эхо минувших дней.

      Интересно, однако, порой в жизни случается. Смотришь на что-нибудь, желая это урвать, но возможности не позволяют. А потом оно само падает тебе в руки. Как знаменитый фестиваль от «вк», в котором все уже давно перестали сидеть.       Ещё в школьные времена так хотелось сгонять хотя бы на один, чтобы увидеть хоть одного из любимых исполнителей вживую, а сейчас в числе выступающих – ты сам.       Это первый раз, когда их позвали на крупнейший фестиваль страны. Время на выступление – всего сорок минут, но Кирилл весь последний месяц заливал о том, что это лучшая возможность, чтобы заявить о себе перед теми, кто их не знает, или по какой-либо причине не слушает. А ещё наладить контакты с другими артистами, а после, может быть, даже начать сотрудничать. С самого начала лета они спорили о том, какие именно треки должны прозвучать. Впрочем, это ни к чему не привело: решение всё равно осталось за Кириллом. Разве что мнение Дениса тоже сыграло роль. Именно он диктовал Боженову, какие треки у Вани получается исполнять лучше всего.       В любом случае, Кислов может заявить, что готов хоть к сорокаминутному выступлению, хоть к трёхчасовому. Не зря же он с две недели мучался, пытаясь вернуть себе человеческих вид. А это, на минуточку, было очень даже нелегко: практически съехаться с Вознесенским на целые две недели, который день за днём уменьшал ему дозировку, пока не отобрал все вещества с концами. Тогда он обматерил Свята ещё сильнее, чем когда бы то ни было, но сейчас готов признать, что один бы с этим не справился. Ваня не вспомнит ни одного раза, когда бы он не срывался в конечном итоге.       Кроме того, спонтанные моменты их совместного удовлетворения конкретных потребностей тоже играли на руку. Помогали снять напряжение и стресс, так сказать. На какие-то полчаса начать думать не головой, а головкой. Секс без обязательств был обычным делом в его подростковые годы, но постоянного партнёра у Вани не было очень давно. Ебучего Борю Хенкина и вспоминать не хочется, а все девчонки, которые хоть что-то умели делать в постели, сливались уже через парочку перепихонов. Все как одна начинали плакаться, что на самом деле хотели большего, чем простой интим без отношений. А Ваня, который заранее говорил, что мутки ему в хуй не упёрлись, каждый раз оказывался виноватым. Озабоченным и бабником, которому лишь бы присунуть. Впрочем, в те времена трава была и зеленее, и дешевле. Лучше бы он продолжал жить так, чем однажды что-то к кому-то почувствовать и расплачиваться за это шестой год к ряду.       На фесте вместо привычных гримёрок расставлены сборные палатки, причём практически в один ряд. Выходя на перекуры, они пересекаются с другими артистами и, признаться честно, Ваня впервые находится в такой непосредственной близости с десятком знаменитых людей. С ним общаются и фотографируются, предлагают сотрудничество, и жизнь в моменте снова кажется яркой. Пусть он и не верит до конца, что и сам является частичкой этого крутого и значимого. — Кирюха нас ищет, мы через час выходим. — Подбегает к ним куда-то запропастившийся Дима. — Сука, опять всю рожу измажут своей хуйнёй. — Бурчит Кислов, стреляя по пути баночку халявного энергетика со стойки с напитками. В этом году спонсоры у феста что надо. — Бедолаги. — Злорадствует под боком Гена. Его, сука, иногда и не красят даже, потому что за барабанами рассмотреть его рожу довольно-таки затруднительно.       С Геной помириться оказалось довольно легко. Можно сказать, Свят сделал всё за них: просто пригласил всех к себе на хату, как они делали много раз до. Слово за слово, и всем уже похуй на былые обиды.       В палатке душно и слишком ярко, ведь солнечный свет она блокирует откровенно хуёво. Дребезжит любезно предоставленный организаторами вентилятор, а они вчетвером едва ли не дерутся за вакантные места напротив.       От вида очередного сценического прикида хочется скулить в голос. Ебучая чёрная рубашка, которая прилипнет к нему уже через одну песню, а к концу выступления будет вонять так, словно её по очереди переносила толпа узбекских грузчиков. Благо, хоть джинсы уже привычные, с дырами едва ли не во всю штанину. Из самого приятного – возможность выйти в собственных затасканных кедах, а не очередных берцах.       Это первый концерт после недавнего вброса, поэтому Кислов с облегчением выдыхает, когда на сцене их привычно встречают с громкими возгласами и океаном из зажатых в руках смартфонов, готовые снимать от начала и до конца. Что же, их не отменили, и этого пока достаточно.       Толпа действительно собралась внушительная. Многие стопроцентно даже не местные. Ещё и трансляцию смотрят несколько миллионов. Мама с утра написала, что тётя Света, её коллега с работы, специально притащила в салон свой новомодный макбук, чтобы посмотреть трансляцию с феста. Обломитесь, блять, мамины подружки, которые за глаза всегда пиздели о том, что Ваню нужно сдать в рехаб или дурку. В дурку его, конечно, сдавали не раз, но в подворотне он пока ещё не сторчался, да и без образования в люди выбиться смог. Пока их сынки, – инженеры, айтишники и врачи, – всё лето гоняют на пересдачи, Ваню и без вышки транслируют на всю страну. Ваня и без образования купил себе хату в ипотеку, пока всем сынкам маминых подруг лишь обещают подарить за успешное окончание ВУЗов.       Когда он ловит заинтересованный взгляд голубых глаз с первых рядов, гордость собой тут же трескается по швам и разлетается на ошмётки. Это, нахуй, уже вообще не смешно.       Он выразительно оборачивается на Свята, пытающегося настроить гитару за минуту до начала первой песни. Тот, видимо, взгляд на себе чувствует, и вопросительно вскидывает подбородок. Ваня переводит взгляд в толпу, призывая Вознесенского посмотреть туда же. Тот быстро примечает искомое, а лицо его сразу же принимает оттенок цвета варёного рака. Тот поджимает губы, пытаясь сдержать смех, но надолго его не хватает. Ваню прорывает следом. Они быстро сокращают разделяющие их пять метров, становясь друг к другу в плотную. — Это уже как какой-то мем. — Говорит Свят на самое ухо, чтобы Ваня расслышал в гуле воодушевлённой толпы. — Я, блять, уже не ебу, как это комментировать. — Поднимается на носочки Кислов, тоже говоря Святу под самое ухо. — Жаль, что нам запретили петь «иди нахуй».       Настроение ощутимо подпортилось, но никто из многочисленных фанатов не должен из-за этого получить меньшее, чем ожидает увидеть. Ваня старается петь изо всех сил, зрелищно отыгрывая на гитаре вместе со Святом. Тот, видимо зная, как происходящее отражается на Ване, пытается оказаться рядом при каждой возможности. Невзначай приобнять во время пения, подпевать ему, энергично отыгрывая проигрыши на гитаре, чтобы нарезки с ними двумя вновь разлетались по всему интернету. Ване плевать на присутствие Бори Хенкина. Он больше под него не прогнётся.       Если сравнивать с их привычными двухчасовыми выступлениями, то это пролетает будто по щелчку пальцев. Они только раскачались сами и завели толпу, как время уже поджимает, и нужно заканчивать, чтобы не сместить выходы остальных артистов. — Спасибо, Москва! — Привычно кричит Ваня перед уходом. — Спасибо, что приехали со всех концов нашей необъятной, чтобы увидеть нас! — Беларусь! — Надрывно орёт какой-то пацан из толпы. — Казахстан! — Поддерживают настрой девчонки из первых рядов! — Привет Казахстану и Белоруссии, однажды обязательно доедем и к вам!       Вознесенский что-то активно кричит под боком, но Ваня ничего не успевает разобрать. — Ты чё распищался? — Подходит к нему Кислов. Свят тут же вырывает микрофон из его рук. — Беларусь. — Исправляет его тот. — Он у нас самый маленький, не обессудьте. Неуч ещё совсем. — Дома поговорим. — Отбирает Ваня у него микрофон. Толпа смеётся на его заявление, а Кислов лишь рад выебнуться, зная, что где-то под сценой на него смотрит ебучий Боря Хенкин.

***

      Домой Ваня добирается к вечеру. Негоже было после концерта просто разъехаться, поэтому они привычно завалилась на офис, превратив свой обшарпанный холл в кальян-бар на один вечер. Пошёл слух, что их номинировали на премию, поэтому отметить все захотели вдвойне, хоть и официальных заявлений ещё никто не делал. Премия – дополнительный бонус к зарплате, и все уже с ходу начали прикидывать, на что его потратят. Кирилл, вот, уже с полгода собирается переносить офис в нормальное помещение, Генке осталось чуть-чуть, чтобы закрыть все долги и кредиты, Дима нацелен на покупку квартиры в ипотеку, а Свят начал задумываться о бизнесе. Ваня же просто хочет ни в чём себе не отказывать, и уже давно засматривается обзорами машин на ютубе. Простой провинциальный пацан внутри него всё ещё негодует из-за цен на метро и такси.       Ваня зарёкся не мешать крепкий алкоголь с антидепрессантами, поэтому когда все входят в кондицию опьянения, поддерживать общее настроение со светлым нефильтрованным в руке становится слишком проблематично. Поэтому он сваливает домой, пока цены на такси не взлетели из-за стоящего в прогнозе дождя, а «кб» под домом не закрылась, и никто не урвал энергетик по акции раньше него.                   Сегодня по планам созвон с мамой, которую, честно говоря, он не до конца и простил. Он готов поклясться, что именно она и слила Хенку его адрес, но та всё отнекивалась, как в последний раз. Нет, мол, сыночек, я у тебя не настолько дура. — Привет, мам. — Устало говорит он, ставя перед собой телефон с включенной передней камерой. — Привет, Ванюш. — Довольная, здоровается она. — Ты так хорошо спел сегодня! Я девочку как раз красила, когда ты выступал, она так восторженно смотрела! Говорила, что хотела в Москву поехать, но родители забронировали отпуск ещё весной. Ты же просил не говорить никому, что ты мой, а она потом сертификаты мои увидела, а они же с фамилией, и удивилась так! Пришлось ей рассказать. — Прикольно. — Пожимает плечами младший Кислов. — Фотки мои детские не продавай только, даже если сильно попросят. — Да не буду я! — Смеётся она. — Чем тебе эти фотки так не нравятся, ты такой хорошенький на них! — Ага, ты мои прикиды видела? Где ты их вообще брала, я на них как тот самый нелюбимый ребёнок. — Что тётя Шура привозила, в то и одевала. Нашёлся тут модник. — Ворчит мама, хоть и беззлобно. —Мне двадцать лет было, Вань. Мне как тётки с работы принесут что-то, потому что их дети выросли, так я там выше потолка прыгала. — Тот зелёный комбинезон мне до сих пор в кошмарах снится. — В котором ты описался на свадьбе у крёстной? — Блин, мам! — Возмущённо жестикулирует он. — Умеешь ты настроение испортить. — Помню, как она потом в свадебном платье побежала тебе новые трусы покупать. — Смеётся она. — Я сейчас тебя сброшу. — Бубнит Ваня. — Людка ещё заходила сегодня. — Какая ещё Людка? — Аптекарша. С отцом твоим работает. — А, фу. Он ещё живой что ли? — Иван! — Ладно, ладно. И чё Людка? — Сказала, что они с Антоном тоже смотрели. Он очень гордится тобой. — Больно надо. — Закатывает он глаза. — Крёстная, кстати, скоро придёт. Решили как в молодости пива с рыбкой купить. — Ты же у нас отличница, гуляла до восьми. — Передразнивает её былые слова Ваня. — Ладно, я смотрю, ты там хату убираешь, мешать не буду. — Ты только почаще мне звони, Ванюш. — Спокойной ночи, крёстной привет. Пусть в гости заходит, если снова в Москву приедет.       Ваня отключается с тяжелым вдохом и вальяжно откидывается в игровом кресле. Дома его, вроде как, всегда ждут, но Ваня уже и сам не знает, что считать домом. Москва всё ещё не стала родной, но и в родительский дом он ни за что не вернётся.       Самобичевание принято отложить, иначе он вновь потянется за припрятанными в столе самокрутками или бутылкой полупустого виски. Сперва нужно вновь привыкнуть к приёму таблеток, которые, как он догадывается, не совсем ему и подходят, понять все их побочки, и только потом начать бухать по чёрному, уже зная, сколько времени ему понадобится на восстановление, и какие могут быть осложнения. Трезвая жизнь, честно говоря, не особо вкатывает.       Он поднимается со стула, вспомнив о том, что его холодильник в кои-то веки не выглядит так, будто в нём повесилась оголодавшая мышь. Свят закупился как раз перед тем, как принудительно отрезвлять Ваню для выступления на фесте. Радует, что Вознесенский помнит, что Ваня хуя с два стал бы что-то готовить, поэтому многочисленные упаковки полуфабрикатов как никогда радуют. Кислов вытаскивает наугад. Надо же, наггетсы с сыром. Очень даже неплохо.       За полгода проживания в новой квартире, Ваня, кажется, уже в сотый раз материт новомодную электро-плиту, которой он так и не научился пользоваться. Ставит сковородку, выливает остатки масла и выжидает, пока всё нагреется. Пиздец, кто вообще эту печку без газа придумал? Ни сигу, ни косяк не подкурить.       Наггетсы вот-вот должны отправиться на сковородку, но, как назло, кому-то из соседей срочно понадобилось заявиться к нему именно сейчас. Чё на этот раз, интересно? Опять музыка? Или снова дохуя громкие крики? Ещё и звонок удерживают слишком долго, видно не соображая, что единственное желание хозяина – не открыть поскорее, а поскорее дать этой самой дверью по ебалу. — Руку со звонка убрал, пока я не… — С нескрываемой агрессией начинает он, щёлкнув замком, но осекается, так и застыв с наполовину распахнутой дверью. — Ты, сука, с первого раза не понимаешь?       В ответ Боря Хенкин лишь поджимает губы, виновато отводя взгляд в мраморную плитку подъезда, но не отступает ни на шаг. — Я зову охрану. — Решает Ваня поставить в этих визитах точку. Не надо было шутить, что следующим после Свята к нему заявится и Боря, мать его, Хенкин. — Я всё равно приду к тебе на концерт. — Сходи нахуй, — надменно усмехается он, — я тебя в чс внесу. — Я подошлю кого-то к тебе домой. — В очко свои угрозы засунь, тут камеры. — Это не считается проникновением и угрозой безопасности. — С явным знанием дела парирует Хенкин, лишь изредка осмеливаясь поднять зашуганный взгляд. — Даже хулиганство не дадут. — Иди нахуй, пока твои коллеги не приехали. — Бросает напоследок Кислов, тут же порываясь закрыть дверь. Хенк, надо же, успевает подставить ногу.       Смотрит, гнида, даже не моргая, и явно не собирается убираться из чужого дома. У Вани же руки чешутся прописать прям по ещё не сошедшим с прошлого раза синякам. Один хуй, это уёбище и после такого выводов не сделает. — Тебе чё надо от меня? Всегда таким отсталым был, или так, много раз в ебало прописывали? Я. Не хочу. Тебя видеть. — Чеканит он по словам. — На раз собрался, на два съебался, пока я тебе не въебал. — Въеби. — Пожимает плечами Хенк, явно не боясь угрозы. — Я всё равно вернусь.       Ване дважды повторять не надо. Он с размаху толкает дверь, которую Хенкин успевает перехватить, а затем замахивается и кулаком, намереваясь ударить в живот, но его руку точно так же перехватывают в сантиметре от точки назначения. — Один разговор. — Повторяет Хенк свою коронную, как ребёнок с синдромом дауна, не выучивший других слов. — Ты послушаешь, а я перестану ходить к тебе домой. И на концерты тоже. — Ты кто, нахуй, такой, чтобы мне ультиматумы ставить?! — Резко выдёргивает он руку из чужого захвата. — Это будет быстрее, чем каждый раз меня избивать, а потом видеть тонну дерьма про себя в интернете. — Да ты, я смотрю, только и рад мне поднасрать! — Один разговор. Ты просто послушаешь. Десять минут, и я ухожу. Можешь поставить таймер. — Ты, сука, специально в Москву приехал, чтобы меня доёбывать? — Я тут и жил.       Хочется просто ему уебать. Привычно, как какая-то часть рутины. Повалить на пол, с размаху бить головой о плитку, пока та не окрасится кровавыми разводами, а Хенк не попытается вырваться и уползти на четвереньках. Но в одном эта тварь права: так эта хуйня явно не закончится. В подъезде камеры, и если в прошлый раз его просто засрали в интернете, то в этот уже привлекут по статье. Слушать его Ваня хочет в самую последнюю очередь.       Телефон оказывается в заднем кармане шорт, и Ваня тянется за ним, а затем включает экран разблокировкой по лицу. Открывает таймер, ставит его на десять минут и демонстративно разворачивает экран к Хенкину. — Время пошло.       Хенк делает шумный вдох, видно ожидавший уйти отсюда с по-новому разбитым ебальником, а сейчас просто теряется, даже не зная, что вкинуть. — Я зайду? — Неловко кивает тот на дверь, тушуется, как девственник перед первым сексом, но не заметив сопротивления, самовольно переступает через порог и принимается снимать обувь. — Прямо. — Командует Ваня, пиная того по ступням.       Хенкин послушно оставляет попытки снять кроссовки и плетётся в нужном направлении. Кислов не намерен находиться с ним в одном помещении ни на секунду дольше положенного, не говоря уже о том, чтобы ждать, пока тот соберёт манатки. И без того присутствует ощущение, что его священную обитель непоправимо оскверняют прям у него на глазах. — Налево.       Кухня встречает потрескивающим на сковородке маслом и полупустыми блистерами таблеток на столешнице. Сперва Ваня выключает плиту и отодвигает подальше наггетсы, так и не успевшие превратиться в полноценный ужин, а затем сгребает в охапку все ебучие транки и закидывает в первый подвернувшийся ящик. — Девять пятнадцать. — Учтиво напоминает он. — Я о том, что случилось четыре года назад поговорить хотел. — Начинает Хенкин, а Ваня даже и не удивляется. — Извиниться… — О чём, блять, нам говорить? «Сорян, тёлку никогда не ебал, вот захотелось. А с тобой так, из-за шалящих гормонов»? — Кис… — Ещё раз так меня назовёшь – пойдёшь нахуй без всяких таймеров. — Не так всё было. — А как? «В жизни всякое бывает», как у папки, да? Своё хорошо, а на стороне ещё лучше? — Мы договаривались, что ты послушаешь. — Прерывает его Хенкин. — Да я, блять, ещё тогда наслушался! И какое я чмо прогнившее, и какой торч, и какое никому не нужное уёбище. Хватило, так что не старайся, лучше уже не придумаешь. — Я этого не хотел! — Перекрикивает его Хенкин, пока в комнате не повисает давящая тишина. Ваня готов поклясться, что слышал, как от этого крика звякнули бокалы в шкафчике. — Хуй сам из штанов выпрыгнул? Понимаю, с кем не бывает.       Хенк вздыхает устало и смотрит вымученно, но в попытках своих не останавливается, пусть Кислов и был уверен, что сможет задавить его морально ещё до окончания этих самых десяти минут. — Он знал. — С пронзительной серьёзностью выдаёт Хенкин. — Кто? — Раздражённо цыкает Ваня. — Мой отец. — Да он дохуя чего знал, причём не без твоей помощи, если ты забыл. — Вновь начинает язвить он, взглядом пытаясь заставить Хенка встать с ебучего стула. — Он знал о нас. — Объясняется тот. — Мы спалились, хоть и сами этого не заметили. — А, заебись, очень многое объясняет! — Кратко хлопает в ладони Кислов. — Папочке же сыночек нормальный нужен, а не тот, кто одноклассникам по ночам через чёрный присовывает. — Отчасти. — Едва ли не надрывно усмехается Хенкин. — Он так и думал. Но он же не тупой, понял давно, что я не перестану с тобой общаться, даже если он запрещает. Представь, как он отреагировал, когда нас застал. — Мне похуй, Хенк. — Прерывает эти оправдания Кислов, пока его не скрутило от отвращения к человеку напротив. — И на батю твоего похуй, и на тебя, и на отношения эти ебливые.       Хенкин губы поджимает и кивает смиренно, будто и вправду понимает, что отношение Вани к себе уже никогда не изменит. — Помнишь, я две недели в школу не ходил типа потому, что у меня ангина была? — Поглядывает на него тот, но продолжает, так и не дождавшись ответа. — Это он меня избил. Сильнее, чем ты когда либо. — Бедолага. — С надменной ухмылкой комментирует Ваня. — И хуй бы с ним, если бы на этом всё и закончилось. Помнишь, ты вызвался груз из Феодосии доставить? — Помню. — Едва ли выплёвывает Хенку в лицо.       Душу бы продал, лишь бы забыть, какой хуйнёй занимался ради того, чтобы с этим мудаком вместе в город уехать. По конвертикам, блять, раскладывал: это на будущую съёмную хату, это на шарагу, если не поступит на бюджет, это на горнолыжку в Сочи, они ведь с детства мечтали. Стоп. Об этом ведь знал лишь он и мужик, на которого он тогда работал… — Он знал. — Продолжает Хенкин. — Чё знал? — Знал, что курьер – ты. И что ты помогаешь отмывать деньги через левые счета. За тобой приставили хвост.       Больше всего в этой жизни Ваня ненавидит вот такие моменты внезапного прозрения. Когда живёшь себе пять лет, уверенный в одном, а тебе в один прекрасный день заявляют, что хуй там, не так всё было. — Он мне фотку показал. Где ты забираешь груз. А потом сказал, либо я тебя из своей жизни вычёркиваю, либо он вычеркнет тебя сам. А потом показал фотку, где ты сидишь в автобусе домой. Они обо всём знали, Кис. — Да у вас вся семья… — Это был ультиматум. — Перебивает Хенк. — Либо я тебя бросаю и уезжаю из города, либо тебя снимают с автобуса и отправляют под следствие. Он дал мне время до выпускного. — А ты, гнида, и рад согласиться! — Кричит он, со злости отпихивая от себя стоящую на столе кружку. Та летит прямиком в Хенка, пока с дребезгом не валится на кухонную плитку. — Нет бы, блять, сделать вид, типа согласен, сказать об этой хуйне, придумать чё! Вы в своей крысиной норе как всегда всё сами порешали! — Чё придумать, Кис? — С примесью какой-то истерики усмехается Хенкин. — Съебаться, нет? Да дохуя чего придумать можно было! — Тебя бы объявили в розыск. Ты понимаешь, что нас накрыли бы на первом вокзале? — А кроме России, типа, других стран не было? Казахстан, блять, Беларусь! Да даже Украина! — А жили бы на что? Доехали бы туда за какой хуй? Плюс мы оба несовершеннолетние, знаешь, сколько взяток пришлось бы дать всем вокруг? — Да у тебя везде, сука, одни проблемы! Проще было хуй забить и пойти рандомной манде присунуть. Сейчас ты от меня чё хочешь, а? — Не присовывал я никому! Кис, мне было семнадцать! Я был ребёнком. Я знал, что тебя это всё не устроит, поэтому специально сделал так, чтобы ты меня возненавидел. — Ну поздравляю, хули! У тебя получилось. — Он пообещал твою неприкосновенность. — Говорит Хенк, тупя взгляд в стол. — Сказал, что ничего тебе не сделает, даже если я уеду. Это был единственный выход, понимаешь? Ты думаешь, мне это далось легко? Вообще нихуя, Вань. Я перестал с ним общаться. Пытался заработать, шерстил все сайты, чтобы узнать, в каких странах нас примут по программам. Я о тебе ни на миг за эти пять лет не забывал! — А с хуя ли ты решил, что мне это надо, а? — Потому что я всё ещё тебя люблю. — Защёлкнись нахуй! — Едва ли не выплёвывает в ответ Ваня. — Спустя пять лет залюбил, или чё? Чё-то раньше срать тебе на эту любовь было! Ты же, уёбище ебаное, ещё хуй пойми сколько мне в уши ссал! Я за грузом в марте ездил, после мамкиной днюхи как раз, а Анжелкина ебливая попойка была в середине апреля. И норм тебе было, я смотрю. Так, «буду трахать его трижды на дню, пока папка трахалку не оторвал», да? — Да потому что я хотел урвать последние недели, прежде чем свою главную ошибку совершить! — Кричит в ответ Хенкин, но в отличие от Вани звучит он так, словно его вот-вот хватит истерика. — Меня трижды трахни, если у тебя этот гештальт не закрыт! — А давай, Хенк, давай! — С истерической усмешкой говорит Кислов, на ватных ногах поднимаясь из-за стола. — Давай, раз ты так по членам соскучился! Пизда твоя давать перестала, да? Бедняжка, я восполню. — Кис… — С тем же ошарашенным лицом смотрит на него Хенк снизу, когда Ваня в два шага огибает стол и нависает над ним сверху. — Давай, расчехляй трубы. — Грубо хватает он Хенкина за ткань толстовки и тянет на себя. Тот послушно поднимается. — Кис, послушай… — Наслушался, блять. — Выплёвывает он, толкая Хенка в живот. — Лучше бы ты всю эту хуйню не высирал. Вообще, нахуй, ко мне не заявлялся!       Ваня знает о том, что такое не давать отсчёт собственным действиям. Знает, потому что не раз испытывал на себе в моменты жесточайших приходов. На трезвую такое с ним впервые. Он одним движением разворачивает будто бы тряпичного Хенка, толкая прямиком на столешницу. Тот стонет от внезапного соприкосновения подбородка с деревом, но даже не сопротивляется.       Ваня не успевает осознать, в какой момент успел стянуть с тела под ним штаны и бельё, а в какой отправил следом своё. В крови бурлит адреналин, отбирая контроль над собственными мыслями и телом. Даже быть брошенным не ощущалось так унизительно, как всё дерьмо, что только что высрал Хенкин. Быть брошенкой, потому что кое-кого надоумил на это отец. Чтобы они всей своей ебучей семейкой сдохли в муках.       Он машинально водит рукой по члену, совершено не ведая, как от такого агрессивного трения у него смог встать. Хенк лежит пластом, трясётся всем телом, но никак иначе на происходящее не реагирует.       Хочется одного: чтобы эта тварь была настолько же униженной, каким был Ваня все эти годы. Хочется, чтобы видел это в кошмарах, вспоминал каждый день, запивал транками и пытался уничтожить себя основательно алкоголем и таблетками. Чтобы никогда, никогда, сука, не смог ощутить себя полноценным вновь. — Папаше своему в красках описывать будешь!       Ваня не церемонится. Входит на сухую одним грубым толчком под пронзительный визг зажатого им Хенка. Член входит с трудом, будто вот-вот сломается. Грубо, узко и неприятно. Он толкается раз за разом, расфокусированным зрением наблюдая, как у Хенка подкашиваются ноги, а сам он хватается побелевшими пальцами за край стола. Физическое удовольствие наступать и не думает, зато ментально Кислов наслаждается звуком врезающихся в чужую кожу яиц. Рвано и резко, в такт болезненным стоном Хенка. — Так и ты, сука, в жизнь мою влез, как в жопу без мыла!       Ощущение реальности осталось где-то за пределами этой комнаты, но он практически уверен, что слышит приглушённые всхлипы снизу. Хенка трясёт так, как ни трясло Ваню ни при каких отходах, но это лишь усиливает желание воплотить задуманное.       Естественная смазка, судя по всему, сделала свою роль, и толкаться раз за разом становится легче. Ваня ускоряется, вцепившись ладонью в чужое плечо. Перед глазами летят искры, а внизу всё сводит от боли.       Он не знает, как при всём раскладе ему удаётся кончить. Он с силой отпихивает Хенка в плечо, за которое всё это время держался, и отходит на шаг, не совсем вменяемым взглядом оценивая картину. Хенк всё так же безвольно лежит на столе, теперь уже всхлипывая отчётливые.       Что-то тянет посмотреть вниз, и в этот самым момент комната делает внезапный кульбит. Ваню клонит в сторону, и он чудом успевает вцепиться в вовремя подвернувшийся холодильник. Член неприятно стянуло от кровавых разводов, размазанных по бёдрам и уже запёкшихся в волосах.       Он инстинктивно хватается за стену, пытаясь по памяти отыскать ванную. Спотыкается о собственные шорты, отшвыривает их на ходу, но кое-как добирается до ванной. С размаху открывает стеклянную дверцу кабинки, что с лязгом врезается в стену, а сам перешагивает порог прям в футболке и включает душ на полную. Холодная вода быстро заземляет, и он принимается судорожно скрести кожу ногтями, будто пытаясь отмыться от произошедшего.       Полотенце трижды валится из рук, прежде чем Ване удаётся кое-как повязать его вокруг пояса. Он, точно так же нашаривая рукой стену, плетётся обратно на кухню, изо всех сил стараясь не рухнуть по пути.       На кухне никого.       Он подходит к злосчастному столу, тут же ощущая что-то липкое под босой ногой. Делает шаг назад, тут же тупя взгляд в пол. На белёсой мраморной плитке в свете комнатной лампы поблескивают разводы спермы, смешанной с кровью. Ему хватило одного взгляда.       Он валится на пол, не нарочно оказываясь ещё ближе к следам произошедшего, и его тут же рвёт на это же место. Руки дрожат, а воздух будто улетучивается из комнаты. Ваня судорожно пытается вдохнуть, кое-как отползая в другой угол комнаты.       Он окидывает взглядом стол.       Его рвёт ещё раз.