эхо минувших дней.

      Перед глазами плывут очертания стен и извиваются границы предметов, а эмоции скачут от эйфории до раздирающий изнутри тоски. В целом, эффект уже далеко не такой длительный и яркий, каким был несколько лет назад, пусть ЛСД он балуется и нечасто. — Ничего нового. — Ваня пожимает плечами. — Мел кинулся за Анжелкой, а Хенк как всегда скрысил. Первый где-то в ближней Европе, то ли Литва, то ли Латвия, я хуй знает, в чём там разница. — А Хенк?       У Гены на лице интерес неподдельный, что лишь сильнее давит на и так ходящую ходуном менталку Вани. Ну что за человек? Столько лет и знать ни о ком из них не знал, и заявлять о своём здравии явно не думал, а тут явился и требует разъяснений. Впрочем, тактичность никогда не была Генкиной сильной стороной, пока любой другой человек на его месте был бы благодарен уже за то, что его пустили на порог. — Не знаю и знать не хочу. Сто лет про него ничего не слышал, и не слышал бы ещё столько же. — Так что он натворил-то?       Ваня выдыхает протяжно. Губы от нервов искусаны в мясо, он подсознательно понимает, что ещё нескоро сможет зажить без призраков прошлого. Гена со всем усердием ворошит то, что Кислов годами старался засунуть куда поглубже, хороня под сотнями антидепрессантов и заглушая регулярными сеансами с психологами и психиатрами. — Выдал базу. — Едва слышно шипит он.       Гена в своей голове, видимо, что-то всё-таки складывает. Взгляд его смягчается, он на секунду приваливается вплотную, чтобы кратко обнять за плечи и потрепать по макушке. — «В память о тебе» – это же про него песня?       А вот и плюс писать музыку. Можно о себе и не рассказывать даже, просто дискографию показать, и всё вполне себе станет ясно. — Чё, так палевно? — Горько усмехается он. — Просто текст будто универсальный. — Объясняет Зуев, на что Ваня лишь непонимающе хмурится. — Непонятно, про пацана или тёлку. Хотя, наверное поэтому песня и зафорсилась. — Я же не настолько конченный, чтобы в открытую песни про мужиков сочинять. — Фыркает он. — Хорошо, что Мел свинтил. — Внезапно ржёт Генка. — Он ставил на то, что вы всё-таки замутите, а я против. — Это было ещё большей ошибкой, чем ёбаные дуэли.       Гена молчит, больше не пытаясь выбить из него признаний, но Ваня видит и сам, насколько сильно тот хочет знать правду. А Ваня, вот, хочет раз и навсегда похоронить эти воспоминания с собой вместе. — Мы встречались. — Подтверждает он и разливает ещё по одной рюмке, мешая с соком. Ёбнет потом знатно, но если этот разговор из памяти выпадет – всё к лучшему. — Он отцу про дуэли слил, мы посрались, потом Мела подстрелили. Мы ещё с месяц друг друга шарахались, но потом в очередной раз устроили мордобой и вновь заобщались. Типа, вас же с Мелом не было, а мы одни друг у друга остались. Потом Мела выписали, как раз лето настало, всё снова хорошо. Ну и завертелось, признания, отношения, вся хуйня.       Ваня опрокидывает в себя содержимое пластиковой рюмки и быстро закусывает куском колбасы. Гена следует его примеру. — Всё заебись было. — С горькой усмешкой продолжает он. — Собачиться реже стали, постоянно друг у друга торчали, я даже не юзал почти. Распланировали, как школу закончим и съедемся. Он в ментовку свою хотел поступать, а я куда возьмут. Концы нашёл, банчил потихоньку, с баблом и картами темки проворачивал, откладывал на этот переезд ебучий. А потом мы пошли на очередную днюху Анжелки. Каждый раз херня какая-то, проклятый день нахуй. Меня там крыть начало, я закинулся, мы посрались. Думал, типа, сейчас выпьем и отпустит, иду искать его, а там, блять... — Кис... — Вновь тянется к нему Гена, укладывая руку на плечо. — Сука, не называй меня так! — Ты плачешь.       Вот блядство. Из-за ебучей наркоты и плывущего сознания он даже не почувствовал. Какой же стыд. Ниже падать некуда, но Ваня с каждым днём всё пробивает новые глубины. — Он тебе изменил? — Догадывается Зуев. — Приз за сообразительность. — Вновь усмехается Кислов, разливая по очередной рюмке. — С какой-то тёлкой на год младше. Анжелкина родственница, вроде. — Пиздец... От него в последнюю очередь ожидал. — Я пришёл, начал спрашивать, чё за хуйня. Он испугался так, что я запалил. Испугался нахуй! Изменил мне, и удивился, что я заметил! А потом такой типа «я уже давно думал о расставании, но боялся тебе говорить». Сука! В уши мне ссал, натягивал через день и каждый день, а потом высрал это. И ещё такой «у этих отношений всё равно будущего нет». Типа я просто торч и барыга, и хуй чё из меня получится! Расписал, блять, что с такими, как я, отношений надолго не строят, и что вся эта хуйня была лишь подростковым помутнением, на которое он не собирается всю жизнь всрать.       Так открыто он рассказывал об этом лишь Святу. Но когда перед тобой человек, который посвящён в твою жизнь куда больше, эмоции накатывают совсем иные. Неконтролируемые всхлипы прорываются наружу, хотя слёз он по-прежнему не чувствует. Сколько бы не пытался внушить, что уже давно преодолел это, стоит озвучить вслух – и он будто вновь оказывается в своей роковой восемнадцатой весне.       Гена его по плечу гладит, а взгляд его, что удивительно, полон скорби и молчаливого сочувствия. Раньше Ваня был уверен, что тот осудит как минимум за пидорство. — Пиздец... — Повторяет Зуев. — Он мне всегда самым адекватным и эмпатичным из нас казался. — Типа хуй с ним, что он в отношениях разочаровался, но неужели нельзя было это по-нормальному сказать? Без этой всей хуйни. — То ли смеётся, то ли всхлипывает он. — Я же не самое последнее уёбище! Был тогда, по крайней мере. — А я всё не мог понять, почему ты так изменился.       Он вопросительно смотрит на Гену, хоть и не видит его лица из-за пелены дурацких слёз. — Ты на стримах своих каким-то депрессивным выглядишь. Как будто ведёшь себя по скрипту. — Объясняет Гена. — Так у меня диагноз. — Смеётся он с примесью истерики. — Я же после той ебучей тусовки дома засел, одиннадцатый так и не окончил, не поступил никуда, а потом и в дурку загремел. До сих пор на учёте стою. — Ебало ему ты набил, я надеюсь? — Набил, но приятнее не стало.       Дальше сидят молча: Гена, крепко обнимающий за плечи, и Ваня, пытающийся успокоить дурацкую истерику. Лёгкие вновь тяжёлыми становятся, а вдыхать получается через раз. Вот так и открывайся людям, сука. Один раз что-то к кому-то почувствовал, а последствия перемалывают заживо до сих пор. — Бля, не молчи. — Просит он. — Иначе я щас белку словлю. — Прости, что бросил. — Выдаёт Гена. — Да похуй уже давно. — Он смеётся, утирая рукавом очередные подступившие слёзы. — Я хотел убедиться, что на меня люди Сырого хер забили, и на связь с вами выйти. А потом год прошёл, мне то страшно, то стыдно, то новые проблемы появились. А когда второй прошёл, понял, что уже не осмелюсь. — Посрать уже, честно. — Заверяет Кислов. — Я один из всей нашей тусовки остался, смирился уже. — И чё ты, просто лечился все эти годы? — Ну типа. То стримы вёл, то в дурке лежал. В ремиссию однажды вышел, но не прошло и месяца, как обратно загремел с обострением.       В своё время он вышел сухим из водоворота с клубом и дуэлями, но иронично, что ровно год спустя жизнь решила отыграться и на нём. Все бывшие друзья уже новые жизни построили, а Ваня изо дня в день борется с призраками прошлого. С дурацкими голубыми глазами, пронзающими его в каждом ночном кошмаре. — Мне контракт предложили, ну я и подумал, типа белая полоса и шансы. А сейчас уже сомневаюсь во всей этой херне. — Меняет болезненную тему, чтобы уж совсем не расклеиться. — Так а будут какие-то поблажки по старой дружбе? — С заговорщицкой улыбкой смеётся Генка. — Или у вас честный отбор? — Да без базара. — Пожимает плечами Кислов. — Но видос пришли на всякий, типа всё честно было. — О, заебись. — Гена восторженно хлопает и тянется за пакетом с орешками. — Моя первая норм работа, не считая кассира в маке. А чё играть будем? — Да не ебу. — А группа как называется?       Вместо привычного «хуй знает» Ваня на секунду задумывается. Пора бы уже с этим определиться. — Остался же басист? Нужно найти чувака с именем Дима или Денис. — Нахуя? — Прыскает Гена. — Назовёмся «СДВГ». Типа первые буквы имён.       Они начинают ржать с синхронностью до доли секунды. Под приходом Ванин юмор всегда сводится до «приходит улитка в бар» и «русалка села на шпагат». Ну так а что, вполне себе подходящее название. Ваня как раз только про расстройства писать и умеет. — Ещё можно скидку на билеты дропнуть по справке. — Продолжает юморить Гена. — И поднять численность психов по стране. Заебись, новые соседи в дурке. — А потом нас прикроют за пропаганду. — Норм план. Бабла срубим и хватит.       Теперь глаза щиплет уже от подкатившей ностальгии. Они с Геной не виделись столько лет, а всё равно общаются так, будто и не было никакого многолетнего перерыва. Сколько бы он ни пытался убедить себя в обратном, но всё равно скучал. — Мне, короче, уже задали задачку написать пару треков для дебютника. — Подаёт голос Кислов, блаженно развалившись на подушке. — Вот с тобой попиздел, и пиздец как захотелось бахнуть что-то ностальгическое. — Типа про бурную молодость? — Не ебу, у меня все положительные воспоминания давно стёрлись. Но про ошибки я бы написал. — Можно про «чёрную весну». — Охотно соглашается старший. — Как-нибудь завуалировано. С названием типа «молодость всё прощает». — «Молодость не прощает». — Заебись! Пишем? — Прямо сейчас, что ли? — Скулит Ваня. Хорошо же лежали, к чему эта вся продуктивность? — Завтра у нас отхода по расписанию. — Смеётся Гена, кивая на стремительно пустеющую бутылку. — Ещё и водка, ты прикинь, как торкнет? — Не ссы, я ведро для блевания на второй день переезда купил. — Утешил. — На тебе куплеты, на мне припев. — Всё-таки соглашается он. — Наоборот. — Ладно.       Под приходом весь мир ощущается ярче, а в голову так и лезут комбинации слов, о которых он бы никогда не додумался на трезвую. Гена что-то упорно печатает в телефоне, Ваня через его плечо подсматривает и ржёт на всю квартиру, стоит только заметить какой-то сомнительный генератор рифм и бессвязные строки по три слова. Зато эмоции от встречи самые настоящие, и увековечить их через текст именно сейчас – на самом деле идея хорошая. — Офигеть, реально получается. — Довольно кричит Ваня. — Пять строк написал. К успеху иду. — А-ну дай почитать. — Приваливается к нему Гена.

Слова, что не сказал, дела, что не успел, Та гравировка на груди, Тот школьный коридор, который опустел. Те люди, что остались позади.

Во мне лишь пустота, куда теперь идти?

      Скудно и нелепо, как и написал бы объебанный начинающий музыкант. Но зато от души, разворошив воспоминания и себя по крупицам. Через полчаса рождается ещё четыре строки, и они долго спорят о том, что из этого должно стать куплетом.

Ошибки молодости — гром в пустых городах, Мы рвались вперёд, оставляя следы во дворах.

Каждый шрам — кривой автограф судьбе,

Мы искали себя и терялись во мгле.

      На часах давно за полночь, а глаза болят от яркого света дисплея. Гена слишком воодушевился затеей, видимо окрылённый давним желанием слепить свою группу. Бойся своих желаний, особенно когда ответственный за них – Ваня Кислов. — Короче, по трезвяку оценишь наши каракули и соединишь, может и получится что-то приличное. — Инструктирует тот. — Добро. Я, короче, прикинул тут... — Вслух размышляет Ваня, дожёвывая остатки былой роскоши из орешков и чипсов. — Чё, если сделать из альбомов что-то типа цикла? Про прошлое, настоящее и будущее. Названия только придумать пиздатые. — Тема. — Поддакивает Гена. — А четвертый тогда про что? — Ты правда думаешь, что мы так долго протянем? — Живу с верой в лучшее.       К трём часам ночи силы стремительно заканчивается. Гена так и заснул, с включенным телефоном в руках, полусидя на разложенном диване. Комната одна, и переложить его некуда, поэтому Ваня лишь выключает и так выкрученный на минимум свет и устраивается на прежнем месте. Если вдохновением пробирает только под приходом – он возьмёт от него всё. Буквы в голове складываются сами собой. — Ты чё там делаешь? — Очухивается Зуев через час, сонно приоткрыв один глаз. — Перебираю варианты названий. — И чё, перебираются? — Штук десять насочинял, но всё равно склоняюсь к самому первому. — Недовольно бубнит Ваня. — Пиздец, исторический момент чуть не проспал. — «Эхо минувших дней». — Выносит он вердикт и комкает бумажку с неудачными вариантами. — Разъёб! — Сразу же оживает Гендос. — Символично. — И можно, типа, сократить до "эмд" или просто "эхо". Лого пиздатое замутить и норм. — Заебись, отрезвеешь – вкинь лейблу. — Инструктирует Гена, протяжно зевая. — А кто продюсер, кстати? Ноунейм или пойдёт? — Ахуеешь, Кирилл Боженов. — Гонишь? — Вновь вскидывается Зуев. — Я думал, он с распада «гравитации» не в музыке. — Сам ахуел. — Ну, в своё время у него нихуя себе репутация была. До сих пор их треки слушаю.       Гена, будто в доказательство своих же слов, кое-как включает телефон и начинает копаться в своём плейлисте. Невооружённым взглядом видно, какие усилия он прикладывает, чтобы рассмотреть буквы. Минуты через три всё-таки находит искомое, включая один из первых альбомов группы.

Сквозь шторм и мрак, Сквозь боль и страх, Мечты ведут нас за собой.

Сквозь штиль и свет,

Сквозь шёпот лет,

Ломай оковы, кричи в ответ, Ведь жизнь одна – не жди рассвет!

      Звучит как всегда ахуенно и воодушевляюще, но вызывает слишком много противоречивых воспоминаний. О том, как они слушали эти треки на базе, как пели в караоке на пляже, как с блядским Хенкиным раздавали листовки, чтобы попасть на концерт единственной группы, которую одинаково любили оба.       Слёзы уже не идут. Приход притупил все чувства и лишь подкидывает сознанию давно забытые картинки. Гена под боком тоже полулежит в собственной прострации, видимо рассматривая собственные картины. У каждого свои, отложенные в самый далёкий уголок сознания, но одинаково давящие на сердце.       Удивительно, всё-таки, музыка работает. Эмоции вызывает кардинально разные. Восторг при первом прослушивании, эйфорию от плясок на тусовках и пения в караоке, тоску и прилив ностальгии, когда натыкаешься на ранее любимый трек много-много лет спустя. Хочется так же. Сделать хоть что-то значимое, взрастить на своих текстах поколение, которое лет через двадцать будет смело называть их песнями своей молодости, даже если тебя уже вовсе не будет. Рассказать о наболевшем и тревожащем, чтобы каждый слушатель нашёл в этом частичку себя, собственный смысл, чтобы проживал с этими песнями самые счастливые и печальные моменты жизни.       Может, у них и получится? Не стать фаворитами широких масс, а просто принести в мир нечто от себя, увековечить собственную историю, оставить напоминание о том, что были когда-то какие-то Ваня, Гена и Свят, а ещё четвёртый чувак, которого они пока даже не знают. Которые вчетвером, может, однажды собрали стадион или выпустили хит. Которых однажды видела Ванина мама по телеку.       Эхо минувших дней, которое напомнит о себе эхом, даже когда дни минуют.