эхо минувших дней.

      Он не помнит, как заснул вчера, но наутро просыпается с адской мигренью, словно во сне его несколько раз хорошенько приложили по голове. Свят продолжает его тормошить, бормоча что-то про завтрак. — Сейчас восемь? — Бубнит Ваня, прикрывая глаза рукой. Кто из них не додумался задёрнуть блядские шторы? — Почти десять, мы на поздний идём. — А отрубились мы во сколько? — Ты часов в десять, я ещё сериальчик посмотрел. — Отчитывается Свят, с противным скрежетом перебирая что-то на тумбочке. — Вставай давай. — Я чё, полдня проспал? — Стонет Кислов, не без усилий перекатываясь на спину. — Хоть разбудил бы, я такие марафоны без колёс не вывожу. — Я думал, типа, тебе лучше отдохнуть. Сорян. Могу от башки что-то поискать, я брал аптечку. — Ствол поищи. — Дуэльный?       Иногда Ваня забывает, что Вознесенский знает куда больше. Под приходом они никогда не фильтруют базар, разве что Ваня не помнит практически ничего, а Свят вспоминает всё, о чём ему рассказывали.       Они пристраиваются к раковине в ванной и молча чистят зубы. Из зеркала на Ваню таращится его же помятое отражение, с гнездом на голове и чернющими синяками под глазами. В душ бы сгонять по-хорошему, пока лицо ещё на стадии утренней загрузки. — Ты как вообще? — Едва связно спрашивает Свят, а затем сплёвывает пену в слив. — Ну, не считая головы. — Дай хуй его знает, — также едва разборчиво отвечает Кислов, — лучше. — Заебись. — Сейчас в душ сгоняю и пойдём. — Мне надо голову помыть. — Над раковиной мой. — Бросает Ваня и принимает стягивать с себя вонючую футболку. — Неудобно. — Вторым к себе не пущу. — Отрезает Кислов, хоть никто к нему и не напрашивался. — Мало ли, ещё отрабатывать заставишь. — Побойся Бога, — ржёт Вознесенский, — тебя паничкой торкнет, ещё и откусишь.       Свят вздыхает показательно, но всё-таки склоняется над широкой раковиной, принимаясь мочить крашенные патлы. Ваня же без зазрений совести стягивает с себя и трусы, переступая высокий порожек ограждённого стеклянной дверью душа. Прохладная вода немного притупляет мигрень, приятно отрезвляя после всего случившегося. — А что это вообще было? — Всё-таки додумывается спросить он, намылив волосы приятно пахнущим шампунем. — Забирай. — Вытягивает он руку с тюбиком. — Ага. — Подходит к нему Вознесенский, забирая шампунь. — Это был просто небольшой релакс. — Обычно для релакса картинки, там, разукрашивают, а не члены заглатывают. — Будто тебе не понравилось. — Да не, у тебя прям талант. — Усмехается Ваня, параллельно смывая пену с волос. — Знаю, старался. — Между нами же всё норм? — Задаёт главный вопрос он. — Ну, по-прежнему? — Конечно. — Заебись, а то с отношениями у меня в жизни не складывается. — Да не, бро, без обид, но я бы тебя не вывез. — Смеётся Свят. — Хоть ты и в моём вкусе. — Настолько конч? — Ржёт в ответ Ваня, почему-то даже не обиженный этим заявлением. — Не то чтобы, просто ты не самый психически уравновешенный и стабильный человек. А я бы не вывез. — Пока что вывозишь лучше всех. — Пока что.

***

      Мозг начинает плавиться, стоит только выйти из прохладного холла отеля. Родные крымские плюс тридцать, когда выход из дома в обед чреват тепловым ударом и нахуй сгоревшей кожей. Ваня перебежкой добирается до такси, заваливается в салон и хочет взвыть от безысходности. Внутри ещё жарче, чем снаружи, а старая добрая жадность не позволяет переплатить двести рублей просто за более крутую марку машины. Впрочем, когда водитель трогается, а по салону гуляет приятный ветерок из полуопущенного окна, – жить становится чуть-чуть легче.       Он вновь кутается в зипку, стоит только машине притормозить у обочины, и выходит из салона, осмотрительно оглядываясь по сторонам. Врачи всегда спрашивали про тревожность и паранойю, но если раньше Кислов лишь смеялся с последней, то сейчас, вот, уже не весело. Сейчас он боится лишний раз выйти покурить на балкон, словно под ним его будет ждать целый налёт из голубоглазых и белобрысых бывших.       Мама уже сидит за столиком небольшого кафе, со слишком неправдоподобной заинтересованностью листая странички блеклого меню. Ване впервые хочется скрыться за углом и сбежать от собственной матери. Изнутри жжёт то, что простить он пока что не в силах.       Она замечает его и нервно улыбается, видно и сама понимает свою вчерашнюю оплошность. А ведь могли бы посидеть нормально, как и задумывалось с самого начала. Но нет, блять, нужно же было приволочь ему под нос человека, которого он больше всех в этом мире видеть не желал. — Ванюш! — Всё-таки говорит она, поднимаясь из-за столика. Обнимает его крепко, пока у Вани сжимается всё внутри. — Привет, мам. — Голодный? Тут окрошка с лососем есть, твоя любимая!       Приходится запрятать обиду внутри, сесть на диван и начать листать меню, демонстрируя такой же запредельный интерес к картинкам с навороченными похлебками. Аппетит не идет с самого утра: слишком много произошло за одни сутки. Встреча с человеком, которого он столько лет старался забыть, предательство самого родного человека – матери, а под конец и отсос от почти лучшего друга. Хотя , последнее ещё куда ни шло, очень даже приятно. — Вы замечательно выступили! — Хвалит мама, между делом разрезая стейк на небольшие кусочки. — Ты у меня, конечно, очень талантливый, но о том, что тебя на большой сцене увижу, я и представить не могла. — Зачем ты это сделала? — Ванюш…       Нет сил ходить вокруг да около. Выслушивать эти похвалы, которые озвучиваются лишь для того, чтобы перевести тему в нейтральное русло. На самом деле он ненавидит, что в их крошечной семье принято всё замалчивать. Делать вид, словно проблемы нет, до момента, пока проблема не перерастет в катастрофу. Баловство в зависимость, стремление узнать правду про отца в дуэль, а затворничество в настоящий диагноз. — Я хотела как лучше… — Неловко рассказывает она, стараясь держать зрительный контакт, но на деле словно глядя сквозь сына. — Ну круто! — Усмехается он. — Я в ремиссию вышел, а теперь опять всё по новой. — Он сказал, что совершил ошибку и хочет извиниться. — Неясно, кого она пытается оправдать. Себя, Борю Хенкина, или же самого Ваню, ставшего ей неподъемным крестом. — Попросил с тобой встретиться помочь. — Ну нихера себе ошибся! — Кричит Ваня под изумлённые взгляды стоящих у стойки официантов. — Небольшой косяк, закончилось всего-лишь моим переездом в дурку. — Я думала, тебе лучше станет. Это же разрыв с ним на тебя так повлиял… — Не разрыв, мам! — Вновь чересчур громко заявляет он. — Поступок его, блин, по-сту-пок!       Мама при этом растерянная совершенно, лишь накрашенными ресничками хлопает и испуганно поглядывает на сына. То ли доверие потерять боится, то ли всё-таки того, что цикл с дуркой и транками вот-вот повторится. Может, он даже бы понял, живи он так же, как пару лет назад. Понял бы всё её отчаяние, если бы продолжать гнить заживо в четырех стенах, не представляя из себя ничего. Понял бы её готовность пойти на всё, лишь бы прервать этот цикл его саморазрушения. Но у него всё было хорошо. У него было относительно стабильное состояние и стремительно растущая карьера. Ни единого намёка на то, что он в ком-то или чём-то нуждается. Особенно в нём. — Хотя бы просто послушай его. — При всём этом стоит на своём мама. — Никто не будет заставлять тебя с ним мириться. — А сейчас-то ты что делаешь?       Она вновь молчит поражено, взгляд тупит в чашку кофе, а аргументы у неё, скорее всего, попросту закончились. Ваня наблюдает за ней внимательно, и по маме видно, что сказать она хочет ещё много чего, но понимает прекрасно, что её сын не из тех, кто легко поддаётся влиянию. Он сделает по-своему, что бы ему ни сказали. — Вань, я же для тебя как лучше хочу. — Всё-таки находится она со словами. — Ты же не видел со стороны, что с тобой тогда происходило. А я видела… Вань, у меня до сих пор перед глазами картинка… — Мам, сколько лет прошло, а?! — Вновь неосознанно повышает он голос. — Если бы не эта встреча, причём не без твоей помощи, то я бы и забыл об этом диагнозе!       Поражает, как можно не понимать простую истину. Банальное человеческое «нет», причём не безосновательное. Это же не шмотку купить, потому что «тебе так идёт, давай возьмём», а впустить в свою жизнь человека, от которого зависит твоё ментальное состояние. Один лишний взгляд в сторону Хенкина, и тот решит, что у него есть шанс быть услышанным. — Может, у него причины были для этого поступка? Мы же не знаем... — Едва слышно произносит она, поднеся к губам чашку кофе, за которой так усердно пытается спрятать нервозность. — А, совсем другое дело! А папку моего ты чего тогда за порог выставила, у него же тоже причины были!       Мама, видать задетая за живое, пораженно молчит, лишь таращась на сына изумлёнными глазами. Один-один, мамуль. — Ладно, был рад повидаться. — Встаёт он из-за стола, хватая висящую на стуле барсетку с кошельком и паспортом. — Какой там праздник следующий? Новый Год? Вот и свидимся.       Он направляется к выходу, едва борясь с пульсирующим по телу желанием смести всё с вычурных столиков по пути, но с железной выдержкой доходит до выхода. — Твой День Рождения. — Слышит он в спину.       Ваня не оборачивается.

***

      Поездка в Крым – самый настоящий факап. Ещё больший, чем он мог себе вообразить. А это он даже в родной город не заезжал. Вот почему со своим прошлым он так не хотел пересекаться: это же надо было вообще до такого додуматься? Заявиться на концерт к человеку, которого ты смешал с говном и всю жизнь ему похерил, и вещать что-то о том, как срочно им нужно поговорить. Или знать прекрасно, через что Ваня прошёл, пока пытался это пережить, но всё равно притащить эту ошибку природы к нему под нос. Спасибо, блять, мам. Сама по одному из Хенкиных который год убивается и хочет, чтобы Ваня убивался за компанию. Хватит с него уже, блять. Ваня искоренит всё, что у него с этим отродьем связано. Даже если его собственные дети приволокут домой кого-то с этой фамилией, он не поленится раздобыть новый ствол, лишь бы не взрастить уже третье поколение собственной семьи, кого ментально разъебали ебучие Хенкины. Всего им, сука, плохого.       Он честно пытается взять себя в руки. Изо дня в день, когда просыпается утром, пока пересиливает себя, чтобы воссоздать иллюзию социальной батарейки, когда идёт тусить с пацанами и исполняет в клубах просто потому, что их узнали фанаты и попросили спеть хоть один трек вживую. Каждый раз заканчивается апатией и очередным желанием закрыться от мира и больше никогда не высовываться. Что бы он ни делал – злость на подкорке не даёт о себе забыть. Где-то внутри щемит и ноет, напоминая о том, что его чувства в который раз обесценили. Ванина подростковая версия с него бы сейчас посмеялась. Это же надо так искусно терпеть то, что о тебя вытирают ноги, и не иметь и малейшей возможности это исправить. Он ведь пытался. Выкарабкался со дна, но рухнул обратно всего за пару минут.       Самое приятное за этот мини-отпуск на курорте – долгожданное возвращение домой. Даже дальняя дорога не кажется изматывающей, когда за окном их бусика проносится ебучий мост вместе с ебучим морем. Дома станет легче. Дома его не достанут призраки прошлого. А если хоть один из них и заявится в Москву, то вряд ли отыщет Ваню среди прочих миллионов таких же понаехавших Вань. И не только Вань. Вероятность пересечься сведётся едва ли не к нулевой, даже если они будут находиться в центре в одно время. Дома он в безопасности. — Я с ним виделся. — Внезапно слышится сбоку. — Чё? — Хуй через плечо. — Закатывает глаза хрен пойми когда подсевший к нему Гена. — Хенка видел. — Не заливай, я с детства пуганный. — Бубнит Кислов и вновь отворачивается к окну. Даже созерцание ебучего моря в дохуйлиардный раз за жизнь куда интереснее этого диалога. — У отца на кладбище. — Зачем-то продолжает отчитываться Зуев. — Он подкараулил, видимо догадался, что я приеду. — Ген, без обид, но ты сейчас нахуй пойдешь, если тоже решишь присесть мне на уши, чтобы я с ним поговорил. — Сходу предупреждает Ваня. — Да нахуй с ним говорить? — Изумленно выкрикивает Зуев. — Я сам не в восторге был. Спросил, типа, нахуя было приходить на концерт после всего, а он начал пиздеть, якобы я нихуя не знаю, и там всё ебать как сложно было. — Ну да, изменить и поминутно расписать, какое я ничтожество, ебать каких усилий стоило. — Усмехается он, хоть под кожей и ходят желваки. — А я о чём. — Поддакивает Гена. — Поорали друг на друга и разошлись, нас сторож выпер.       Единственное, что пока ещё радует, – сам факт, что Гена остался на его стороне. Ваня с детства привык, что при конфликтах расклада было всего два: тот, в котором общие друзья пытаются усидеть на двух стульях, общаясь с обоими, как тот же Мел, либо тот, в котором все сходу принимают сторону Хенка, как их одноклассники. Ване ведь уже рассказали, что даже узнав о произошедшем, Егор не был инициатором прекращения общения. Он пытался сохранить дружбу с каждым из них. А Гена вообще крайний, но в кои-то веки всё же принял сторону Вани.       Похуй. Они уже давно выросли, а беззаботная юность ушла, и впредь их дороги не пересекутся. Спасибо за детство, спасибо за травмы, но дальше каждый своими усилиями.       Дома будет легче.

***

      Возвращение, пожалуй, стало первым разом, когда полупустая едва обжитая двушка, ставшая первой большой покупкой в жизни, действительно почувствовалась домом. Вовсе не клеткой, способной спрятать от всего мира – успокаивал себя Ваня. Сокровенная обитель, доступ в которую есть лишь у избранных.       Несколько разгрузочных дней перед продолжением тура, за которые нужно успеть подлатать себя и морально, и физически. В день приезда он просто заваливается спать. Ночью следующего его будит перепуганный Свят, а от рассказов о том, что Ваня проспал больше суток – пугается и сам Кислов. Третий день начинается с визита в психушку, а заканчивается в аптеке с пакетом ебучих таблеток в руках. Не этого он ожидал от поездки домой.       Ваня начинает сомневаться, подкосил ли его сам факт случившегося на концерте, либо же просто то, как он на это отреагировал. Психолог говорил что-то про триггер. — Это абсолютно нормальная реакция на случившееся. — Выдаёт Свят, выставляя две бутылки «Егеря» на стул перед диваном. — Чё?       Сегодня по планам – напиться до слюней на полу, как раз напоследок перед очередным курсом таблеток. Не сказать, что Кислов собирается завязывать на антидепрессантах, но сейчас – последняя возможность выпить без критических последствий и белки. — Нормально, что это тебя подкосило. — Поясняет ему Вознесенский. — Действительно, блять. — Раздраженно бросает в ответ Кислов, с размаху плюхаясь на диван. — Я был уверен, что уже давно это пережил. — Ты утрату и депрессию пережил, а не чувства. — Нихуя себе, ещё чё расскажешь? — С вызовом смотрит Ваня, вновь ощущая себя преданным. — Или сразу мне в психологи запишешься? Коуч по личностному росту, блять. — Ты себя или меня наебать пытаешься? — С тем же вызовом отвечает Свят. — Какие чувства? — Ваня с дивана подрывается, чтобы на него не таращились сверху с мнимым превосходством. — Сколько раз ещё повторить, как сильно я его ненавижу, если до тебя за столько лет не дошло?       Свят вздыхает устало, будто это он Ване простые факты донести пытается, а не наоборот. — Твои «пережил эту хуйню» и «ненавижу» вообще между собой не вяжутся. «Пережил эту хуйню» ты бы только в том случае, если бы тебе было плевать. — Нихуя себе ты аналитик! А советчик ещё пизже. — Неосознанно жестикулирует он вытянутыми руками. — Действительно, давай я просто забью хуй на то, как со мной поступили и до чего довели. — Я тебе что, хуй говорю забить? — Заметно злится уже и Свят. — Глаза, блять, открой! Ты страдаешь не потому, что ты бедный мальчик с затянувшейся депрессией, а из-за того, что человек, к которому у тебя были чувства, тебя предал. Хорош списывать всё на диагноз. В депрессию ты сам себя загнал, когда вместо того, чтобы просто жить дальше и плыть по течению, как все нормальные люди, отгородился от мира и заперся дома. А загоны твои из-за того, что чувства у тебя нихуя не прошли. Ты страдаешь не из-за того, что с тобой хуёво поступили, а из-за самого факта, что это был твой любимый человек.       Вознесенский всегда рубит с плеча. Высказывает в лицо то, что ни один человек бы себе не позволил. Даже Ваня. Ему ведь тоже палец в рот не клади – он по локоть откусит, но только если вывести его на эмоции. И выскажет он, опираясь на чистую злобу, оклеветав в добавок. У Свята же иначе: он рубит совершенно невозмутимо, без агрессии, и только по существу, его и на эмоции выводить не надо. Загвоздка в том, что это он всегда использовал против чужих, вступаясь и за себя, и за справедливость, и за дружбу. Ваня не ожидал этого плевка в собственное лицо. — Вали нахуй. — С той же невозмутимостью отрезает Кислов.       Вот и всё. Снова на те же грабли. А ведь он с самого начала внушил себе, что нельзя привязываться к людям. Нельзя подпускать к себе слишком близко. Вот и снова: открыл человеку самое сокровенное, а он плюнул в лицо.       В квартире гробовая тишина, лишь Ванина выдержка трещит по швам. Свят исчез, что радует, но ровно до момента, пока им не предстоит взять в руки инструменты и вновь оказаться на одной сцене. И не сбежать ведь: контракт подписан на годы вперёд, и спасти от него может лишь внезапная кончина.       Алкоголь горчит на языке, совершенно не придавая заветного расслабления. Казалось ведь, что хуже не будет, но жизнь в очередной раз повернулась к нему жопой. Быть преданным лучшим другом и собственной матерью, пока призраки прошлого не боятся являться воочию. Ване всё чаще кажется, что есть лишь один способ покончить со всем этим раз и навсегда.       Он едва не роняет рюмку, стоит только услышать звонок в дверь. Первая мысль – не высовываться и поберечь нервы, кто бы ни решил к нему заявиться на ночь глядя. Вторая уже более здравая: он всё-таки вспоминает, что Свят заказывал на его адрес доставку. Ну и хуй с ним, Ване, считай, дополнительная кормёжка совершенно бесплатно.       Он нехотя поднимается с дивана, недолго зависая в ожидании, пока в глазах перестанет темнеть, и плетётся к двери. — Здравствуйте, доставка «Азия стайл»! — Сходу здоровается курьер, стоит Ване только приоткрыть дверь. — Здрасьте.       Лицо курьера с пассивно-заёбанного меняется на ахуеевшее за какие-то считанные доли секунды. Кислов, кажется, уже догадывается, что последует дальше. — Вы же из ЭМД! — Восторженно кричит пацан на весь подъезд, удивленный, видно, настолько, что даже забывает отдать пакет с кормёжкой, который теперь неистово дрожит вместе с его рукой.       Ваня только плечами пожимает. Забавно, конечно, что его так часто начали узнавать, но сейчас даже это не тешит. — А можно фотку? — Жалобно просит пацан, умоляюще поглядывая на Кислова. — Я как раз на ваш концерт через две недели иду, так давно хотел! — Давай, — соглашается Ваня, пытаясь звучать не слишком замученно, — но не задаром.       Пыл парнишки чуть убавляется, а брови взлетают вверх в удивлении, но он быстро берёт себя в руки. — А безналом можно будет? — Делаем фотку, а ты взамен никому не сливаешь мой адрес. — Спешит его утешить. — Да без вопросов, ты чё! Ой, то есть вы, извините… — Никому, понял? Ни за деньги, ни артистам, ни блогерам, ни друзьям, идёт? — Конечно, я всё понимаю, правда! Личная жизнь и все дела.       Пацан едва ли не забывает отдать Ване пакет, явно перестав понимать, зачем он вообще сюда пришёл. Кислов откладывает кормёжку на табурет в его относительно пустой прихожей и терпеливо ждёт, пока незваный фанат разблокирует телефон дрожащими пальцами и включит камеру. Позирует, стараясь выглядеть непринуждённо, и натянуто улыбается в крошечную точку фронталки на экране чужом экране. — Спасибо огромное! — Искренне благодарит тот. — Я в рамочку поставлю и кентам в общаге хвастаться буду! Ваши треки ахуенные, каждый раз за живое.       Самодовольная ухмылка против воли так и появляется на лице, а Ваня не спешит её скрыть. Он ведь заслужил, разве нет? Честным трудом и кропотливыми стараниями над каждой буквой ебучих текстов. — От души, бро, — пожимает он руку курьеру, — залетай на концерт. — Обязательно! Больше всех орать буду. — Забились. — Смеётся Ваня, провожая парня к выходу.       Это вовсе не первый раз, когда случайные люди высказывают ему своё восхищение, но кое-что эта ситуация всё-таки прояснила: он сделает единственное, что может сделать достойно. Ваня напишет хит, который будет звучать из каждого утюга, и очень завуалированно разъебёт Хенка на атомы, высказав всё, что о нём думает. Так, чтобы поняли лишь свои. Так, чтобы строки об искренней ненависти доносились из каждого угла. Пусть вся страна, не догадываясь, поёт о том, как Ваня Кислов шлёт нахуй Борю Хенкина.