эхо минувших дней.

      Дни редкого отдыха перед последним, завершающим тур концертом в Москве Ваня проводит своим любимым и привычным образом: в четырёх стенах, с бутылкой виски, забычкованными самокрутками в пепельнице и режимом «не беспокоить» на телефоне. Катает в игры, чтобы выпустить пар, а по ночам комкает бумагу в попытках сочинить хоть парочку сносных строк. Уместить в текст хочется многое, но сделать это красиво всегда будет для него задачей со звёздочкой.       Сперва Ваня пишет о том, через что ему пришлось пройти за эти годы, но не успевает дописать последний куплет, как рвёт лист в клочья. Слишком унизительно. В своих следующих попытках он решает сконцентрироваться на одном из множества чувств: ненависти. Затем вспоминает недавние слова Свята и рвёт свои каракули вновь.       Неделя так и проходит: где-то между приходами, отходами и очередными попытками превратить раздирающие эмоции в связные строки. Почему-то кажется, что после выхода этого трека ему станет проще. Возможно, это самовнушение, но после стольких лет сеансов психотерапии он прекрасно знает, на что оно способно.       Очередной курс лечения вновь добавляет и без того отстойному существованию очередные побочки: либо сон по пятнадцать часов, либо ебучую бессонницу. Среднего не дано. Кислов уже смирился с тем, что никогда не сможет спать нормально.       Приближение московского концерта лишь давит, и Ваню в очередной раз терзают сомнения насчёт того, вывезет ли он. Чаще всего столичные концерты самые крышесносные, там они отдают максимум своей энергии и едва ли не валятся с ног на последних песнях. А сейчас у Вани не всегда находятся силы встать с кровати. Он с полдня собирает себя по частям, чтобы выйти из дома и доехать до студии. — Ну, неплохой текст. — Говорит Кирилл спустя двадцатиминутную попытку разобрать Ванин кривой почерк. — Подредачим и можно писать. — Заебись.       Сегодня на студии шумнее обычного. Вроде бы Настя, – одна из артисток, – как раз записывает новый трек. Ваня слышит краткие выкрики Дениса, и тот факт, что не одного его так нагибают с вокалом, чуть-чуть успокаивает. — Клянусь, если бы не вот это, — трясёт Кирилл мятым листом с текстом, — ты бы у меня выступать по частям поехал. Я, блять, неделю до тебя дозвониться не могу. Тебе телефон нахуя? — Сорян, Кирюх, не в кондиции был. — Срать мне на твою кондицию, ты, вроде, не маленький уже. Это тебе не школа, чтобы прогуливать по желанию. — Я понял. — Со вздохом выдаёт Кислов. Для разборок кондиция уж точно не та, и по-хорошему, свалить бы отсюда поскорее. Он, так-то, планировал покончить с этим за десять минут. — Я с вами нормальные отношения выстроить пытаюсь, только вот навстречу вы же нихуя не идёте. Без обид, но в следующий раз за такую хуйню будут штрафы.       Ваня в очередной раз вздыхает и лезет в карман за телефоном, демонстративно отключая режим «не беспокоить». — Доволен? — В следующий раз я его тебе в жопу засуну. — Не могу сказать, что разделяю твои фетиши... — Пиздуй отсюда. — Не даёт ему договорить Боженов.       Если честно, Ваня уже сбился со счета, сколько раз в его жизни всё переворачивалось с ног на голову. С самого детства, пожалуй. Ещё когда отчим избил его мать и выставил их за дверь в январе, и им пришлось скитаться по арендованным хатам, пока мама не решила ехать на заработки, оставив сына на год у тёток. В конце восьмого класса, когда после очередной ссоры с ебучим Хенком он решил сменить круг общения, связался не с теми людьми, начал банчить и влетел на крупные для четырнадцатилетнего пацана бабки. В девятом, когда и сам подсел на дурь. В десятом, когда они создали этот чертов дуэльный клуб. За одиннадцатый и вспоминать страшно. Беды с зависимостью, копающие под них менты, расставание, неоконченный одиннадцатый и рекорд по числу госпитализаций за год. И вот опять, музыкальная группа и карьера, к чему Ваня едва успел прикипеть, как на горизонте опять объявился ебучий Боря Хенкин, в дребезги разрушив те крупицы, из которых Кислов пытался себя собрать все эти годы. Ещё и ссора с единственным другом, и та не без помощи ебучего Бори Хенкина.       Ваня всегда был уверен в том, что он дерьмовый человек, но жизнь, кажется, наказывает его слишком жестоко.

***

      В очередной день сурка он неистово жалеет о том, что всё-таки включил телефон. «На студии в два» от Кирилла в их общем чате не предвещает ничего хорошего.       Он заказывает себе сомнительный салат из доставки и с полчаса корячится над едой, пытаясь запихнуть в себя хоть что-то. Знает ведь, как плохо ему будет на работе, если он так и не поест впервые с позавчерашнего, кажется, дня.       На улице сегодня поистине жарко. На небе ни тучки, а на студии, как назло, нет кондиционера. Явно не предназначенный для такой погоды лонгслив неприятно прилипает к телу, а день обещает быть нелёгким.       Ваня старается выглядеть непринуждённо, когда переступает порог. Парни уже собрались за столом в холле, умостив рядом старенький вентилятор. Все с баночкой пива, и это уже давно стало рабочей традицией, которую Кислов впервые в жизни готов проклясть. Единственное место на диване осталось как раз рядом с Вознесенским. — Гутен морген, — здоровается он, хватаясь за оставленную для него жестянку, — это чё за хуйня? — Не скрывает возмущения он, с прищуром глядя на пёструю приписку «безалкогольное». — Так ты же опять на транках, не? — Совершенно спокойно выдаёт Гена. — Я вам чё, инвалид какой-то, чтобы меня опекать?       Все втроём лишь смотрят на него удивлённо, не силясь раскрыть рта, лишь бы не спровоцировать очередную вспышку Ваниного гнева. Ебучие терпилы. — Вань, — раздаётся из коридора не менее раздражённый голос Кирилла, — мне посрать, чем вы все в свободное время занимаетесь, но клянусь, если в рабочее ты выдашь мне что-то про то, как тебе хуёво, или, побойся бога, не явишься на концерт – я расформирую ваш утренник нахер, и вы ещё будете торчать мне за нарушение контракта. — Мы-то причём... — Бурчит себе под нос Гена. — А я, типа, чё, хоть раз сюда бухим заявлялся?! — Кричит в ответ Кислов. — Или отказывался выступать? Кто вообще про транки слил?       В ответ Боженов лишь смотрит устало, явно не собираясь выдавать информатора. Ваня переводит взгляд на парней, а те, какая неожиданность, словно невзначай поглядывают на Свята. — А. — С ядовитой ухмылкой выдаёт Ваня. — За собой бы последил, когда спиды за сценой жрёшь. — Я на личности не переходил. — Невозмутимо выдаёт Вознесенский. — Да мне посрать.       Он замечает, как Кирилл вопросительно таращиться на Гену с Димой, но те лишь пожимают плечами.       Безалкогольное пиво с размаху летит в мусорное ведро, а Кислов, переступая через себя, невозмутимо усаживается рядом с Вознесенским, выжидающе поглядывая на Кирилла. — Так и нахуя общий сбор? — Озвучивает он, скорее всего, всеобщую мысль. — Хочу, чтобы вы новую песню на финальном концерте сыграли. — Объясняется Боженов. — А у нас чё, новые песни есть? — Спрашивает Гена, с прищуром поглядывая на Ваню. — Нет, я же дома только водяру литрами выжираю поверх мефедроновых дорожек. — Тебя настолько задело безалгокольное пиво? — Вклинивается ранее притихший Дима. — Меня, блять, задело то, что я у вас здесь на особом счету, солнечный ребёнок нахуй! — Если продолжишь бычить на людей из-за ссаной банки, такими темпами в твоей дееспособности реально появятся сомнения. — Вновь вбрасывает дерьмо Свят. — Нашёл из-за чего доебаться, блять, нашему Ванюшке и в пизде камешки. — Слышь, аналитик. — Уже бросается в его сторону Кислов, но Кирилл вовремя успевает перехватить его за плечи.       Блядская репетиция точно не закончится чем-то хорошим.

***

      В день концерта Ваня с адскими усилиями заставляет себя подняться с кровати. Ментальные и физические силы будто покинули его давным-давно, не спеша восполниться по новой. Радует лишь одно: тур практически завершён, а значит, ненадолго можно будет выдохнуть. Хотя бы не придётся кататься по всей стране и делить номера отелей с нихрена не подходящим ему коллективом. На последней репетиции напряжение будто трещало, а сам Ваня ушёл раньше всех, дабы не нарваться на расспросы от Гены и Димы. В любом случае, за полтора года работы у них должно хватить профессионализма, чтобы достойно отыграть несмотря на разлад.       На площадку приходится ехать всем вместе, предварительно собравшись на студии. Концертный зал уже облепили фанаты, желающие попасть внутрь первыми и занять места у сцены. Все визжат, завидев их тонированный бусик, но охрана вовремя становится по позициям, позволяя им спокойно пройти в здание. — Вань, — сразу же дёргает его Гена, хотя Кислов даже не успел донести вещи до гримёрки, — на минутку.       Ваня тяжело вздыхает, но всё-таки плетётся за Геной. Следом подтягивается и Дима, а тормозят они возле одного из служебных помещений, практически синхронно закуривая по сигарете. Кислов кивком призывает Гену озвучить причину этого внезапного перекура. Тот поджимает губы, но всё-таки признаётся: — Чё с Вознесенским? — А я ебу? — Отвечает Кислов, сплёвывая вязкую слюну. — У него и спрашивай, чё с ним. — Что у вас за контры? — Переспрашивает уже Дима. Спасибо, Ваня же как раз недопонял. — В жизни не поверю, что он вам нихуя не слил. — Сказал, что личное. — Надо же, он научился не щёлкать ебалом, когда не надо. Жаль, что поздно.       Парни смотрят не то непонимающе, не то осуждающе, явно выжидая больших подробностей. Сигарета догорает, и Кислов, не думая, подкуривает вторую. — Бля, бро, — хмурится Гена, — зная тебя, там могла быть любая хуйня, на которую ты просто взбесился. — Ахуеть, спасибо. — Выплёвывает Ваня. — У вас всё, что меня касается, всегда «хернёй» было. — Ну так объясни нам! — Встревает Дима. — На работу это не повлияет. — Хочет и сам верить Кислов. — Чел дохуя о себе возомнил, и считает, что лучше других знает, как им жить. Если вам норм, то я не терпила, и не собираюсь жрать говно, лишь бы поддержать видимость невъебенно дружного коллектива.       Он ретируется, громко хлопнув дверью.

***

      Впрочем, он не соврал. Подготовка к выступлению действительно проходит как обычно, никто даже не возмущается, выслушивая редкие замечания в свой адрес. Кирилл смотрит на них недовольно, но тоже пока не высказывает, видать надеясь увидеть их профессионализм в подобной ситуации.       Зря сомневаешься, Кирюш, Ваня уже не подросток в пубертате, который однажды почти сменил школу из-за того, что поссорился с лучшим (чтобы он мать его сдох) другом. Ваня не собирается проебывать всё нажитое из-за кого-то, кто просто возомнил себя дохуя умным. — Хотел бы я посмотреть на его табло, когда он услышит этот трек. — Громко смеётся Гена после того, как они в первый раз прогоняют новую песню на сцене. — Вообще похуй. — Отзывается Кислов, возвращая гитару на стойку.       До выхода всего ничего, и Ваня тратит это время на быстрый перекус, а дальше всё по классике: ему замазывают синяки под глазами, пока он шутит про то, что героиновый шик в тренде, а затем выряжают в джинсы с дырами едва ли не во всю ногу и очередной лонгслив с логотипом, в котором он однозначно запарится уже на первой песне. В ебучих берцах, походу, служивые гоняют не так часто, как он на своих концертах.       Московские выступления всегда самые многолюдные, хотя, казалось бы, столичным однажды просто надоест на них ходить, ведь здесь не составляет труда попасть на любой другой концерт, однако масштабы не устают удивлять. В этот раз зал вновь набит под завязку, а встречают их с радостными криками, хотя, он уверен, большая часть присутствующих видит их далеко не впервые. — Москва, ну чё, на связи? — Кричит он в микрофон, восторгаясь протяжным криком зрителей. — Скучали? — Согласные возгласы как никогда тешат эго. — Мы снова с вами, так что давайте сделаем этот день незабываемым! Финал тура – ваш и наш!       Играть начинают привычный сет-лист: сперва треки попроще, чтобы раскачать зал, а затем уже и основные хиты. На сцене жить становится действительно легче: просто кричать свои тексты в толпу, наблюдая за тем, как их разделяет не одна сотня людей.       На очередном треке Ваня, как всегда, делает проходку вдоль сцены, чтобы чуть-чуть порадовать самых настырных девчонок, выстоявших не один час на жаре, дабы попасть в первый ряд. Как же он ненавидит, когда привычная рутина в очередной раз ускользает из-под контроля. Чёрт бы побрал ебучего Гену с его шутками про то, как изменится ебало Бори Хенкина под их новый трек.       Ебучий Боря Хенкин, мать его, пристроился у сцены, практически в самом центре толпы, среди тех самых настырных девчонок. Смотрит на него, задрав голову, и улыбается с примесью грусти и скорби на лице, подпевая песню. Будто бы ему жаль. Ване хочется с разбега сигануть в толпу, чтобы въебать по этой роже одним из тех самых заебавших берцев.       Настроение в моменте падает ниже некуда. Какого, блять, хуя? Они же в Москве, мать его. Ебучий Боря Хенкин серьезно решил ехать в столицу, чтобы постоять перед Ваней и покрутить своим дохуя сожалеющим обо всём ебальником? Это же ещё часа три очереди выстоять нужно было. Пиздец.       Треки плавно перетекают к хитам, и Ваня отчаянно старается отыграть их на свой максимум, не показывая рядом ошивающемуся Вознесенскому, что что-то не так. Может, тот и не заметит вовсе. Зал-то полный, а Хенка он видел всего-то раз в жизни.       «В память о тебе», как было условлено с Кириллом недавно, из сет-листа вычеркнута, и это было самым правильным решением за последнее время. Вместо неё прозвучит новая песня с как никогда говорящим названием «иди нахуй», и сам этот факт почему-то щекочет нервы в предвкушении. Ване пиздец как хочется спеть её со всем садистским удовольствием, выкрикивая припев прям Хенку в лицо. — Йоу, Москва, дайте шум, кто пришёл к нам уже не в первый раз! — Просит Ваня со сцены. Не удивляется даже, когда большая часть присутствующих поднимают руки и согласно кричат. — Сразу видно – свои! Реально, пиздец приятно видеть уже знакомые лица. И раз уж вы с нами не в первый круг – нам есть, чем вас отблагодарить! Трек, который ещё не вышел на площадки, эксклюзивно для вас! Гендос, ебаш!       Гена послушно отстукивает в барабан, после чего они со Святом и Димой подхватывают, начиная перебирать гитарные струны. Пожалуй, из всех их треков, этот будет самым универсальным. И рилсы поснимать, и бывшего побесить, и в караоке спеть и в клубе поплясать. И всё под песню о том, как Ваня Кислов ненавидит ебучего Борю Хенкина. — Ты думаешь, что играя со мной, ты в моей жизни главный герой, — с полной самоотдачей начинает петь он, — но маска слетела, я вижу насквозь, твой пиздёж и твой яд, извинения вскользь.       Зал с восторгом машет фонариками и снимает происходящее на телефоны, а Ваня не может насытиться тем, как меняется выражение лица Хенка. Между ними несколько метров, но кажется, будто он может разглядеть каждую морщинку и порез от бритвы, как дрожат его ресницы и в удивлении расширяются глаза. Лучшее вознаграждение после всего пережитого – наблюдать за тем, как что-то ломается в человеке, который как ни в чём не бывало когда-то сломал тебя. Он улыбается против воли, с небывалой лёгкостью перебирая струны, будто это и не составляет труда. Девочки в передних рядах выглядят особенно восторженно, но могли бы они смотреть на всю толпу с того же ракурса, с которого видит их всех Ваня, – невооружённым взглядом бы заметили, кто именно главный герой песни.       В глаза бросается и невысокая рыжеволосая девчонка, весьма однозначно положившая ладонь Хенку на плечо. Как и у него, на её лице не прослеживается и толики восхищения, с которым все фанаты слушают новую песню. Ахуеть, то есть он решил заявиться к нему ещё и с бабой? Впрочем, Ваня уже никогда не разочаруется в этом человеке сильнее, чем пять лет назад. Унизительно, должно быть, когда твоего горе-парня поносит со сцены чувак с титулом лучшей группы-новичка за прошедший год. — Иди нахуй, догорают мосты, тобою разрушено всё, в чём таились мечты, — с заветным садистким удовольствием практически кричит он в микрофон, — ты не выше меня, ты как мусор в грязи, мне не нужен твой мир, в нём одни миражи. Я сильнее, чем был, и все твои стоны – просто эхо пустое.       Хенк, кажется, смотрит прямиком в душу, жаль только не догоняет, что вытряс её из Вани много лет назад. И если он не отстанет, Кислов намерен поступить с ним точно так же. Отныне вся страна будет петь о том, как он ненавидит ебучего Борю Хенкина.

Ты – тьма, что не знает света иного, Я вырываюсь, я стою снова, И все твои «прости» – мёртвые, пустые, дешёвые.

Иди нахуй, исчезает мой след,

Ты – пустота, и тебя больше нет.

      Они доигрывают под бурные выкрики фанатов, и Ваня, казалось бы, впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему счастливым. Под этим растерянным взглядом Хенка, перед недовольным выражением лица его новой пассии и перед восторженно кричащим залом.       Волосы уже прилипли ко лбу, как и чёртов лонгслив, но ему плевать. Это был самый идеальный момент для презентации нового трека.       Он дёргается от внезапных похлопываний по плечу, изумлённо оборачиваясь на из ниоткуда материализовавшегося позади Свята. Тот жестом показывает «класс» и отходит на своё привычное место, готовясь продолжать выступление. Ваня лишь вопросительно смотрит ему вслед.       После садистского удовольствия и бешеного адреналина отыгрывать финальную часть концерта становится уже проще, сколько бы раз он не ловил на себе взгляд ебучего Хенка. Приходится спеть ещё два трека, выбранных наобум, потому что зал очень не хотел их отпускать. В этот раз они даже дают несколько автографов тем самым настырным девчонкам у сцены. Ваня бы никогда не стал рвать жопу даже ради самого любимого артиста, но именно за счёт подобных малышек он и делает славу и деньги. Приятная, всё таки, штука – эта ваша популярность. — Слышь, Гендос, — дергает он старшего на пути в гримёрку, — а у тебя в роду провидцев не было? В экстрасенсах поучаствовать не хочешь? Синяя рука, вся хуйня. — Ты чё, дунуть успел? — Непонимающе хмурится Зуев, но всё равно смеётся с Ваниного вброса. — Ну, ты же всё шутил, типа посмотрел бы на табло этого уёбка, когда он услышит трек? — И? Он тебе написал чё-то? — Уже с большим интересом спрашивает Гена, даже притормозив в коридоре. — Избавьте, я номер и все акки снёс давно. — Отмахивается Кислов, только вообразив такое. — Я его видел. — Да ну, гонишь?! — Не, он в первом ряду стоял. — Гордо парирует Ваня. — Надо было сфоткать. — Я успел. — Внезапно вклинивается в очередной раз появившийся из ниоткуда Свят.       В ответ Ваня ничего не говорит, лишь непонимающе посматривая на, казалось бы, совершенно невозмутимого Вознесенского. — Во. — Тычет тот им телефон с открытой галереей. — Меня там чуть со смеху не разъебало, теперь все будут думать, что я конченный. — И правы будут. — Тихо бубнит Кислов, разглядывая снимки.       На камере ебало Хенка выглядит ещё угарнее, чем Ваня запомнил. Хоть на мемы пускай, но за такое его точно засрут в интернете. — Мы эту песню затащили, без пиздежа. — Добавляет Вознесенский, почему-то смотря лишь на Кислова. — Отыгрыш очень мощный был. И вокал – это твой лучший заход за всю карьеру. — Спасибо, знаю. — С фирменной насмешкой бросает Ваня.       Нашёлся тут, блять, ещё один мастер обосрать с ног до головы, а потом делать вид, что нихуя серьёзного не случилось. Они с Хенком теперь для него на одно ебало.       Он возвращается в гримерку и наспех сбрасывает с себя потные шмотки, переодеваясь в свои повседневные. Первым и вылетает из помещения, дожидаясь остальных на курилке. Впечатления от всего произошедшего начинают спадать, оставляя после себя лишь усталость и опустошение. Хочется вновь запереться в четырёх стенах и хоть чуть-чуть не думать ни о ебучем Хенке, уже дважды заявившимся на его концерты без приглашения, ни о коллективе, с которым нихуя не вяжется.       Впрочем, Ваня уже понял, что не вяжется у него с людьми в целом. Он социальный человек, способный найти подход к кому угодно, только лишь напялив нужную маску. Но сближаться с кем-либо – себе дороже. Он не создан для этих всех задушевных разговоров, близкой дружбы и здоровых отношений. Он всегда будет один, и ему давно стало на это плевать. Он побалуется славой и деньгами, оставит всё нажитое тем, кто до последнего не был в нём разочарован, а сам покончит с этим всем где-то к тридцати и будет счастлив никого не видеть и ничего не чувствовать. «Не дожить до тридцати» – его жизненный лозунг, выгравированный на запястье где-то рядом с колючими лозами.