удушающими духами матери. По обеим сторонам – длинные вереницы гардеробных шкафов, под завязку набитых совсем новыми вещами, а в центре – невероятно широкий туалетный столик, больше напоминающий ювелирный магазин.        Чонгук по очереди заглядывает в каждый из ящиков. Светлые бархатные подкладки буквально усеяны разнообразными кольцами, серьгами, браслетами и колье. Золото, платина, драгоценные камни. Все блестит и маняще переливается.        Боже милостивый, сколько же здесь тысяч долларов? Наберется, пожалуй, на несколько сотен. А вместе с брендовой одеждой – в пять раз больше.        Чонгук буквально чувствует, как в глазах у него загораются зеленые алчные доллары, а жилка на шее начинает биться весьма по-предпринимательски.        Если все это продать, он вмиг станет невероятно богат, нужно только дождаться.        “Хотя, – Чонгук воровато оглядывается, словно за ним сейчас действительно может кто-то наблюдать. – Никто ведь не хватится пары самых дешевых вещей матери, правда? А это уже будет пару сотен баксов”.        Какой-то шум из гостиной вдруг привлекает внимание. Чонгук косится в сторону личной ванной комнаты матери, еще не осмотренной им, но решает отдать приоритет грохочущему телевизору. Тот проявляет удивительную живучесть, ведь все еще работает, хотя со дня смерти отца прошло почти три месяца.        Слава Богу, на этот раз с(т)ран(н)ый телевизор вещает не об убийствах.        Чонгук вглядывается в рябь на оставшейся половине экрана и с удивлением узнает собственную мать. Несколько секунд мозг тяжело ворочает шестернями, а затем выдает единственно верный ответ: репортаж.        В тот прекрасный солнечный день больше двух с половиной лет назад местный тв-канал приезжал снимать репортаж о том, как некая Чон Лорейн выиграла в лотерею десять тысяч долларов.        Мать как раз описывает эту невероятную ситуацию, которая приключилась с ней, совершенно обычной женщиной, матерью двух прекрасных детей, а где-то позади нее мелькает Ханён.        Ведущий репортажа со смехом интересуется:        – Скажите, Лорейн, на что вы потратите эту баснословную для наших краев сумму? Женщина вторит ему: – Ох, Ричард, право слово, даже не могу себе представить! Но, думаю, что я, конечно же, как замечательная мать и прекрасная хозяйка, пущу все эти деньги на обеспечение своей семь- – Мам, когда ты купишь мне айфон? Лицо Лорейн забавно вытягивается, ведь ситуация совершенно выходит из-под ее контроля. Чонгук даже улыбается. Ханён, тем временем, наплевав на две камеры и идущую съемку, продолжает канючить капризно-недовольным тоном: – Ты сказала, что купишь мне новый айфооон! У всех девчонок из моего класса он уже есть, а я чем хуже? Ты что, не любишь меня, как Чонгука?        у Лорейн заметно дергается глаз, но она упорно не подает виду. Вместо этого ее губы расплываются в широкой ослепительной улыбке. Мать смеется так, словно услышала самую смешную в мире шутку.        – Боже, доченька, милая, ты как скажешь, так хоть стой, хоть падай. – Она аккуратно утирает выступившие слезы. – Ричард, познакомьтесь, это моя младшенькая, Ханна. Ангелочек, не правда ли? Хотя иногда такое скажет, что я целых полчаса не могу успокоиться от смеха. Ханён вся кривится, определенно не въезжая в ситуацию, и явно собирается снова поставить свою пластинку, однако мать шепчет ей что-то на ухо, а затем отправляет проведать их любимого папочку. Явно подкупленная деньгами (или шмотками) Ханён покидает сцену, мило улыбнувшись съемочной команде на прощание. Репортер умело заполняет возникшую паузу:        – Выходит, с подарком для дочери уже определились? Лорейн красиво смеется. – Да, Ричард, похоже, что у меня совсем нет выбора. Но, в конце концов, чего не сделаешь ради любимых детей, верно? Я готова отдать им последний ломоть хлеба и голодать сама, только бы они были счастливы. Ведь я бесконечно лю… Ведь я бесконечн… Ведь я – люблю их… Чонгук смотрит на то, как в заевшем репортаже мать снова и снова пытается повторить свою последнюю фразу. После нескольких неудачных попыток телевизор издает громкий тревожный звук, по экрану идут полосы, а затем изображение заедает на одном смазанном кадре. Из-за помех кажется, будто лицо матери застыло в неестественно широкой осклабленной улыбке. Однако Чонгука на удивление это нисколько не пугает. Его мысли заняты воспоминаниями о тех временах. Как же все-таки забавно, что телевизор вдруг решил выдать именно этот репортаж. Помнится, аккурат на следующий день у Чонгука раскололся зуб, потому что кампашка Майерса подкинула камешек в его ланч. Требовалось лечение. Мама тогда покивала головой, но словно тут же об этом забыла. Зато на следующий день Ханён вовсю красовалась своим последним айфоном. А Чонгуку в итоге пришлось зарабатывать на лечение самостоятельно. Хорошо что трещина оказалась неглубокой, обошлось простой пломбой. Вспоминать об этом неприятно, поэтому он торопится выдернуть вилку телевизора из розетки. Вот бы и мысли о прошлом было выкинуть так же легко… Оказавшись в холле с лестницами на первом этаже, Чонгук ненадолго останавливается в центре. Некоторое время он кусает губу, гипнотизируя неприметную дверь возле правой лестницы. По спине бегут ледяные мурашки, стоит только представить тьму и могильный холод подвала. Нет, решает Чонгук, не сейчас. И даже не сегодня. Может быть, позже. Когда-нибудь он точно решится спуститься в подвал, но сейчас лучше предпочтет отправиться на пыльный и покрытый паутиной чердак. Механизм в потолке заедает, потому как чердачной лестницей пользовались нечасто, приходится с ним немного повозиться. И только оказавшись, наконец, наверху, Чонгук запоздало вспоминает, что нужно было прихватить с собой фонарик с кухни. Первое время он старается держаться поближе к свету небольших круглых окон в мансардном скате крыши, однако не находит ничего интересного. Лишь старая мебель, забитые всякой ерундой коробки и множество едва ли не идентичных обоев. В основном, все то, что осталось после ремонта, затеянного матерью практически сразу после переезда. В конце концов, любопытство берет верх, поэтому Чонгук включает слабенький фонарик на телефоне и принимается осторожно пробираться вглубь чердака. Здесь он обнаруживает вещи, которые, по всей видимости, принадлежали многочисленным предыдущим владельцам. Дом был очень старым, поэтому неудивительно, что за столько лет здесь скопилось столько разнообразного хлама. Старые dvd-диски, кассеты и даже целая коллекция пластинок середины прошлого века. Примерно той же эпохи рассохшийся шкаф с целой кучей вещей старомодного фасона. Книги, посуда, всякая сувенирная мелочевка. Два больших ящика со всякой техникой, которая вряд ли работала и сомнительно, что начнет. Чонгук увлеченно копается во всем этом, чувствуя себя не то археологом, не то охотником за сокровищами. Опоминается только тогда, когда замечает, что за окном давно стемнело, а значит, он проторчал тут не меньше трех часов. Не желая находиться в полной темноте при свете одного лишь ненадежного фонарика, Чонгук с сожалением откладывает газету времен второй мировой обратно в стопку и педантично поправляет ее, прежде чем подняться с пыльного дощатого пола на ноги. Должно быть, он делает это слишком поспешно, потому как тело мгновенно ведет в сторону, так что Чонгук едва может удержаться на ослабевших конечностях. Удержать равновесие не получается, он неловко валится на старый письменный стол с потрескавшимся от времени лаком, весь заставленный какими-то коробками и ящиками. Ладони немедленно обжигает болью, и Чонгук шипит не хуже рассерженного кота. Мгновением позже на пол рядом валится целая кипа книг, заставляя сердце уйти в пятки от неожиданности. Чонгук испуганно оглядывается, ожидая, что вот-вот на него из темноты выпрыгнет когтистое и клыкастое нечто, что разорвет его за три секунды. Неожиданно чихает от поднявшейся в воздух пыли. – Что за глупости вообще в голову лезут, – ворчит сам себе под нос и наклоняется, чтобы поднять с пола упавший телефон. Экран пестрит целой сетью новых трещин. Чонгук готов застонать от бессилия. Не обращая внимания на заноженные и расцарапанные ладони, он торопится убрать все упавшие с полок книги на место в шкаф и скорее спуститься вниз, в уютный теплый свет холла второго этажа. Где-то за спиной вдруг раздается громкий звук, на этот раз пугая до задушенного вскрика. Полностью наплевав на книги, Чонгук бегом несется к лестнице. Скорее, скорее на свет, там его единственное спасение от этой пугающей во всех смыслах тьмы. Только лишь захлопнув потолочный люк, понимает, что тот звук, который он слышал всего несколько мгновений назад, был ничем иным как звуком запускаемого проигрывателя. Вот только… кто мог запустить его? Чонгук списывает все на какие-нибудь инерционные волны. Он задел стол, тот толкнул шкаф, оттуда упали книги. Возможно, по полу пошла вибрация, и из-за этого игла опустилась на пластинку. Тот проигрыватель ведь был очень старым, в конце концов. Другого логического объяснения тут вряд ли придумаешь. Живот громко урчит, напоминая о том, что его хозяин пропустил сегодняшний завтрак и не ел в течение дня. Однако Чонгук не уверен, что в его нынешнем перепуганном состоянии ему кусок в горло полезет. Поэтому он не придумывает ничего лучше, чем запереться у себя в комнате. Только лишь обессиленно рухнув на тонкий матрас, Чонгук ощущает какой-то посторонний предмет у себя под мышкой. Некоторое время он недоуменно разглядывает большую и увесистую книгу в коричневом кожаном переплете без каких-либо надписей, гадая, откуда она вообще могла здесь взяться. Должно быть, прихватил с собой с чердака и от паники даже не заметил этого. Недолго думая, он раскрывает странную книгу примерно на середине. Глаза его в удивлении распахиваются.