Там, где обитает зло

Начало марта радует неожиданно теплыми погожими деньками. Чонгук с наслаждением подставляет лицо нежным лучам солнца. И не может удержаться от тяжелого вздоха. Из машины совсем не хочется выбираться, век сидел бы так… Однако дела не ждут.        По пути до корпуса администрации он не встречает ни одной живой души, наверное, сейчас у всех идут уроки.        Прежде чем толкнуть дверь, Чонгук прикрывает глаза и еще раз глубоко вздыхает. Он старается не обращать внимание на то, как при виде него напомаженный рот администраторши удивленно распахивается.        Чонгук приветливо улыбается:        — Здравствуйте, миссис Олди, я бы хотел написать заявление об отчислении.        Он предполагал, что после этого начнется переполох, но даже подумать не мог, что тот достигнет таких масштабов.        Администраторша решает, видимо, что в одиночку ей не справиться, поэтому вызывает замдиректора. Едва услышав об отчислении, тот смешно надувает щеки и пучит глаза. Не проходит и пары минут, как перед Чонгуком уже стоит сам директор. Кто позвал мисс Литтер, он понятия не имеет, однако она тоже оказывается тут.        Наседая вчетвером, они призывают Чонгука одуматься и не горячиться — до конца учебного года остается всего три месяца, а год, между прочим, выпускной, и потому очень важен для будущей карьеры Чонгука.        — Мистер Чон, — наставительным строгим тоном говорит директор. — Насколько я помню, вы одним из первых подавали документы на раннее зачисление. По направлению юриспруденции, верно? Может, вы забыли за два месяца своего отсутствия, но вас приняли в Чикагский Университет — один из лучших в стране!        — На стипендиальную программу, между прочим, — сквозь зубы добавляет зам. — Университет покроет девяносто процентов стоимости обучения!        Чонгук опускает голову и едва заметно улыбается краешками губ. Ах, университет в Чикаго… Он успел позабыть об этом.        Результаты зачисления были известны еще в декабре, но Чонгук никому не рассказывал об этом, даже Чимину. После Рождества он собирался предложить поступить в какой-нибудь другой университет вместе, не обязательно самый дальний, но дело до этого так и не дошло.        — Я больше не хочу там учиться, — спокойно отвечает Чонгук, в ответ слыша шквал удивленных возгласов.        — Но ваши оценки-        — И идеальные оценки мне тоже больше не нужны, — он не может сдержать улыбку при виде чужих вытянувшихся лиц.        Директор вдруг хватает его за локоть, отчего руку простреливает боль, вынуждая поморщиться, и отводит в сторону. Шипит едва слышно:        — Мистер Чон, надеюсь, вы понимаете, что я должен был давно вас отчислить за пропуски, но я принял во внимание тяжелую ситуацию вашей семьи и пошел вам навстречу. Вы все еще числитесь учеником нашей школы. Пропуски можно легко закрыть задним числом, и вы выпуститесь из школы с прекрасными оценками. С вашей стороны было бы ужасно глупо терять такой прекрасный шанс обрести уважаемую профессию. Тем более, когда вас уже зачислили в Чикагский университет.        — Спасибо, — ангельски улыбается Чонгук. — Но в этом больше нет нужды. А теперь, пожалуйста, дайте мне написать заявление об отчислении.        Директор в изумлении глазеет на него еще немного, а после шипит прямо в лицо:        — Вы пожалеете об этом, мистер Чон!        Чонгук ничего не отвечает на чужие угрозы, лишь все также улыбается и в ожидании переводит взгляд на поджавшую губы миссис Олди.        Пока он аккуратно заполняет заявление, директор и зам покидают небольшое помещение. Чонгук почти успевает вздохнуть спокойно, но тут на периферии мелькает мисс Литтер. Она терпеливо дожидается, пока он допишет, и только лишь потом осторожно касается его руки.        Тихий деликатный голос похож на успокаивающее течение реки:        — Чонгук, я понимаю, мы с тобой не так близки, но поверь, ты можешь рассказать мне все что угодно, а я сохраню это в тайне от других учеников и своих коллег. — Карие в крапинку глаза глядят почти с материнской заботой. — Ты ведь не мог изменить свое решение просто так, наверняка что-то случилось?.. Ты можешь поделиться этим со мной. Я обязательно постараюсь тебе помочь.        — Мисс Литтер, Оливия, — позволяет себе нарушить субординацию Чонгук, ведь они теперь не ученик и учительница. — Пожалуйста, не лезьте не в свое дело, это вас никак не касается.        Она с шумом вдыхает воздух, пока по коже стремительно расползаются красные пятна, а глаза мечутся по спокойному лицу Чонгука. Следует хлесткий удар. Дверь хлопает.        — Ай, — с запозданием тянет Чонгук, прикладывая ладонь к горящей щеке. Но лучше так, чем кто-то будет пытаться выведать его маленькие секретики.        Покидая административный корпус вместе с папкой документов под мышкой, он вспоминает напыженное лицо зама и смеется в голос.        «Университет покроет девяносто процентов стоимости обучения!».        Чонгук ухмыляется. С теми средствами, которые поступят в его распоряжение через три месяца, он себе не то что несколько промежуточных лет подряд сможет взять, он вообще лет десять может не работать. А еще половину оставшейся жизни жить на гардероб матери. Ну, в крайнем случае, можно продать старую машину отца. Но только не дом, нет. Никогда.        Направляясь к парковке, Чонгук понимает, что еще никогда не чувствовал себя настолько расслабленным на территории школы. Ему больше не нужны были идеальные оценки, чтобы свалить в штат на другом конце страны, можно было сбавить обороты до минимума и наслаждаться жизнью.        По пути к машине Чонгук замечает множество чужих взглядов, так и облизывающих его с головы до ног. Он лишь скалится и надевает солнечные очки, пока в спину летят довольно громкие шепотки, полные искреннего охреневания.        Чонгук уже собирается нырнуть в свой автомобиль и, наконец, покинуть это порядком надоевшее за годы учебы место, однако вдруг улавливает, как кто-то едва слышно зовет его по имени.        Мельком оглядевшись, в паре пустых мест от себя он замечает небольшую группу людей, столпившуюся вокруг какой-то явно дорогой тачки, и рядом не стоявшей со старой тойотой отца, которой сейчас временно пользовался Чонгук.        Чуть приспустив очки, он приветливо улыбается:        — Давно не виделись, Кэти, Мерелин, Эрик, Дэниэл, — улыбка становится больше похожей на животный оскал. — Чимин.        Последний молча таращится на него, будто не узнал. Честно сказать, Чонгук и сам едва не обознался.        Чимин перекрасил волосы в естественный черный, резко прибавив плюс сто очков к своей сексуальности, однако чужая хищная красота больше не трогала сердце Чонгука, полностью выжженное после первых донельзя неудачных отношений. И лишь силами других рук бесплодная земля совсем недавно начала давать новые всходы.        — Чонгук, ты теперь… водишь?        По тону он понимает, что Чимин собирался спросить вовсе не это, и потому ухмыляется.        Да, два месяца спокойной жизни пошли Чонгуку на пользу. Ему перестали сниться кошмары, он теперь хорошо питался и в целом стал выглядеть гораздо лучше. А в кожанке и облегающих черных джинсах с дырками на коленях его теперь вообще было не узнать.        Ни следа не осталось от того замухрышки в дырявых растянутых свитерах и старых отцовских брюках, лоснившихся от долгой носки. Ну, разве что в отдельных чертах характера. Хроническая неуверенность постоянно давала о себе знать при любом удобном случае.        — Даа, — Чонгук все же решает ответить. — А это твоя новая машина? — Предполагает он, кивком указывая на дорогущую тачку, и не дожидаясь ответа, продолжает: — Кстати говоря, Мерелин, пусть и запоздало, но прими мои соболезнования. Мне будет очень не хватать Адама, — врет совершенно беззастенчиво, так что даже покойная Ханён бы позавидовала, пока в мыслях проносится: «Придурок Майерс, сам виноват, что пьяным сел за руль и гонял по извилистому склону, так еще и на чужой тачке».        Взгляд вдруг выхватывает какое-то нетипичное для местной компашки крутых ребят лицо. Невзрачная на вид девушка, маленькая, худенькая, застенчиво поправляющая на носу огромные круглые очки. Настоящая серая мышка.        Заметив, что Чимин собственнически приобнимает ее, Чонгук громко обращается к девушке:        — Сьюзи, верно? Хочу предупредить, пока не поздно. Пак Чимина не интересует любовь, потому что он не любит никого, кроме себя. Все, что его по-настоящему интересует — это власть над тобой. Он постепенно добьется того, что будет полностью контролировать твою жизнь — с кем ты общаешься, во что одеваешься, куда ходишь. Я не знаю, на каком этапе отношений вы находитесь сейчас, но с уверенностью могу сказать, что ни одно твое решение не принимается без его участия. О, по взгляду вижу, что прав. Так вот, Чимин всегда хочет только одного — чувствовать собственное превосходство. Только это ему и нужно. Не ты. Беги от него, пока он не попытался изнасиловать тебя так же, как и меня.        Чонгук хлопает дверцей машины, предоставляя Чимину самому со всем разбираться. Пусть теперь нелепо оправдывается о своих отношениях с парнем, которые тот так тщательно пытался скрывать.        Прежде чем поехать домой, Чонгук заезжает в супермаркет, чтобы закупиться продуктами на неделю, и заодно заглядывает в отдел стройматериалов, присматривая какие-нибудь обои, похожие на те, которые постоянно виделись ему во снах.        Оказавшись дома, он разбирает пакеты, а затем возвращается в опустевший от мебели коридор. Несколько часов убивает на то, чтобы поклеить новые обои — бледно-розовые в мелкий цветочек, практически идентичные тем, из снов.        Закончив с одной стеной, он тяжело выдыхает и кричит в тишину дома:        — Это уже четвертые обои! Если я завтра увижу, что они снова отошли от стены по какой-то неизвестной причине, я больше не буду этим заниматься, так и знай! Мне это надоело!        Дом в ответ низко гудит ветром в трубах.        — Что за недовольство?! — Взвивается Чонгук, чье терпение практически лопнуло. — Это не мне надо! Но почему-то именно я страдаю от этих бесконечных снов про розовые обои! У меня их уже столько валяется, что можно смело свой магазин открывать!        Гул в трубах становится более пронзительным, выражая протест, а затем сменяется на успокаивающее поскрипывание половиц.        — Вот то-то же, — победоносно заключает Чонгук.        Видел бы его кто посторонний, наверняка бы уже сообщил в психбольницу…        Еще час он занимается тем, что упаковывает вещи Ханён в большие картонные коробки.        В секонд его давно уже не пускали, прознав про то, что это одежда покойницы, поэтому Чонгук решил избавиться от шмоток куда более благородным способом — отдать на благотворительность в местный детдом. Узнай об этом Ханён — наверное, от злости бы взорвалась.        Погрузив коробки в багажник машины, он смотрит на розовое от заката небо и решает, что пора готовить ужин.        Курица с картофелем отправляются в духовку, а Чонгук — в душ.        Когда он заканчивает, ужин уже практически готов. Дожидаясь последние пять минут, Чонгук неспешно зажигает свечи на столе, сервирует две тарелки во главе стола, друг напротив друга, а затем тушит свет.        Пока он накладывает себе еду, сама собой начинает играть музыка — старые романсы о любви. Поначалу Чонгуку не нравилось, но потом он стал находить в этом что-то ужасно атмосферное и интимное.        Налив себе в бокал вино, он напоследок оглаживает лепестки бордовых роз в вазе в центре стола, а затем, наконец, садится ужинать.        Как и всегда, Чонгук ест неторопливо, часто притрагиваясь к бокалу. Порой он прерывается, чтобы рассказать о том, что делал за пределами дома. А быстро захмелев, начинает много смеяться, ощущая постоянные волны холода по спине.        Скинув посуду в мойку, он по обыкновению кричит:        — Я иду в подвал!        С недавних пор благодаря электрику в подвале появился свет. Помнится, когда Чонгук заикнулся о внезапно заискрившем под потолком проводе, электрик посмотрел на него, как на идиота. Оказалось, что провод был давно обрезан.        Перед сном он читает старый дневник, случайно обнаруженный им на чердаке, когда Чонгук в очередной раз поднимался выключить проигрыватель. Этот дневник принадлежал матери Тэхёна. Из него Чонгук узнал, что раньше дом был розово-белым, как тортик (по черно-белым фотографиям этого, к сожалению, было не понять). Сам не зная отчего, он решил вернуться к этому цвету, и потому примерно в мае собирался нанять бригаду рабочих, чтобы полностью перекрасить дом.        Сморенный чтением и действием алкоголя, Чонгук сам не заметил, как уснул.        Проснулся он под утро, и то только потому что замерз.        Поднимаясь к себе в комнату, он не может удержаться от печального вздоха. В этот раз тоже не произошло абсолютно ничего такого. Тэхён все еще не показывался ему, хотя постоянно давал понять, что где-то рядом.        Когда Чонгук просыпается во второй раз, за окном давно рассвело. Лежа в нагретой кровати, он придается меланхоличным раздумьям, пытаясь понять, что же делает не так.        Почти все эти два с небольшим месяца Чонгук провел дома, изредка выбираясь на уроки вождения или по магазинам.        Днем дом был тих и спокоен, ничего в нем не выдавало присутствия посторонней сущности, обитавшей здесь. Можно было лишь ощутить холодок по спине, подсказывающий, что Тэхён сейчас рядом. В последнее время это случалось все чаще.        Ночью же, стоило Чонгуку лечь в кровать и погасить лампу, он буквально кожей начинал чувствовать чужой взгляд. От возникающего меж ними напряжения во все стороны летели искры, а порой ему даже мерещились фантомные прикосновения к ладони.        Сны лишь усугубляли ситуацию. Их было столько, что Чонгук научился различать, кому принадлежат эти фантазии.        Если ему снилось, как они с Тэхёном разговаривают, сидя на диване возле камина или под деревом на заднем дворе, и Чонгук лишь умирает от чужой красоты где-то внутри себя, не имея возможности коснуться, то эти сновидения были навеяны Тэхёном.        Если же во снах Тэхён вдруг валил его на любую горизонтальную плоскость, впечатываясь в губы с чуть грубым, но ужасно горячим поцелуем, или Чонгук сам седлал его колени, то это, безусловно, были его влажные фантазии.        Чонгук не знал, подглядывал ли за ним Тэхён во время дрочки, но ему до дрожи в кончиках пальцев хотелось, чтобы да. Чтобы Тэхён видел, насколько распаляет его тело, заняв собой все мысли. Чтобы явился, перестав уже мучить.        Не было ни дня с начала года, когда Чонгук не думал бы о Тэхёне. Раз за разом он прокручивал в голове все случившееся с ним за последнее время, в конце концов выявив, что отправной точкое было первое сентября — его День рождения.        Отец умер на следующий день. Через месяц с небольшим — Ханён, а еще через две недели мать тоже оставила этот мир.        Вот так за три месяца Чонгук остался круглым сиротой. Сожалел ли он хоть раз об этом? Мог ли в чем-то винить Тэхёна? Абсолютно нет, ни одного мгновения. И хоть о мертвых плохо не говорят, Чонгук не смог бы сказать ни одного доброго слова о своей семье. Поэтому был безмерно благодарен Тэхёну за то, что тот избавил его от подобной ноши, ежедневно отравлявшей жизнь своим существованием.        Постепенно глубокая благодарность переросла в трепетную нежность. Наверное, самым сильным толчком послужил тот раз, когда Чонгук заболел.        Это случилось в начале февраля, он тогда слишком положился на свое отнюдь не крепкое здоровье и выскочил чистить снег в незастегнутой куртке. В итоге весь следующий день провалялся в кровати с температурой, не в силах даже подняться. Проснувшись поздним вечером, на тумбочке возле кровати он обнаружил куриный суп, исходящий паром так аппетитно, что мгновенно потеклю слюнки, а также целую кучу таблеток из домашней аптечки. Ночью же, когда температура снова подскочила, он в полузабытье прижимал к горящему лбу чужую ледяную руку, едва не скуля от облегчения.        Но это, пожалуй, был единственный их контакт. И хотя это было полностью бессмысленно, по какой-то причине Тэхён продолжал скрываться, взамен щедро засыпая мелкими подарками.        Помнится даже, Чонгук имел неосторожность хихикнуть над этим, мол, за ним как будто ухаживают, за что в следующий раз получил истекающую кровью тушу енота, пригвожденную к столу большим кухонным ножом. Он тогда сильно перепугался, едва не выблевал свой завтрак, но урок все же усвоил.        Отдельное место в его сердце занимали букеты цветов на кухонном столе, каждый день цветы в них менялись, означая конкретное послание. У Чонгука на телефоне даже была сохранена вкладка со статьей о языке цветов, которую он в конце концов выучил наизусть.        Поначалу зашифрованные послания были довольно осторожными и даже робкими, что-то вроде: «Ты безумно милый», «Надеюсь на взаимные чувства», «Думаю о тебе каждый день», затем стали более уверенными: «Ты мне безумно нравишься», «Я всегда буду рядом» или «Давай будем вместе»?. Потом, видимо, Тэхён разошелся во всю в своем красноречии, так что Чонгук сидел с алыми донельзя ушами, бесконечно радуясь, что на кухне царит полумрак при свечах. Ведь послания стали означать: «Нет ничего сильнее моей любви к тебе», «Ты — самое драгоценное, что есть в мире», «Я сделаю для тебя все, что только попросишь», «Я очарован навсегда».        Но сильнее всего Чонгука впечатлили гроздья калины, кровавыми пятнами разбросанные по всему столу. Они кричали: «Если ты оставишь меня, мое сердце разобьется», и в этом чувствовалось какое-то неприкрытое отчаяние, почти скорбь, хотя Чонгук и не собирался покидать этот дом. Он расценил это как акт крайнего доверия. Тэхён выворачивал перед ним свою душу. И, очевидно, безумно боялся потерять.        Чонгук тогда весь город объездил в поисках колокольчиков, но в итоге не нашел и заказывал доставку в соседний более крупный городок. Там же он купил и какую-то антикварную фарфоровую вазу, что-то в стиле «рококо» или «барокко». И пусть между собой они не очень сочетались, Чонгук все же с невероятно счастливой улыбкой водрузил свой подарок на кухонный стол, а когда меж лопаток пробежал привычный холодок, громко продублировал свое послание вслух:        — Я всегда буду с тобой!        Он на мгновение обернулся, затаив надежду на то, что вот сейчас Тэхён точно ему покажется, однако на кухне кроме него по-прежнему никого не было. Лишь Каспер бесшумно появился в дверном проеме, привлеченный криками хозяина.        Когда же Чонгук повернулся обратно, рядом с его вазой на столе лежал огромнейший букет красных роз, красноречивее некуда вопящий о любви.        В ту ночь Чонгуку привиделось, как они танцуют, и, кажется, во сне он даже плакал.        Немного погодя Чонгука абсолютно перестала пугать сила чувств, которые он испытывал к тому, кого никогда даже не видел вживую. Похоже, он и сам не заметил, как искренняя привязанность вылилась во что-то гораздо более личное и глубокое.        Тэхён заботился о нем со всей возможной нежностью, осыпал подарками и вкуснейшими блюдами, оберегал. Чонгук чувствовал себя под защитой, даже неким покровительством. Только с Тэхёном он осознал, что такое — быть любимым.        Чонгук был уверен, что его чувства к Чимину совершенно искренние, но… наверное, ему просто хотелось в это верить. Ведь Пак был первым, кто обратил на него свое внимание в романтическом смысле. Первым, кто ответил хоть каким-то подобием взаимности, так что влюбленный по уши Чонгук пропустил мимо все чужие не то что звоночки — целые колокола. Жаль только, он не понимал, что чувств лишь одного недостаточно.        Хмурые думы внезапно разгоняет яркое озарение, так что Чонгук даже садится в кровати и трясет головой. Да нет, это совсем бред какой-то. Но попробовать, наверное, все-таки можно… Причем желательно вечером, поскольку что-то подсказывает ему, что при свете дня Тэхён точно не покажется.        Позавтракав, Чонгук отвозит коробки с одеждой Ханён в приют в соседнем городке в двух часах езды от Дэнвича, а когда возвращается, то обедает и садится у себя в комнате за мольберт. Настроение приподнятое, душа полна нетерпеливого ожидания, поэтому Чонгук мурлычет себе под нос, пока еще неумелой рукой вырисовывая призрака на развалинах замка — в последнее время его по понятным причинам тянет на мистику.        С головой погрузившись в свое новое хобби, он совсем не замечает, как стремительно летит время. Когда Чонгук отрывает взгляд от мольберта, за окном давно стемнело. Часы на телефоне подсказывают, что уже перевалило за восемь часов. Прихватив с собой чистую одежду, он торопится в душ.        Нескоро выбравшись из клубящейся парами комнаты, больше похожей на Ад, Чонгук спускается на первый этаж и в коридоре заворачивает не на кухню, а в гостиную, где плюхается на диван. Ужин подождет.        Он взволнованно лохматит пушистые от фена волосы и пытается собрать разбегающиеся мысли в кучку, пока сердце грохочет все тяжелее. Наконец, прежде чем начать, Чонгук глубоко вздыхает, пытаясь немного успокоиться. И хотя он чувствует себя ужасно глупо и вместе с тем странно, а голос подрагивает от смущения, все равно громко выливает в напрягшуюся тишину дома все свои накопившиеся мысли.        — Я знаю, что ты здесь, в этом доме. Я чувствую твое присутствие каждый день. Сразу хочу сказать, что я тебя не боюсь. И я знаю, как тебя зовут. Тэхён. Ким Тэхён. — Фамилию он узнал из дневников матери. — И я также знаю о том, что ты делал в этом доме. Там, в подвале. И мне на это все равно.        Чонгук делает небольшую паузу, и одновременно с этим люстра несколько раз мигает. Тэхён или тоже волнуется, или — что хуже — злится.        — Я понимаю, почему ты так поступил! Твоя семья… Они правда лучшие. Я читал дневники, и я не говорю это просто так, чтобы понравиться или снискать твою благосклонность. У тебя действительно прекрасная семья, Тэхён. Пока читал, я мечтал оказаться среди вас, чтобы почувствовать всю эту любовь, буквально витающую в воздухе! Я, честно, очень завидую тебе. Ведь у меня… ты и сам знаешь, как была семья.        Он опускает голову, едва сумев сдержать слезы скребущейся обиды, отчего голос дрожит еще сильнее:        — На самом деле, я просто хотел сказать тебе спасибо. Огромное, гигантское, просто нечеловеческое спасибо. Я тебе теперь обязан, кажется, буквально всем, даже своей жизнью, и, похоже, никогда не смогу расплатиться. В общем, я у тебя в бесконечном долгу. И я безумно рад, что ты помог мне освободиться от них. Ведь… Ты, наверное, и так это знаешь, но я все же скажу. Не было ни дня, когда бы я скорбел или сожалел об их утрате.        Чонгук переводит сбившееся дыхание. Наступает самая неприятная для них обоих часть, но он должен это упомянуть.        — И еще… Я хочу сказать спасибо за то, что спас меня. Тогда. В Рождество. — Он вдруг невесело смеется: — Похоже, нам с тобой не везет с этим праздником. — Осознание накатывает ледяной волной, так что Чонгук невольно ойкает. — Прости, я не подумал, что говорю! Конечно, то, что чуть не случилось со мной, и рядом не стоит с тем, что пришлось пережить тебе в ту ночь…        Люстра снова мигает. Выражает ли Тэхён свое согласие или несогласие — остается загадкой.        Чонгук несколько мгновений перебирает пальцы, а затем поднимает голову, устремляя свой взгляд туда, где, как ему кажется, сейчас мог находиться Тэхён. Он ведь был здесь все это время, верно? Он же не мог пропустить все слова Чонгука, что вдруг в отчаянии просит:        — Умоляю, Тэхён, пожалуйста, покажись мне. Иначе я сойду с ума, клянусь! Я очень хотел бы увидеть тебя. Я хочу этого больше всего на свете. Пожалуйста, Тэ. Мне нужно тебе кое-что сказать. Лично, а не вот так, в пустоту…        Чонгук смотрит в центр комнаты, мгновения тянутся одно за другим, однако дом по-прежнему тих и спокоен, даже милого сердцу холодка больше не чувствуется. Он роняет голову и тихо всхлипывает, пока в душе нежные всходы медленно вянут, отравленные чужим недоверием.        Люстра несколько раз мигает, а затем окончательно гаснет. Дом погружается в полную темноту.        Чонгук настолько резко вскидывает голову, что шею простреливает острой болью. Взгляд сразу же вылавливает яркую вспышку в коридоре. Он в трансе бредет туда, будто насекомое на свет.        Настенный светильник в коридоре на мгновение ярко вспыхивает, а затем надолго гаснет. Когда же Чонгук подходит ближе, светильник окончательно затухает.        Через несколько секунд под потолком загорается дальняя лампочка, а затем дом снова погружается в темноту.        Прежде чем последовать за светом, Чонгук на ощупь добирается до кухни, где с большим трудом в одном из кухонных ящиков откапывает спички и длинную свечу, которую на подтаявший воск лепит к донышку кружки. Вот теперь он готов идти куда угодно, не боясь остаться полностью без света. И пусть Чонгук, храбрясь, заявлял, что не боится Тэхёна, беспроглядная неизвестность все же пугала его.        Выставив вперед свечу, он медленно идет за вспыхивающими лампами, которые уже вскоре приводят его к двери в подвал, приглашающе распахнутой настежь. Тьма за дверным проемом настолько густая, что даже свеча не может прорезать ее, и такая же ледяная, как открытый космос. А еще она будто… дышит.        — Этого ты хочешь? — Спрашивает Чонгук, но ответа не следует.        Что же, он сам говорил, что больше всего на свете хочет увидеться с Тэхёном. Так чего теперь бояться и отступать?        Покрепче перехватив стакан со свечой, Чонгук ныряет в морозную темноту.