эхо минувших дней.

      Ваня уже в сотый раз проклинает свой организм и чёртовы антидепрессанты за то, что у него никогда не получается уснуть ночью в первый же час. Хотя бы во второй. Или третий. А если и получается уснуть, то спит он всегда беспокойно, прерываясь на нервные кошмары и психоделические сны, после чего возможность уснуть снимает как рукой до конца ночи. Зато, вот, когда их развозят по домам после концертов, – его вырубает за считанные секунды, стоит только соединить задницу с сидением, а голову с дребезжащим окном. Он уже просёк, что иногда его отвозят самым последним, позволяя поспать лишний час или два. — Вань, рота подъём. — Тормошит его за плечо Денис. — Приехали, иди в кровать. — Это нихуя не так работает. — Полусонно бурчит Кислов.       Ощущения такие, словно по нему несколько раз проехались самосвалом. Ноги ватные, голова неподъемная, да и кажется, что он распластается на асфальте, стоит только выйти из микроавтобуса. — Давай-давай, — подгоняет Денис, — я тоже заебался и пиздец хочу холодное пиво и душ.       Иногда Кислов завидует людям, у которых есть силы зайти за пивом и даже принять душ по возвращению. Он в данный момент времени не наблюдает в себе сил даже подняться на ноги. — Да встаю, заебал. — Концерт был крутой, ты молодец. — Впервые за полтора года совместной работы хвалит его Денис. — Ага. — Кивает ему Ваня, хоть от удивления и открыл оба глаза, прощаясь с заветным сном. — Прям горжусь тобой. — Нихуя себе заявления, Денчик. — Пиздуй отсюда, пока я не передумал.       Они кратко обнимаются на прощание, что тоже для Вани впервые. Впрочем, ладно. Им ведь даже собственная мать много лет не гордилась. Даже когда он заработал первую пятёрку по математике в шестом классе. Как сейчас помнит, сколько нервов всрал на дебильные уравнения.       Солнце стремительно катится за горизонт, а улица встречает долгожданной свежестью. Со стороны двора доносятся оглушительные детские визги, а Ваня обессилено плетётся по тротуару, слишком долго роясь в кармане, пытаясь вытащить зацепившиеся за торчащие нитки ключи.       На резвящихся во дворе детей он всегда смотрит с необъяснимой завистью. Вроде бы, то же беззаботное детство, в которое так сильно хочется вернуться, а вроде и новомодный жилой комплекс вокруг, до дороговизны которого этим детям нет совершенно никакого дела. Они уже родились с золотой ложкой во рту, оказавшись в семьях бизнесменов, звёзд и блогеров. Ваня уже не удивляется тому, что в местном алкомаркете через день и каждый день встречает кого-то, кого смотрел по телику ещё в детстве. Впрочем, ему соседи тоже давно перестали удивляться.       Он срезает к своему подъезду через спортивную площадку, витая мыслями где-то между завистью дурацким орущим детям и желанием пролежать в постели с неделю. Остался последний месяц лета, а дальше – очередные холода с угнетающей серостью столицы. — Кис, подожди! — Слышит Ваня в свой адрес и от неожиданности едва ли не летит носом в странно-мягкий асфальт спортивной площадки, споткнувшись о небольшой бордюр.       Это уже, сука, ни в какие ворота не лезет. Он-то думал, что большей наглости, чем заявиться на концерт того, кому ты всю жизнь до основания разрушил, просто существовать не может, но, блять, выследить его у дома? — Ты чё, в край башкой поехал? — Резко оборачивается Ваня, красноречиво разглядывая ебучего Хенка, быстро вскочившего с какого-то всратого тренажера. — Послушай, пожалуйста… — Ну точно тупой. — Резко бросает он, перебивая. — Я, блять, тебя ни на своих концертах, ни, сука, во дворе собственного дома видеть не хочу, и разговоры твои мне до пизды.       Хенк поглядывает на него виновато, заламывая на руках пальцы. Только сейчас Ваня замечает на одном из блядских тренажеров ту самую тёлку, что мацала Хенка во время той самой песни. Ахуеть. Казалось бы, дно давно пробито, но Боря Хенкин всё равно умудряется падать всё ниже. — Нахуй съебнул отсюда. — Выплёвывает Кислов. — Один разговор. — Вновь заводит Хенкин свою шарманку. — Одна секунда и я прописываю тебе в ебучку. — Кис… — Раз. — Да чё тебе будет от одного разговора, а? — Внезапно вскакивает с насиженного места тёлка. — Он же сказал, что отстанет, если просто тебе выскажется. — Ян… — Неловко прерывает её Хенкин. — Умственная отсталость половым путём передаётся? — Язвит в ответ Ваня, сжимая в кулаки дрожащие от злости пальцы. — Чё тебе во фразе «мне ваши разговоры в хуй не упёрлись» непонятно, а, шмара ты тупорылая? — Ну, вся эта половозрелая биология тебе, похоже, куда ближе, да и «тупорылым» выставляешь себя именно ты. Я тебя впервые в жизни вижу, так что держи своё говно при себе. — Деловито заявляет тёлка. — Да по тебе видно. — Прыскает Кислов. — Кем ещё нужно быть, чтобы с этим уёбищем таскаться? — Тобой пару лет назад, например?       Иногда Ване кажется, что между здравомыслием и застилающей глаза яростью есть тугой рычажок, но в моменте он словно на физическом уровне ощущает, как тот с треском слетает. — Слышь, ты думаешь, что если у тебя пизда между ног, я въебать не смогу? — Слишком громко кричит он, явно собирая на себе взгляды удивлённых соседей. — Ян, подожди у метро, пожалуйста. — Прерывает их Хенк. — Ага, и ты пиздуй следом. — Плюёт в ответ Ваня.       Тёлка хмурится недовольно, но как верная подстилка Бори Хенкина покорно шагает прочь. Ваня хотел бы уебать с вертухи им обоим. — Кис, один разговор, правда. — Вновь начинает Хенкин, пока у Вани на эту фразу только чудом не срабатывает рвотный рефлекс. — Иди нахуй. — Бросает он напоследок, прежде чем зашагать прочь.       Впрочем, он вовсе не удивляется, когда слышит, что ебучий Хенк срывается с места и бежит за ним. — Не уходи, пожалуйста… — Жалобно умоляет он, резко перехватывая Ваню за запястье.       Это был край.       Он резко оборачивается, вырывая руку из хватки, а другой сразу же бьёт по чужому лицу. Прилетает прям в челюсть и, судя по приятному хрусту, – вполне себе больно. Хенк отшатывается, путается в собственных ногах и валится на асфальт, болезненно кашляя. — Я тебе обе руки сейчас переломаю нахуй! — Кричит Ваня, замахиваясь уже ногой.       Хенкин инстинктивно пытается сгруппироваться, но Кислов успевает ударить по ребрам. Хенк кряхтит и перекатывается на четвереньки, сплёвывает кровь и пытается подняться с колен. — Кис… — Кряхтит тот. — Я ничего от тебя не требую, просто послушай. Пять минут, просто, блять, пять минут! — Ещё бы ты от меня что-то требовал, урод! — Кричит Ваня в ответ, вновь заезжая тому по лицу. — Да почему ты такой упертый! — Впервые повышает голос Хенк, но уходить всё равно не спешит.       Ваню всегда было легко вывести на эмоции. Ваня всегда легко поддавался на любую провокацию, когда в моменте накрывает, и ты не успеваешь заметить, как собственный кулак летит в чужое лицо. Но моменты, когда у него сносило тормоза, он до сих пор может пересчитать на пальцах. В десятом классе, когда Хенк сдал их чёртов клуб. В одиннадцатом, когда на днюхе Анжелы тот, не стесняясь, изменил ему и со вкусом кинул. Сейчас. В этот момент, когда чужая наглость вдребезги разбила все границы.       В висках неприятно пульсирует, дыхание сбилось, а всё тело трясёт от неистового желания покончить со всем здесь и сейчас. Сперва с Борей, мать его, Хенкиным, а потом, глядишь уже, и с собой.       Шесть лет. Следующей весной стукнет ровно шесть лет, как он пытается справиться с последствиями своих самых неудачных подростковых отношений. Пять лет больниц и антидепрессантов, пять лет ненависти к себе, к Боре Хенкину, ко всем друзьям, которые зажили счастливыми жизнями, давно забыв о том, что был когда-то один бракованный Ваня Кислов. Год титанических усилий, чтобы зажить снова, и всё вновь сводится к тому, что он бьёт Борю Хенкина во дворе своего дома, пытаясь навсегда оборвать эту чёртову нить связи, на которой ещё что-то держится.       Хенк и не сопротивляется особо. Принимает кулаки лицом, лишь вяло мотая головой, чтобы в одну бровь дважды не прилетало, а свежая кровь, кажется, давно смешалась с его собственными слезами. Ваня не уверен полностью, но вид у Хенка весьма замученный и разбитый. — Можешь забить, — болезненно кряхтит тот, — если тебе полегчает. — Отплёвывается от крови. — Но тебя посадят, Кис… Оно того не стоит. — Да ты, уёбище, и кулака моего не стоишь! — Срывая голос, кричит Кислов. — Чтобы я тебя, мразь, — удар, — никогда, сука, — ещё один, — здесь не видел! — Третий. — Исчезни нахуй!       Он не осознаёт, как именно всё заканчивается. Хенк просто отдаляется в моменте, а Ваня больше не может дотянуться. Он не сразу может ощутить чужую хватку на спине и руках, а картинка начинает прорисовываться, лишь когда он видит каких-то мужиков и парочку девчонок, облепивших Хенка со всех сторон.       Ваню держат грубо, не давая ступить и шага, а обе руки сжимают до синяков, с усилием оттаскивая метр за метром. Он брыкается, пытается отдавить ноги неизвестно кому, а под конец его толкают в грудь, будто отшвыривая в сторону. Его шатает, он оборачивается назад, разглядывая кучку неизвестных людей, откуда-то собравшихся вокруг них. Адреналин спадает, а конечности становятся ватными. Он пользуется суматохой, шатающейся походкой уносясь прочь в заветные четыре стены.

***

      Квартира встречает тишиной, запахом застоявшейся пыли и давящим полумраком. Ваня так и не включает свет. Оседает на пол прям у входной двери, даже не сняв кроссовки. Кожа на ладонях неприятно сморщилась, и он готов поспорить, что руки измазаны чужой кровью едва ли не по локоть.       Он был уверен, что ему станет легче. Высвободил пар, сполна отомстил, отпустил накопившиеся эмоции, однако сейчас чувствует себя едва ли не хуже, чем «до». Столько лет прошло, но как бы он ни старался, ему не дают просто забыть этот кошмар. Откреститься от своего прошлого, сделать вид, что и не существовало никогда никакого «Кисы» из Коктебеля. Как бы высоко не получалось вскарабкаться, он летит вниз по одной и той же причине: Боря Хенкин. Чертов Боря Хенкин, который сломал его однажды, но не успокоится до того, пока не доломает до конца. Было бы у Вани чуть больше желания жить – он бы без раздумий собрал все деньги и свалил на другой конец планеты, никому не сказав, лишь бы никто не знал, кто он такой, и не называл тем чёртовым прозвищем.       Это же надо было так искусно похерить свою жизнь из-за одного жалкого и прогнившего человека. За последние годы Ваня слишком часто прокручивает в голове детские воспоминания, проклиная малолетнего себя за то, что однажды доверился Боре Хенкину.       Помнит так ясно, будто это было совсем недавно, а не пятнадцать лет назад. Помнит ясный апрельский день первого класса, когда весь мир казался ярким до невозможности, а таблица умножения пугала куда больше, чем любой беспощадный экзамен. Снова апрель… Иронично вышло. Ваня давно считает апрель худшим месяцем года.       Он ненавидит себя за то, что помнит слишком отчётливо. Первый класс, физкультура третьим уроком, на которую он не ходил уже вторую неделю, потому что совсем недавно ему вырезали аппендицит. Девчонки так испуганно глазели на его измазанное зелёнкой пузо, когда Ваня зачем-то хвастался этим всему классу. Все одноклассники занимались в коридоре за стенкой, пока бедный больной Ваня сидел в классе, скучающе тыкая в «змейку» на своём уродливом кнопочном телефоне красного цвета, доставшемуся по наследству от мамы. Ему надоело уже спустя три захода, и чёрт бы его побрал вспомнить о том, как ненавистный отличник Боря Хенкин, самый симпатичный мальчик в классе, уже с месяц гонял в школу с новой пиэспишкой, подаренной ему отцом на двадцать третье февраля. Ване, вот, в подарок достались лишь носки с черепашками ниндзя и самая дешёвая подделка на киндер-сюрприз. А дурацкий Боря Хенкин каждую перемену собирал вокруг себя толпу из завистливых мальчишек, готовых по двадцать минут наблюдать, как тот играет в какие-то машинки. Даже Даня, – Ванин закадычный друг из садика, – и тот бросил его ради двухминутной возможности поиграть в Борину приставку.       Хорошо же живут ментовские дети. Боря уже с сенсорным телефоном ходит, а у Вани даже нет своего собственного. Лишь мамин старый, и то потому, что и она захотела себе новомодный мобильник с кнопками на экране. У него и обычной приставки для телека не было никогда, а о новомодной пиэспи оставалось только мечтать.       Сомнительные идеи всегда были верным спутником, даже в его семь. Он будет ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь за то, что однажды в апреле, на уроке физкультуры в дурацком первом классе, он решил, что по-тихому поиграть в чужую приставку будет офигеть как круто.       Он ловко вытащил игрушку из рюкзака одноклассника, с горем пополам разобрался, как её включить, и пустился во все тяжкие, включая одну игру за другой. Это был совсем иной уровень, со «змейкой» в его телефоне не стояло и близко.       Ваня радовался. Считал себя супер крутым и опасным, раз уж полез в чужой портфель за чужой игрушкой. Но это определённо того стоило. Играть в машинки и стрелялки, раз за разом ставя свой новый рекорд. Круто, опасно и весело, но ровно до того момента, пока в класс не забежал дурацкий Боря Хенкин, решивший попить воды именно в это неподходящее время.       Ваня ведь ненавидел Борю Хенкина. Его не было с ним в садике, поэтому он общался с себе подобными: маленькой компанией бедолаг, неудостоившихся чести ходить с Ваней и большей половиной класса в одну группу, собирать букашек-солдатиков в игрушечные ведерки, а потом протаскивать с собой на тихий час и распугивать визжащих девчонок.       Боря Хенкин был слишком порядочным. Никогда не давал списывать, не менялся фишками и даже не разрешал подержать в руках своих навороченных бакуганов, а когда Ваня под шумок пытался подглядеть у него верный ответ на задание – тут же кричал и жаловался их первой учительнице. Боря Хенкин прослыл в их кругах ябедой.       Как и в тот дурацкий апрельский день. Боря Хенкин вопит и бежит жаловаться учительнице, обвиняя Ваню в том, что он украл у него приставку. Грозится, сволочь, что его мега-крутой папа посадит его в тюрьму, пока Ваня отчаянно пытается доказать, что просто чуть-чуть поигрался с игрушкой.       Он никогда не был в приоритете у школьных учителей. Конечно же первая учительница написала замечание в дневник и вызвала в школу маму. А у Вани – глаза на мокром месте, но он из последних сил держит лицо. Он ведь тогда ещё от прошлого наказания не отделался. Толкнул девчонку, а мама запретила смотреть черепашек ниндзя по телеку и даже ходить гулять на целую неделю. А если и про приставку узнает, то и чего страшнее придумает. Стоило лишь представить, как его увозят на хутор к тёткам на целое лето, с огромным пакетом книжек в руках, как слёзы против воли рвались наружу.       На следующий урок, – математику, – он так тогда и не пришёл. Спрятался под лестницей, где уборщица тётя Лида хранила ведро и швабры, и проревел половину урока, представляя, как всё лето будет по слогам читать книжки перед тётей Шурой, а та и глаза с него не спустит, пока бедный Ваня не прочитает без единой запинки.       А потом его скромное логово рассекретили. И не уборщица тётя Люда, не классная руководительница, а дурацкий Боря Хенкин. Нашёл, зачем-то, маленького зарёванного Ваню, уже составившего свой мега-надёжный план побега из дома. А потом по плечам гладил, пытаясь успокоить, мизинчик протянул в знак перемирия, и даже дал поиграть в эту дурацкую пиэспишку. Чёрт бы Ваню побрал пожать тогда его дурацкий мизинчик.       Боря рассказал учительнице, что они помирились, упросив её не вызывать Ванину маму. А потом они вырвали страницу с замечанием из его дневника, пришли к Боре домой и упросили его сестру переписать на чистый лист расписание уроков.       Тупое знакомство, внезапно вспыхнувшая дружба, и наивный Ваня, искренне поверивший в то, что это навсегда.       А в десятом классе он в Борю влюбился.       А в одиннадцатом его уничтожили.       Глупая история с глупым началом и глупым концом.       Он не знает и сам, почему так часто плачет, прокручивая в голове эти тупые воспоминания. Наивная детская дружба, стоившая ему слишком многого. А затем в голове появляется и взрослый Боря Хенкин. Высокий и хмурый, с недельной щетиной и взглядом побитой собаки. Таким, что если не знаешь его, то и в самом деле поверишь, что ему действительно жаль.       Ваня не стал бы его слушать, даже если бы тот приполз к нему на коленях.       В пизду эти все воспоминания. Надо бы подняться на ноги, доплестись до комнаты и выпить свои ебучие транки, пусть он больше и не верит в то, что однажды сможет выйти в ремиссию. Если честно, он даже ждёт момента, когда сойдёт с ума окончательно. Когда будет биться головой о стены, как умалишенный, пока наконец не проломит себе черепную коробку. Так будет проще, чем постоянно о чём-то думать и ненавидеть себя за то, что не можешь просто взять и стать нормальным. Жить как все. Жить дальше.       До комнаты он с горем пополам добирается. Шерстит на всех поверхностях в поиске полупустого блистера, таблетки из которого нужно было выпить ещё несколько часов назад. Те едва находятся среди залежей подкроватной пыли.       Последние силы уходят на то, чтобы зползти на диван.       Он прикрывает глаза, прекрасно понимая, что в ближайшие часов пять не уснёт, как бы отчаянно не пытаться.       Проходит всего минут тридцать, прежде чем телефон начинает пиликать раздражающими уведомлениями из телеграмма, а Ваня – винить себя за то, что не додумался отключить его нахер. Собственно, с этой целью он и достаёт из кармана мобильный. Вспыхнувшие на экране сообщения его планы вертели на хую. dimalogy: пацаны у нас проблемы (21:13) s.voznesenskii: у нас всегда прлблемы, вряд ли ты удивишь (21:14) dimalogy: [ ссылка ] Геннадий: Нихуя (21:16) Геннадий: Кислый молодец Горжусь 💪🏻 (21:16) s.voznesenskii: какой нахуй горжусь (21:16) s.voznesenskii: ты комменты читал? нам пизда, ребят (21:16)       Первая мысль – их слили. Генкины друзья, у которых они регулярно затариваются пакетиками веселья. Администраторши массажек, в которые они прикола ради ходят снять напряжение. Официанты из клубов, в которых они были явно не в самом трезвом и вменяемом состоянии.       Честно говоря, лучше было бы всё вместе взятое. Ваня переходит по ссылке, сразу же наблюдая на экране логотип «ТикТока». Затем открывается и само видео. Качественно такое, явно снятое на последний айфон. Прям в деталях можно рассмотреть, как небезызвестный Ваня Кислов из «эха минувших дней» с чувством избивает никому неизвестного Борю Хенкина.       Зато теперь он знает, как именно всё закончилось: они собрали толпу случайных зевак, некоторые из которых сразу же ринулись останавливать драку, пока другие предпочли достать телефоны и начать снимать.       Пиздец.       Из-за Бори Хенкина он заруинил не только свою менталку.       Видео так и осталось проигрываться на репите, и очередную тысячу просмотров наверняка накрутил он сам. Отметка лайков перевалила за двенадцать тысяч, а число просмотров стремительно близится к пятисотой тысяче. Ещё и надпись во весь экран «ваня эмд избил фаната». В рот он ебал таких фанатов. Чёрт его побрал зайти ещё и в комментарии.       лёха: и на него я собрался потратить 3к?       настикс 🎀: а он мне так нравился       qwszyzz: убежище       lina.q: Кто то удивлен? Все было понятно ещё когда он взял к себе Вознесенского       Ася: Сразу видно, что никто его биографию не читал. Там люди из его города писали, что он всегда конченным был и привлекался за избиения и распространение       Стас: У целевой эха минувших дней слетели розовые очки       lizzzka: этот мальчик которого побили был на их концерте сегодня. он с нами стоял мне кщё плохо стало он мне воду дал       Nik: вот и всё, дни минули, эхом вспоминать не будем)))))       anya.cry: фотки у эмд больше не просим ✍️       user17392739294: "Звезда" с комплексами       Вот и всё. Быстрый взлёт и такое же быстрое падение. Едва дотянулись до того самого ослепительного яркого, оторвали себе небольшой кусок и сгорели, так и не успев засиять до конца.       Они не смогли изменить музыкальную индустрию. Не подмяли под себя всеми любимых артистов. Не стали легендой. Не взяли топовых наград. Но Ваня навсегда запомнит короткий миг, в который жизнь была переполнена незаметным ему самому смыслом. Не забудет, как его узнавали на улицах, не забудет, как из пролетающих под окном иномарок на весь район звучали его песни. Не забудет переполненные залы, фанатов, встречающих у аэропорта, и все тысячи людей, что когда-то смогли его полюбить.       Все значимое всегда ускользало у Вани из рук, как бы сильно он за него не цеплялся. Все счастливые моменты всегда превращались в воспоминания без единого шанса на повторение. Удивлён ли он? Не очень. Удивился бы он, только если у него всё бы действительно получилось.       Всё шаг за шагом возвращается на круги своя. Четыре стены, пустая квартира, старенькая баночка от цветных конфет, спрятанная в корзине с грязными вещами. Очередная таблетка горчит на языке, но впечатления обещает оставить самые сладостные. Впрочем, его организм не сильно отличается от помойки, таящей в себе всё, что можно, поэтому и приходы уже давно не такие яркие, как впервые. Но лучше так, чем на трезвую. Лучше добавить сверху несколько стопок водки и забиться в угол, чем пытаться придумать решение.       Это край. Прошло больше пяти лет, и он заявляет, что с концами устал бороться.