эхо минувших дней.

      Протяжное «сука» – первая реакция после того, как он приходит в себя, открывает глаза, и даже может понять, где находится. Источник внезапной боли, разве что, находится не сразу. Понадобилось несколько попыток подняться, прежде чем понять, что обе ноги схватило болезненными судорогами. Он судорожно разминает их пальцами, запоздало сообразив, что попытки пошевелиться стали фатальной ошибкой. Приходится замереть в одной позе, вопить от боли и едва ли не поверить в Бога, лишь бы это всё закончилось поскорее.       Он осматривается, совершенно не помня, как оказался в душе, свёрнутым едва ли не в трое, на мокрой плитке и в довершение голым. Судороги проходят мучительно долго. Он кое-как перекатывается на другой бок, но тут же отползает обратно. Что-то острое впилось в кожу, заставив в очередной раз проскулить от безысходности. Он шарит рукой по плитке, наконец найдя виновника: пустой блистер таблеток. Приходится прищуриться, чтобы хоть по слогам разобрать надпись. Левомепромазин. Это в каком состоянии нужно было быть, чтобы нажраться собственными антидепрессантами?       Находка оказывается не единственной. Вокруг мокро, и если собственную рвоту Ваня опознать ещё может, то в луже под собой уверен не до конца. То ли во вчерашнем беспамятстве ему припадочно понадобилось принять душ, в котором он и свалился, то ли его просто вырубило в луже собственной мочи.       Такого отвращения к себе он ещё никогда не испытывал.       Он выползает из душа на четвереньках, хватается за раковину и кое-как поднимается на ватные ноги. По стенке плетётся до комнаты, стараясь даже не смотреть в сторону злосчастной кухни.       Пластом валится на кровать, и начинает казаться, что она и станет местом его кончины. В груди всё спирает, а дышать снова становится невозможно. Ваня кашляет, отплёвывается куда-то на пол, цепляется руками за шею, по памяти очерчивая пальцами вытатуированные лозы колючих шипов. Они вновь сковали, желая удушить намертво.       Ване мерещатся тени. Длинные, изогнутые и страшные. Бегают по стенам, скачут из угла в угол, пролетая над ним и шепча что-то невнятное.       Он почти успевает поверить в то, что тени вот-вот заберут его с собой.       Мысли в голове – ещё страшнее, чем этот бэдтрип наяву. Воспоминания проносятся в голове пёстрыми картинками, а в ушах неустанно звенят вымученные стоны Хенка. Он помнит кожу. Много обнажённой кожи. Помнит кровь. Тёплую и липкую. От воспоминаний о том, как она смешалась с вязкими каплями спермы, его тошнит вновь.       Картина мира стремительно рассыпается минута за минутой, а у Вани не выходит сопоставить привычный представление о себе с тем, которое прорвалось наружу буквально вчера. Вчера ли? Какой вообще сегодня день?       У Вани Кислова нарушено восприятие многих моральных принципов. Он с детства не верил в «любовь», не признавал правил про то, что к другим нужно относиться так же, как ты хочешь, чтобы относились к тебе, ведь к нему никто никогда не проявлял хорошего отношения. Он никогда не понимал, почему нельзя послать человека нахуй, если он просто ему надоел, или грубо отшить дотошную тёлку, отчаянно пытающуюся добиться его внимания. Почему нельзя ударить, если его задели, и почему нужно думать о чувствах других. Он игнорировал многие вещи, живя лишь принципами «брат за брата» и «око за око». Живя ещё тогда. Во времена, когда он был нормальным.       Ваня всегда знал, почему он плохой человек. Знал, что ненадёжный, знал, что эгоист. Что протянет руку помощи лишь если ему когда-то протянули свою. Что непостоянный, что вспыльчивый, агрессивный, злопамятный. Не отрицал, что нередко пользовался людьми, что забивал на их мнение, преподнося своё собственное.       Он многое знал о себе, многое в себе принял и со многим смирился. Он был уверен во многих вещах, но сейчас уверенность растворяется вместе со всеми ещё оставшимися принципами.       Он был готов принять много нового дерьма в себе, но новое совершенно не укладывается в собственной картине мира. Он понимает это головой, но принять никогда не сможет. Впрочем, вывод всё равно находится на поверхности.       Он насильник.       Вчера он изнасиловал человека.       Вряд ли Боря Хенкин – пример ни в чём невиновного мальчика, но даже со всем дерьмом, что он выдал, он всё ещё был человеком. Хоть и с маленькой буквы. Хоть и достойным мести.       Изнасилование – то, что унижает не жертву, а того, кто до него опустился. Низшая стадия пробитого дна, куда хуже, чем просто сторчаться в своём углу и сгнить заживо.       Кто бы что ни говорил, а в пацанских кругах это всегда было темой щепетильной. Сколько раз они с тем же Хенком и Генкой били рожи парням, что додумались затариться у них таблами, а потом накачивать ими младших девчонок? А если о ком-то и расползались слухи об этом, или связях с малолетними, то его тут же отменяли похлеще, чем «эхо минувших дней» всего пару недель назад.       Даже на зоне, которую все с пеной у рта пророчили Ване с его четырнадцати. Даже там насильники чаще всего не доживают до конца срока. Даже отбитые на голову аморальные убийцы, наркобароны, воры и мошенники никогда не допустили бы в свои круги тех, кто промышлял изнасилованиями. Получается, теперь он хуже их всех вместе взятых?       Дно было пробито не там, где ему пророчили. Ваня отыскал для себя самую глубокую впадину.       Нужно срочно что-то сделать, иначе мысли разорвут его заживо.       Что же в чёрном ящике? По правде, Ване хотелось бы, чтобы в нём оказался он. Но пока есть лишь чёрный пакет, припрятанный за нерабочей в несезон батареей. Чёрный пакет, припасённый на самые чёрные ночи. Ваня и не вспомнит, под каким из приходов написал дилеру с просьбой организовать нехилую граммовую кокаина. Деньги ведь есть, а красиво жить не запретишь. Сейчас он жалеет, что пошёл не по отцовским стопам. Лучше бы сразу хмурого в вену.       Крошки порошка разлетаются по столу, пока Ваня трясущимися пальцами собирает вещество по крупицам, отправляя себе на язык. Дорожка кривая и несуразная, а ему чудом удаётся не закашляться и втянуть её носом, прежде чем крошки разлетятся по всей комнате. Интересно будет однажды рассматривать его каморку в ультрафиолете.       Последнее, что хочет видеть Ваня в своём приходе – обрывки воспоминаний о временах, когда всё было хорошо. Как они курили косяки на пляже, пытаясь справиться с последствиями своей бурной юности, как встречали Мела на выписке с огромным букетом сворованных в частном секторе цветов. Он бы ни за что не вспомнил этого на трезвую. Годы идут, а хуёвые воспоминания лишь копятся. — Тебя нет. — Шепчет Ваня, когда кружащие по комнате тени застывают, обращаясь образом Хенка.       Тот стоит на берегу моря, улыбается грустно и смотрит под ноги. На золотистом песке в закатных лучах бликует алая кровь. — Ты хуже, чем я. — Доносится изо рта псевдо-Хенка. — Тебя нет… — Ничтожество. — Едва успевает разобрать он, прежде чем псевдо-Хенк материализуется перед ним. — Тебя не… — Пытается выкрикнуть Ваня, но чужие руки слишком реалистично давят на горло.       В глазах темнеет, а воздух заканчивается.       Придя в себя вымокшим от холодного пота и с разодранными в кровь руками, Ваня признаёт, что приход оказался сильнее него.

***

      Метро переполнено, и сесть удаётся лишь чудом, отбив место у какой-то бабки. На Ване огромная чёрная толстовка с капюшоном на половину лица, но он уверен, что все знают, кто под ним, и что каждый из них догадывается о его не менее чёрном нутре. Каждый смотрит с отвращением, а близстоящие люди сторонятся, подкоркой ощущая, что рядом отброс. При выходе из вагона захотелось с разбегу броситься с соседней платформы.       Последний раз Ваня был в Черёмушках в тот же день, когда отсюда съезжал. У Свята дома – задолго до этого, но он всё ещё чудом помнит этаж и номер квартиры. Он не знает, что говорить Вознесенскому, но даже не размышляет об этом, нажав на звонок. Свят открывает практически сразу же.       Ваня смотрит исподлобья, но Вознесенскому, судя по всему, хватает лишь одного его вида. Он несильно тянет Ваню за плечо, вынуждая зайти внутрь. Ваня сбрасывает с ног обувь, но не осмеливается пройти дальше. Свят смотрит выжидающе, а Кислов не может понять, видит ли на его лице осуждение с отвращением. — Случилось что-то, или ты просто сорвался? — Всё-таки находится со словами Свят.       Лучше бы сорвался. Отъехал в рехаб или дурку, а лучше бы прямиком в чёрный ящик. — Вань, я не… — Вновь пытается Вознесенский, но Ваня работает на опережение. — Я его изнасиловал.       В квартире повисает гнетущая тишина, но в миг изменившийся взгляд Свята о многом говорит и без слов. — Что? — Приоткрывает рот тот.       Ваня не сможет сказать это дважды. Не на трезвую минимум. Он лишь отчаянно смотрит в ответ. — Как? — Слишком спокойно выдаёт Свят. Настолько спокойно, будто если бы Ваня заявил о том, что кого-то прирезал и кремировал в духовке, тот бы спросил лишь о том, как тело туда уместилось. — На столе. — Пожимает он плечами. — Фу, деталей не надо. — Морщится Вознесенский. — Как… — Тушуется он, видно начиная понимать всю серьёзность. — Как так вышло то?       История обещает быть долгой.

***

      Свят слушает молча. Задаёт наводящие вопросы, но даже не комментирует Ванины ответы. Губы поджимает и смотрит сочувствующее, а Ване лишь тревожнее от того, что на лице Вознесенского не проскользнуло и капли отвращения. Вот-вот должно вылезти, – думает он, – ещё одно слово, одна деталь, и Свят обязательно презрительно скривится и выставит его за дверь. Ему самому от себя противно, что говорить о других? — Соображать я начал уже в ванной, в луже своей же рвоты. — С истерической насмешкой выдаёт Кислов.       Свят вздыхает, но и бровью не ведёт, да и в целом с места не двигается. Всё так же поджимает губы, а взгляд его мечется из стороны в сторону, будто он пытается сопоставить факты и проанализировать услышанное. — Не молчи… — Почти надрывно умоляет Ваня. — Скажи, что я уёбище… Что… — Продолжает он, путаясь в своих же словах. — Хватит. — Перебивает Вознесенский.       Ваня смотрит с немой мольбой во взгляде. Мольбой о какой-то реакции. Будь то плевок в лицо или предложение запереться в комнате с мягкими стенами. Свят же всегда говорит всё, что думает, и его не нужно об этом просить… — Свят… — Если в целом, то пиздец полный. — Наконец выносит вердикт Вознесенский. — Но если учитывать, что и ты не то чтобы очень адекватный, неудивительно даже. — Я человека… — Всхлипывает он, пусть слёз и не чувствует. — Он рассказал тебе то, что перевернуло твоё восприятие ситуации. Твоя психика просто не выдержала. — Нихуя! — Вань, ты серьёзно не заметил, как довёл себя до того, что тебя любые изменения по башке бьют? Ты головой едешь каждый раз, когда что-то идёт не так, как ты привык. — Я не… — Просто признай, что ты выстроил всю свою жизнь вокруг одной «трагедии». — Изображает Свят кавычки. — Будто я этого хотел! — Кричит Кислов, прекрасно понимая, к чему ведёт разговор. — Ты просто проебал момент, когда из этого можно было выбраться.       Ваня утирает большими пальцами первые за этот день слёзы. — Не проеби его снова. — Вздыхает Свят. — Не клейми себя насильником или кем бы то ни было. Дай этой херне переболеть, а потом заставь себя выкарабкаться обратно. Если тогда ты был один, то сейчас мы с пацанами поможем. — Как это, блять, опустить? — Вновь истерически усмехается Ваня. — Мне с этим жить… — Не буду сравнивать то, как досталось тебе, с тем, что там происходит с ним, но признай, что и он ведёт себя как последняя тварь. Он хоть знает, к чему привёл его ахуительный план по твоему спасению? — Нет! — Отрезает Ваня. — Никогда не узнает. Я унесу это за собой в могилу. — У тебя почти получилось.       Он смотрит на Свята исподлобья, но сил злиться на то, что он так просто рассказывает о его сокровенном, уже не осталось. Он сам виноват, что когда-то давно под очередным своим трипом словил истерику и вывалил Вознесенскому всё, что никогда не вываливал никому. Впрочем, выбирать не приходилось. Странная у них дружба какая-то. Передружба. Недодружба. У Вани не было никого, поэтому он доверился подвернувшемся на просторах интернета первому встречному Святу, а у Свята просто синдром спасателя. Святу просто нравится чувствовать себя нужным и значимым. — Прими уже наконец то, что случилось. — Изрекает Вознесенский после их минутной заминки. — Он ведь правда был просто пиздюком, который зассал. Я знаю, сколько он для тебя значил, но сними уже розовые очки. Люди не будут сворачивать горы ради тебя. Они ни для кого их сворачивать не будут. — Я знаю. — Шипит Ваня. — Что дальше? — Помоги мне. — Хорошо. — Без раздумий соглашается Вознесенский. — У нас же с тобой уже было, да? — Вань… — Сделай это жёстко. — Говорит он, не поднимая взгляда от замшевой обивки дивана. — Вань, это… — С силой. — Перебивает Кислов. — Без подготовки, без нихуя. Просто возьми так грубо, насколько сможешь. — Ты, блять, в адеквате? — Свят вскидывается как по щелчку. Даже дышит с особой злостью и взгляда с Вани не сводит, тот каждой клеточкой тела чувствует. — Ты пообещал помочь. — Нет. — Один раз! — Вскидывается следом Кислов. Выпрямляется и до побелевших костяшек сжимает пальцами складки собственной толстовки. — Ты, блять, сам пиздел про то, что пусть переболит! Ну так пускай болит, Свят! — Ты под аффектом. — Спокойно констатирует Вознесенский, будто бы не обращая внимания на то, как колотит Ваню всего в полуметре. — И на отходах. — Ты обещал помочь! — Ваня кричит, слыша, как собственный голос эхом отлетает от стен. — Нахуя советы свои ебучие раздаёшь, раз не можешь одну блядскую просьбу выполнить! — Вот именно, что блядскую! — Срывается следом и Вознесенский, грубо хватая Ваню за плечо. — Ты себя вообще слышишь?! — Это «нет»? — Нет! — Выкрикивает тот, с силой Ваню отталкивая.       Он летит головой в стену, морщится от боли, но сразу же выпрямляется с истерическим смешком. — Да пошёл ты. — Спокойнее говорит он. — Любое уёбище с притона лучше тебя сделает.       Кислов порывается встать, но Свят сразу же хватает его за рукав, толкая обратно на диван. — Ты совсем поехал?! — Кричит тот. — В психушке давно не лечился? Ты так себе помочь хочешь? Тебе жить легче станет, когда какой-то долбоёб порвёт тебе жопу за чекушку? Сам себя не доломал, так спид доломает? — Мне посрать, Свят! — Посрать тоже, знаешь ли, не получится! — Отъебись!       Ваня выдёргивает руку из чужой хватки и несётся прочь из комнаты, сбивая на пути все углы и спотыкаясь о разбросанные кроссовки. Свят, ожидаемо, догоняет со скоростью света, вновь хватает за ебучую толстовку и с силой разворачивает к себе. Удар в челюсть прилетает слишком неожиданно и быстро, настолько, что Ваня осознаёт всё уже со стоном оседая на пол и пересчитывая языком зубы. Опомниться в очередной раз не получается. Вознесенский бьёт с локтя по спине. — До чего ты опустился. — Сухо комментирует тот.       Ваня пытается ответить, но захлёбывается собственной кровавой слюной. Он порывается встать, но Свят подбивает под щиколотки, вновь заваливая его на пол.       Ситуация ускользает из-под контроля. Он чувствует лишь металлический привкус во рту и шершавость пыльного ламината, когда его лицом вниз тащат за ноги.       Он несколько раз проезжается по полу носом и подбородком, а ещё, кажется, параллельно отмывает его собственными слезами. Ваня не знает, из-за чего он плачет. Обиды на Свята? На Хенка? Ни жизнь? На себя? Точно на себя. За то, что превратился в это.       Все ведь так любят шутить про пубертат, переходный возраст. Ваня часто вспоминает себя в шестнадцать. Весь из себя, гордый и независимый. Море по колено, за словом в карман не полезет и никто ему не указ. А что сейчас? Отброс общества, делающий вид, что достоин большего. Насильник. Псих. Наркоман. Отброс, которого волокут по полу, а затем поднимают за шкирку и швыряют лицом в кровать. — Я никогда тебе этого не прощу. — Едва ли не шипит Свят под самое ухо, пока грубо стягивает с Вани джинсы.       Он не возникает, когда ему подгибают колени, давят на шею и заставляют выпятить таз. Не возникает, когда с него стягивают трусы и грубо хватаются ладонью за ягодицу. Не возникает, когда Свят копошится сзади, видимо корячась над тем, чтобы у него вообще встал в этой ебаной ситуации. Не возникает, когда в него входят резким толчком.       Ваня кричит в голос, хватается холодными ладонями за ворсистый плед на кровати, шипит от боли и изо всех сил стискивает зубы. Свят делает всё, как он и просил. Грубо, насильно, без подготовки и прелюдии.       Внутри всё печёт и горит, словно его раз за разом режут наживую. Живот режет и сверху, и снизу, и он каждый раз проезжается лицом по дебильному пледу. По бёдрам стекает что-то горячее и вязкое, и Ване едва удаётся одолеть рвотный позыв, как только он вспоминает такую же картину.       Ощущения пространства и времени исчезли, словно их никогда и не было, но он готов поклясться, что слышал тихие всхлипы сзади.       Они плакали в унисон.