эхо минувших дней.

      Ване кажется, что он задыхается. "Петля" не просто звучит из его уст, как одна из самых прославившихся песен за его карьеру, а сплетается вокруг шеи душащим узлом, ломая позвонки один за другим. Воздух застрял в горле, неспособный выйти наружу или дойти до лёгких, и он за малым успевает убрать от губ микрофон и не выдать своих треморных конвульсий.       Голова кружится, а от света прожекторов хочется спрятаться, хорошенько прикрыв глаза ладонями. Всё плывёт и мелькает, зрение не может сфокусировать ни на гитаре в руках, ни на лицах напротив. Ваня судорожно пытается отыскать маму: она должна быть прям напротив, смотреть на него в упор своими искрящимися глазами и улыбаться мягко, впервые за двадцать один год гордясь настоящим достижением сына, а не тем, что он не употреблял уже целых пять дней.       Всё происходит в считанные секунды, а в Ваниной голове приносится мучительная вечность. Он кое-как опознаёт в толпе маму в её новом бордовом платье в мелкий цветочек, которое они выбирали вместе в интернет-магазине. Зрение начинает проясняться, и он отчаянно всматривается в её черты лица, ловя добрую улыбку и взгляд, полный настоящей материнской гордости. — Я был свободен, но в клетке себя, тянет назад тот холодный рассвет. Яд в моих венах – скупая броня, память стирает от прожитых лет. — Всё-таки осиливается он спеть предпоследние строки.       Фанаты визжат, мама аплодирует, а кучка одноклассников справа поднимают над головой плакат с его детской фоткой из класса второго, с надписями «Киса» в красном сердечке и «школа №5 гордится», даже злоебучий Хенк восторженно хлопает и перешептывается с Толстым. — Твои? — Смеётся с этой картины Свят, подбородком кивая на ребят.       Следующая в сет-листе чёртова «в память о тебе», от осознания чего холодеют поджилки и предательски потеют ладони. Медиатор валится из рук, а Ваня сильнее цепляется за гриф, стараясь не выдать тремор.       Он оборачивается на Свята, и тот так быстро меняется в лице, что Ваня уверен: он понял и без слов. — Пропускаем. — Хрипит он, пытаясь вспомнить, какая вообще песня следующая.       Кажется, «вчера на повторе». Перерыв на покурить и попиздеть с толпой у них только через два трека, один из которых он решил пропустить, поэтому Ваня дрожащими пальцами начинает играть начальные аккорды песни Кирилла, дабы никто не начал отыгрывать «в память о тебе». Он ловит изумлённый взгляд Димы, тот одним лишь выражением лица будто спросить хочет, что за хуйня, но покорно начинает перебирать струны, всё-таки переключившись на «вчера на повторе».       Свят гоняет по сцене туда-сюда, видимо предупреждая парней, что «в память о тебе» они сегодня играть не будут. Вряд ли многие из присутствующих были на их концертах раньше, поэтому подвох могли заметить лишь постояльцы, гоняющие на их столичные выступления.       Ваня не знает, на какой силе воли сейчас извлекает изо рта внятные ноты. Разве что по какой-то мышечной памяти, хотя он в душе не ебёт, возможно ли такое с вокалом. В голове же ни одной связной мысли, и чувствует он лишь прожигающий взгляд голубых глаз, будто пытающийся залезть в самые недра давно сгнившей души. Он чувствует себя раздетым и вывернутым наизнанку. Хоть и в формате песен, но будто заявляет во всеуслышание, мол, смотри, чувак, видишь, на какое дно я опустился? Это всё из-за тебя.       С другой стороны, хорошо, что он заметил. Не хватало тут ещё спеть пиздострадальческую песню перед человеком, который через Ваню переступил, не забыв хорошенько вытереть о него ноги.       Столько трудов и усилий, чтобы вновь приехать в чёртов Крым и вернуться в то состояние, из которого он выходил долгие годы.       Хули ему тут надо? Просто зачем это всё? Ради чего? Увидел в телике и такой «о, я же его когда-то в жопу ебал»? Ему ведь посрать было. И когда всё дерьмо на Ваню выливал, и когда бросил на ссаный День Рождения Анжелы, прекрасно зная, с чем у него ассоциируется этот день. У Вани же нет перспектив. Он же не вырастет и навсегда останется на дне, неспособный на что-то большее, чем толкать дурь по углам. Так нахуя теперь тратить три тысячи ради билета на его концерт? Славы захотелось, подмазаться? Выебнуться перед новыми друзьями, мол, смотрите, а я с Ваней «эхо минувших дней» знаком. Конченый уёбок, которому всегда плевать на Ванины чувства было.       В какой-то момент свет софитов гаснет, и наступает тишина. Этот короткий миг между песнями, когда в воздухе повисает искрящееся напряжение, словно передышка перед новым взрывом эмоций. Он смотрит вновь, отчаянно желая узнать, что он прогадал. Что это воображение дорисовало его силуэт, подделало такие ясные черты лица и каждую складочку на одежде. Нихуя. Боря Хенкин перед ним – самый настоящий.       Концерт он отыгрывает на чистом адреналине и мышечной памяти, чудесным образом помогающей перебирать струны. Ему вновь протягивают подарки со всех сторон сцены, а Ване поскорее хочется отсюда сбежать. Домой, в Москву, где никакие призраки прошлого не застанут врасплох. — Спасибо за концерт! — Выдаёт он уже отложившиеся в памяти слова. — Вы ахуенные. Мы с Геной впервые отыграли на малой родине и, уж поверьте, для нас это много значит. Обещаем вернуться, обещаем делать новую музыку, поэтому пусть «эхо минувших дней» останется вашим ценным воспоминанием юности и отдаётся в памяти эхом, даже когда дни минуют.       Фанаты умоляют спеть ещё что-нибудь, некоторые выкрикивают про «в память о тебе», но Кислов видит выход со сцены и не видит препятствий, самым первым уматывая в тишину. Свят нагоняет практически сразу же, цепляет за плечо и уводит в самый дальний угол выстроенных в ряд фургончиков, служащих и гримёрками, и столовыми, и туалетами. — Кто там был? — Сходу спрашивает Вознесенский.       Это имя даже в мыслях режет едва ли не сильнее самого острого ножа. Озвучить вслух он даже не осмеливается. Всё ещё хочется надеяться на то, что это всего лишь очередной транквилизаторный кошмар, после которого его отпустит с рассветом. — Кто из них? — Видимо убеждается в своей догадке Свят. — Светлый который?       Ваню хватает лишь на нервный кивок. Он оседает на корточки, спиной сползая по пыльной стенке фургончика, и отчаянно пытается взять себя в руки. Это ведь давно пройденный этап, какого хуя такая реакция? — Вань. — Зовёт Вознесенский, присаживаясь напротив. — Это в прошлом. Ты его больше никогда не увидишь, слышишь?       Кислов вздыхает тяжело и протяжно, а ебучий пронзающий взгляд голубых глаз никак не спешит стереться из памяти. Какого хуя? Какого, блять, хуя... — Вань, на меня смотри. — Свят его сложенные на коленках руки своими накрывает и взгляд поймать пытается. — Он уже не сделает тебе хуже, чем сделал.       Это, пожалуй, звучит как единственная истина. Якорь, за который он старается зацепиться, внимательно следя за мимикой Свята. Ничего ведь не случилось. Он всего лишь увидел того, кого не хотел. — Пойдём, пока наши не спохватились. — Поднимается на ноги Свят и тянет за собой Ваню. — Хочешь, Генкиным стафом закинемся, и всё у нас заебись будет? — Не... — Тянет Кислов. — Я сам... — Сам так сам.       Они, наконец, возвращаются в гримёрку, где на него тут же устремляются четыре пары глаз. Пацаны, вместе с Кириллом и Денчиком, видно, хотят получить объяснения. Знал бы ещё Ваня, почему он на это так бурно отреагировал. — Бро, тебя чего в этот раз коротнуло? — Сразу же прерывает тишину Гена, усердно стирающий с лица пудру влажной салфеткой. — Ты в курсе, что нельзя менять сет-лист под настроение? — Вклинивается следом и явно недовольный Денис. — Мы световиков пиздец как подставляем с этой хуйнёй. У вас не зря единая программа на выступления. — Сорян, — с неприкрытым похуизмом бросает в ответ Кислов, — личные принципы. — Из зарплаты личные принципы оплачивать будешь? — Не унимается Денис. — Да хорош. — Прерывает перепалку Кирилл. — Всего один трек пропустили, он тоже человек. Ты давно на их месте был? — Обращается он уже к Денису. — Забыл, как нас за лопнувшие струны и неисправный микрофон отчитывали? Напомню, это всего шесть лет назад было. — Ну тогда сам им поясняй, раз ты у нас великий продюсер. — Бычит Денис и усаживается на стул спинкой вперёд. В довершение не хватает лишь фразы про «дома поговорим». — Бля.. — Резко тянет Гена. — Ты же не мог её пропустить потому что... — Мог. — Подтверждает догадку Ваня. — Гонишь? — Справа от сцены. — Объясняет Свят. — Кучка его одноклассников. — Пизда, мне же из-за барабанов не видно нихуя. — Хватается за голову Зуев. — Ты встретил тёлку, про которую песня? — Почти что разгадывает их тайный шифр Денис. — Друга. — Зачем-то объясняется с ним Гена. Хули там, сразу бы сказал, что «бывшего», вряд ли Кислов от этого начнёт казаться большим психом, чем уже является. — Как-то по-пидорски. — Пожимает плечами Ден, но будто бы и не придаёт этому большого значения. — Это поступок его пидорский был. — Тут же впрягается Свят, из-за чего Ванины губы дёргаются в едва заметной улыбке.       По дальнейшим планам – просто набухаться в каком-то кабаке, а потом завалиться на пляж или к бассейну у отеля. Ещё полчаса назад Ваня только и держался на мыслях об этом, а сейчас хочется простого, привычного и понятного: запереться в четырёх стенах и позволить эмоциям выжрать себя изнутри, чтобы наутро ничего не осталось, а пустая оболочка из костей и плоти могла на автомате функционировать сама по себе. Работать, общаться, будто всё нормально, и не выглядеть как человек, которого однажды сломали раз и навсегда. — Давайте просто напьёмся и хуй с ним, с этой программой и друзьями-мудаками. — Заметно смягчается Денис. Он туда-сюда бегает, загружая аппаратуру в их бусик. — Отличный подход, Денчик. — Поддакивает ему Дима. Он, честно говоря, походу меньше всех остальных раздражает Дениса. Вот Ваня с Геной у него в почётном топе. — Го? — Ваня под ухом тихий голос Вознесенского улавливает. — Не, без меня. — Ну так хуйня. — Недовольно складывает руки на груди Гена. — Тогда давайте все вместе в отель. — Не, Ген, правда. — Отмахивается Ваня. — Идите без меня. И только попробуйте в соседнем номере караулить. — Окей. — Первым соглашается Свят, за что Кислов ему уже в сотый раз за день благодарен.       Они быстро переодеваются в нормальные шмотки, и Ваня искренне радуется тому, что в Москве с более холодным климатом взял в привычку постоянно таскать с собой зипку. Он кутается в неё, как в спасительное одеяло, способное защитить от любых призраков. И выдуманных в далёком детстве, и самых настоящих. Натягивает сверху капюшон и вместе со Святом уходит в сторону служебной парковки. Благо, та ограждена нормальным забором, и никто из фанатов не придёт глазеть на них через решётки.       Нужно встретиться с мамой, поздороваться, сослаться на то, что у них традиционная вылазка в честь успешного концерта, и свалить восвояси, а потом выбить всю дурь из головы дурью и прийти к ней в отель завтра уже нормальным человеком. Хотел, называется, похвастаться тем, как ахуенно ему живётся без транков. — Сука, называется «не жили хорошо и нехуй начинать», — бурчит Ваня, прогоняя в голове всё случившееся сегодня.       Это же надо было так старательно заявиться и запороть ему выстроенную из говна и палок ремиссию. Ваня не психиатр, но что-то подсказывает, что зря он запрятал полупустые блистеры в самый дальний ящик кухонного шкафа. — Не хочу тебя расстраивать... — Замирает внезапно Вознесенский, вынуждая Кислова против воли затормозить следом. — Но дальше – хуже.       Ваня таращиться на Свята, застывшего среди дороги и глядящего прямо перед собой. Он прослеживает его взгляд, и на мгновение кажется, будто земля уплыла из под ног, и он вот-вот улетит лицом в пол. — Ахуенный концерт.       Съеденный на обед доширак в перерыве между прогонами вот-вот попросится наружу. Хенк стоит на расстоянии десяти метров, улыбается широко и невинно, и Ваня даже не сразу замечает на нём лонг с логотипом «эмд». — Ты хули тут делаешь? — Тон выходит настолько ровный, что Ваня внутри ахуевает не больше, чем застывший перед ним Боря Хенкин. Глазёнки свои в пол опустил и поник заметно, что в моменте придаёт Кислову такое недостающее чувство контроля над ситуацией. — Новости увидел, что у вас тур. — Пожимает плечами тот.       Он чё, серьезно решил сделать вид, будто нихуя не было? Глаза закрыть и притвориться, будто они давно потерявшие связь кенты? Нихуя себе. Если у Гены с Мелом и прокатило, то этому Ваня со всей душой харкнёт в ебало. — Ты чё на служебной парковке забыл? Вход только для персонала, охране свистнуть может?       Хенк тушуется ещё сильнее, но быстрый взгляд в сторону в миг сдаёт его с потрохами. Ваня отслеживает это за секунду, и ещё быстрее записывает это действо в перечень своих главных ошибок. Около одной из машин на него печально поглядывает мама, пока у Вани в груди что-то безвозвратно обрывается. Чувство доверия, например. Она же знала... Как минимум догадывалась, что послужило причиной в тот роковой апрель. Сложила ведь два и два, фактор его состояния и прекращение дружбы с ебучим Хенкиным. Ване ведь казалось тогда, что они не палятся, и только с возрастом он понял, что нельзя было подробное скрыть. Мама должна была понять с самого начала. Все из их окружения должны были понять.       Их взгляды сталкиваются, но мама сразу же виновато отводит свой в разметку на потрескавшемся асфальте, а затем и вовсе срывается с места, удаляясь в сторону выхода. Ване хочется свалить отсюда и не видеть ни единого знакомого лица до конца его дней. — Я хотел поговорить. — Робко смотрит на него Хенкин, а затем нерешительными крошечными шагами подходит ближе. — Молодец, поговорил. — Выдаёт Ваня без единой эмоции. Этот бы актёрский талант да в нужное дело. — Съебывай. — Ставит в этом точку. — Кис...       Гнев вспыхивает с утроенной силой, и от желания харкнуть в лицо его останавливает лишь крепкая хватка Свята на предплечье. Тот стоит молча, подобно статуе, но Ваня знает, что он просто копит ульту. Если Вознесенский решит открыть рот по делу – настанет Хенков черёд залететь в дурку. Хотя, с другой стороны, его и не жалко вовсе. — Прости за тогда. Я хотел... — Продолжает было Хенкин. — Иди нахуй. — Отрезает Ваня, довольствуясь очередным потускневшим взглядом напротив. — Можно я хотя бы объяснюсь? — Неловко продолжает тот. — А ты просто послушаешь. Просто послушать, без хуйни... — А давай лучше я объяснюсь? — Выплёвывает Ваня, когда внутренние тормоза слетают напрочь. — Мне ни ты, ни твои объяснения не въебались. Мне посрать на тебя и всё, что ты скажешь, так что съеби в ту же пизду, в которую сдёрнул, и потеряйся нахуй. — Две минуты. — Показывает Хенк двумя дрожащими пальцами. — Две минуты, и я уйду. — Окей, две минуты, так две минуты! — Раздаётся сзади звонкий голос Гены, от которого они дёргаются все втроём.       Зуев подлетает к ним, и не успевает Хенк вымолвить своё тупое и неловкое «привет», как Гена с размаху заезжает ему в нос кулаком. Тот отшатывается на два шага, прикрывая лицо обеими руками. Ваня смотрит, как стекает на асфальт кровь, и впервые в жизни чувствует абсолютное ничего. Ему посрать на страдания Хенка. — Как же я в тебе, сука, ошибался. — Комментирует Гена. — Чё думаешь, поднасрал в три мешка, заявишься на концертик, и всё, совесть отмыл? Ты чё там про маховик возмездия нам втирал? Так вот, получите-распишитесь!       Хенк выглядит по-тупому напугано, будто его шайка офников загнала в угол, а не компания человека, которому он крупно поднасрал с пять лет назад. Трясётся весь, как лист на ветру, взгляд отводит зашуганно и пытается остановить кровь, капающую на белый лонг из их мерча. Ване жаль лишь его. — Хоть знать буду, как ты выглядишь, — прерывает тишину Свят, выступив на шаг вперёд, — урод. Географию учил? Что непонятного в словах «иди нахуй»? Или ты думаешь, что заслуживаешь прощения? — Он выжидающе на испуганного Хенка таращится, и продолжает, не дожидаясь ответа. — Думаешь, достоин того, чтобы тебя слушали? Счастливая жизнь не задалась, и что-то Ваня вспомнился, да? А Ваня – человек подневольный, дерьмо схавает и не подавится? Прокрути в памяти всю хуйню, что ты выдал и, может, додумаешься всё-таки, почему тебя здесь за человеческий отход считают. Ещё раз решишь к нам заявиться – ноги переломаю, и хуй ты своему папане-менту что докажешь.       Свят, кажется, Ванины мысли читает, и всё-таки исполняет его самое яркое в данный момент желание: смачно харкает Хенку на штанину, в затем хватает Ваню под локоть и уводит прочь. В пизду этот уебанский день.

***

      Кирилл тормозит у отеля, а все остальные пялятся Ване вслед, стоит ему лишь выскользнуть из бусика. Вокруг уже сгустились сумерки, здание подсвечивается жёлтым, а со стороны бассейна раздаётся шумная музыка и пьяные визги. Ваня пропускает всё это мимо себя и сразу же направляется в холл. Чёртов лифт кем-то занят, и он нервно нажимает кнопку раз пять, пока кабина наконец не доезжает до первого.       Номер встречает спёртым воздухом и духотой, и он сразу же спешит поставить кондиционер на заветные девятнадцать градусов. От него потом разит за три километра, но сил хватает лишь на то, чтобы развалиться на кровати, раскинув руки в стороны.       Это пиздец. Ваню ведь всегда считали за человека без царя в голове, но даже он никогда не позволял себе доёбывать людей, которым он и так насолил достаточно. Ни с одной из своих бывших он не продолжал общаться дальше, никогда не приходил извиняться перед бедной брошенной девочкой, которая с ним больше ни за что и никогда. Это сколько же должно быть в человеке наглости и самоуверенности, чтобы заявиться спустя четыре года и выдать вот это? «Прости за тогда»?

      «Кис, давай объективно и без детских обид, ладно? Дело в тебе. Ты думал, что это навсегда? Станем счастливой пидорской семьёй? Гормоны утихли, я это перерос. Я хочу нормально в обществе устроиться, а не думать о том, как трахаться в жопу, чтобы соседи не слышали, и дерьмо за тобой убирать. Тебе же нихуя доверить нельзя. Ты же всю жизнь на одном месте топчешься. Ты либо сядешь, либо сторчишься, на большее ты не способен. Ты себя видел хоть? Ты думаешь, почему у тебя нормальных отношений никогда не было? Я с тобой никогда ничего до гроба и не планировал, не перекладывай на меня ответственность за то, что ты сам себе напридумывал».

      Ваня эту тираду едва ли не на зубок помнит. От неё до сих пор болит под рёбрами, сколько бы он ни доказывал себе обратное. Разве что, он смог научиться с этим жить, а сейчас былые обиды вспыхнули по новой. Звякнуть бы психологу, предложить десяточку, чтобы сюда приехал, разобрать всю хуйню по полочкам, а потом звякнуть и психиатру, мол давай свои таблетки, только не те, как в прошлый раз, и так очертело этого урода в кошмарах видеть.       Поговорить, тот, блять, захотел. О чём им разговаривать? Прости, бро, случайно тебе жизнь похерил, само как-то вышло? Хенкин, видать, уже и универ окончил, и работу нашёл, пока у Вани из приданого лишь справки: об окончании девятого класса и о психическом расстройстве.       Обиднее всего даже не из-за подлого визита Хенка, а от того, что всё это до сих пор отдаётся приступом удушья и ноющей болью в груди. Не переболело, как бы старательно он с этим ни боролся.       Без толку. Все усилия были без толку.       Глаза предательски щиплет, и Ваня жмурится из последних сил, всё равно ощущая, как горячие слёзы скатываются по щекам на белоснежное одеяло. Почему природой вообще заложено это блядское чувство эмоций к кому-то? Он уже давно не любит, но по сей день вынашивает боль от предательства. Отключить бы эту опцию за ненадобностью. Он искренне завидует людям, которые нихуя к другим никогда не испытывали. Это же круто. Зачем все гонятся за отношениями, зачем переживают, что за свои восемнадцать ни разу не целовались? Это всё в большинстве своём всегда заканчивается трагично. Так к чему оно? Ни одно приятное воспоминание, ни один момент искреннего счастья не стоил той цены, которую за всё это пришлось вывалить. А цена истории любви – ты сам. Твоя личность, твоё ментальное состояние, и даже твоё будущее.       Иногда он жалеет, что не пристрелил его на дуэли. Поплакал бы о падшем друге, записал бы в перечень грехов, а пережить это было бы в разы легче, чем предательство.       Ваня теряет счёт времени, поддавшись накатившим эмоциям. Может, если их через себя пропустить, то его снова отпустит? В этот раз даже трек не напишешь, теперь-то он знает, что Хенк в курсе всей его деятельности. Кислов как на ладони сейчас: вот интервью, вот песни о всём таившимся в голове, вот видосы на канале лейбла, вот стримы. Целое досье можно собрать без особых стараний.       Дверь хлопает, и Ваня впопыхах трёт щеки ладонями и поднимается, хоть сил на отыгрыш роли нормального человека и не осталось. Свят заходит в номер бесшумно, лишь регулятор света выкручивает на немного, стараясь не сильно нарушить Ванин полумрак. — Ты как? — Норм. — На автомате выдаёт он. — Чуть-чуть въебало, но жить буду. — Наши волнуются. — Рассказывает Свят, присаживаясь на корточки перед сгорбившимся на кровати Ваней. — Сорян, в планы не входило. — Я не пиздел, что ноги ему переломаю, если ещё раз рядом с тобой замечу. — Я знаю. — С Кириллом обсуждали между собой, — продолжает Вознесенский, — «в память о тебе» вычеркнем из сетлиста. Заявишь, типа, писал это на эмоциях от поступка близкого, но перерос и не хочешь больше об этом петь. — Заебись. — Совсем неискренне усмехается Ваня. — Вань, — вздыхает Свят, устраивая руки на чужих коленках, — я правда могу понять, что ты чувствуешь, но ты и сам знаешь, что хуже, чем было, уже не будет. Дай себе время, чтобы произошедшее принять, ты сам знаешь, что вернешься домой и будешь жить как раньше. — Да знаю я. — Бубнит он в ответ. — Но эту хуйню из башки по щелчку пальца не выкинуть. — Надо заменить иными впечатлениями. — Да ну? Это же кто мне так поднасрать должен, чтобы эту хуйню перекрыло?       Свят смеётся тихо, пряча взгляд за отросшей чёлкой, а лбом едва ли не утыкается в Ванины коленки. — Могу попробовать. — Поднасрать? — Не совсем.       Вознесенский отстраняется и выдыхает шумно, и лицо его в миг становится сосредоточенным. Обычно так выглядит он лишь на сцене. Ваня вопросительно наклоняет голову, выжидая, пока Свят изложит свою очередную чудо-идею. Кислов надеется, что тот просто угостился Генкиным стаффом, они снюхают по дорожке и поржут с тупой абстракции в рамке над их двуспалкой, а на утренних отходах просто не останется сил думать о бывших с их конченными поступками.       Вопреки ожиданиям, Свят тянет к нему руки, а Ваня застывает, заинтересованно глядя на друга. Он не задаёт вопросов, даже когда Вознесенский проводит ладонями от бёдер до коленок, не возникает, когда тот цепляет пальцами ремень на его джинсах. В Ваниной голове всё сводится к одному лишь интересу, как далеко это сможет зайти.       Последний раз штаны с него стягивала стриптизёрша в питерском кабаке, кажется, ещё зимой. Он был под кайфом, и тогда было почти похуй, в чьём рту окажется его член. На Свята не похуй.       Свят стягивает с него джинсы с бельём в одно движение, словно Ваня ничего и не весит. Накрывает ладонью обмякший член, уже через минуту наблюдая, как тот наливается кровью. Ваня смотрит из-под полуопущенных ресниц, будто под очередным приходом. Будто перед глазами его наркотические глюки, а не без пяти минут лучший друг, заглатывающий член по самые яйца.       Против гормонов он бессилен, и он вздыхает полной грудью, стоит лишь ощутить приятное тепло, влажный язык и сомкнувшиеся вокруг ствола губы. Свят двигается легко и размеренно, втягивает щёки и даже не останавливается отдышаться.       Дыхание сбивается, и Ваня скулит протяжно, ненамеренно подаваясь бёдрами навстречу. Кругом – окутанный тишиной полумрак, нарушаемый лишь их дыханием и хлюпающими звуками.       Баловаться близостью удаётся нечасто: лишь в клубах с сомнительным уклоном, и только под чем-то тяжелее обычных седативных и травки. Просто потому, что мерзко. Мерзко трахать шлюх, мерзко от себя, когда подобно животному утоляешь плотские потребности, а наутро проклинаешь себя за то, что пошёл в этот блядушник.       Ваня старается не думать о том, как давно и кто именно до этого момента был единственным парнем, взявшим его член в рот. Не вспоминать налипшие на лоб светлые кудри и голубые глаза, так невинно смотрящие на него снизу с членом во рту. Ебучие голубые глаза, оказавшиеся самой большой наёбкой.       У Свята получается лучше. Святу это словно природным талантом заложено, и Ваня даже в своём разъёбаном состоянии безоговорочно готов признать это лучшим минетом в своей жизни. Он толкается навстречу в последний раз, прежде чем кончить, даже не успев предупредить. Святу похуй. Свят сглатывает, как ни в чём ни бывало, утирает блестящие губы и отстраняется, глядя в глаза.       Ваню хватает лишь на то, чтобы натянуть трусы и обессиленно упасть на кровать.