эхо минувших дней.

      В приёмном отделении тихо и безлюдно. Лишь санитарки снуют туда-сюда с вёдрами и швабрами, а медсёстры тихо переговариваются в коридорах. Всё стерильно-белое и вылизанное, отделанное дешёвым пластиком, но выглядит вполне себе свежим. Ваня вспоминает свою больницу с облезлыми стенами, вкраплениями линолеума на оголённом бетонном полу, устрашающим нерабочим лифтом и торчащими проводами около пыльных лампочек на потолке. Там всё выглядело так, словно раз уж не добила тебя болезнь, то добьёт доисторическое оборудование городской больнички вместо со старыми врачихами, которым уже давно пора уйти на пенсию.       В Москве же уровень другой. Показательно-современный, хоть и выполненный из говна и палок. Но лежать здесь с вывихнутой шеей было бы куда приятнее, чем где-нибудь в Коктебеле.       Ваня плохо помнит, как здесь оказался. Гена забил тревогу первым, зачем-то утащив за собой и его. По Ваниному организму всё ещё гуляют спиды, и он не до конца может понять, что вокруг происходит. Вначале ему было весело, а сейчас должно быть грустно? Его напичкали этим дерьмом, чтобы сидеть и скорбеть? — Хули мы тут делаем? — Гнусаво говорит он, невольно растягивая слоги. Поддерживать видимость трезвости сегодня получается отнюдь плохо. Одно радует – Кирилл так и не успел его отчитать, а к следующей встрече и подавно про это забудет. — Бро, без обид, но мутки мутками, а я своих друзей хоронить не хочу. — С заметным раздражением выдаёт Зуев. — Пусть уже и бывших. — Когда в петлю лезут – на то и расчёт. — Усмехается Кислов. Это было ошибкой. — Смешно тебе?! — Его внезапно хватают за грудки, с такой силой, что Ваня против воли отрывается от стула. — Мозг от дури разлагаться начал, или ты просто на весь мир обижен?       Его с силой толкают обратно, и Ваня слишком громко стонет, когда задница снова соприкасается с сидушкой. До сегодняшнего дня, пока его насильно не подняли с кровати, он и не знал, что ходить будет настолько больно. Про то, как больно сидеть, до этого момента он предпочитал не думать. И откуда в одной ничтожной низкорослой девке столько силы? — Что он тебе сделал такого, чтобы ему смерти желать?! — Продолжает распинаться та. — Я не желаю ему смерти. — Признаётся Ваня. — Я желаю ему жить и страдать.       Девчонка тут же вскакивает вновь, но Гена поспевает вовремя, хватая её за запястье и усаживая обратно на стул. — Хорош, он правда вмазанный. — Говорит он. — Но вбей себе в голову, что до выкидонов Хенка ему не нужно было нюхать дороги ради того, чтобы встать с кровати. — До выкидонов Кислова Боре тоже не нужно было в петлю лезть! — Мы здесь собрались хуями меряться, или у нас там человек за стенкой всё-таки при смерти? — Ставит в этом точку Гена. — Он стабилен. — Почти шепотом говорит девчонка. — Тогда нахер мы тут? — Вклинивается Кислов.       Гена с этой телкой практически синхронно на него оборачиваются, а Ваня, словно прорезавшимся широкоформатным зрением видит их недовольные взгляды одновременно. — Решила, что ты должен знать. — Осведомляется девка. — Можешь меня нахуй послать, но именно ты должен быть первым, кого он увидит, когда проснётся и осознает, что не подох. — Иди нахуй. — Цыкнув, говорит Ваня, дабы не рушить чужих надежд. — Что тогда произошло? — Не унимается та. — Я ебу? — Он отвечает слишком громко для пустого холла больницы. — Меня там не было. — Ума не приложу, ради чего он твои закидоны терпит. — Задаёт она будто риторический вопрос. — Когда вы виделись в последний раз. И не надо доказывать мне, что ты не знаешь, и ты ни при чём.       Вещества всегда были способны сделать с ним мыслимое и немыслимое, но сейчас Ваня впервые так ясно ощущает момент, когда приход начал уступать место трезвости. Былая лёгкость исчезла, будто её и не было, а в голове вновь всплыла картинка, которую он так не хотел вспоминать. Стол, кухня, кровь…       «Я его изнасиловал».       Мурашки пробегают с головы до ног, а Ваня слишком заметно дёргается. В голове наконец складывается вполне очевидный для трезвого ума пазл. Он довёл человека до самоубийства. — Тебя ебать не должно. — Выдаёт он единственное, на что способен сейчас, пока изнутри разрывает целый тайфун воспоминаний и мыслей. — У меня, блять, близкий человек умирает, причём не без твоей помощи, а меня ебать не должно? — Чуть ли не шипит девчонка. — В тебе хоть капля человечности осталась, нет? — А ты вообще ему кто? — Внезапно вклинивается в разговор Гена. — Подруга? — Хмурится тёлка. — С друзьями не ебутся. — Продолжает Зуев. — Не спорю. — Просто подруга? Так Хенк стопроцентный пидор? — Он однолюб. — С невесёлой насмешкой выдаёт она. — Ты, типа, в курсе? — Пытается осторожно выведать Гена, что довольно глупо звучит в контексте этого всего пиздеца. — Ну, всего. — Что они встречались? Не по приколу же с ним за вашим конченным Кисловым бегаю. — А как там тебя, кстати? — Яна. — И откуда такая Яна взялась?       Ваня слушает, практически даже внимательно. Трудно было бы вообще не услышать. Силы постепенно угасают, настолько, что становится трудно даже держать голову, поэтому он облокачивается на стену, занимаясь единственным, чем позволяет текущее состояние: созерцанием потолка. — В общаге познакомились. Когда он нажрался и словил белку, а потом оплакивал "бывшую". Я, конечно, быстро просекла, что дело не в тёлке. — Показательно поворачивается она к Ване. — Или ты единственный пострадавший, по-твоему? — Дорогая Яна, — с акцентом на её имя говорит Кислов, с трудом усаживаясь на стуле ровно, — если ты дохуя чего знаешь, то пойми, блять, одну ма-а-аленькую штуку, — тянет он, — не я эту хуйню начал. Пять ёбаных лет прошло! Мне ждать надо было, пока у него извилины в башке соединятся, или чё? Вы меня за какую шваль держите? Хочу – кину, захочу – подберу! — Да не хотел он тебя кидать! — Так, стоп, — вклинивается Гена, — я тут некоторые факты не могу сопоставить. Кто кого кидать не хотел? — Так Хенкин у нас же белый и пушистый! — Разводит руками он. — Ему папочка ультиматум поставил, а я, – тварь последняя, – не хочу спустя пять лет с разбегу на член ему запрыгнуть, ведь он дохуя чего осознал, извилины в башке соединились! — А чё, лучше было отъехать и всю камеру обслуживать? — Язвит в ответ Яна. — Он тебя из-за Костика кинул, что ли? — Быстро сопоставляет услышанное Гена.       Давно Ваня не слышал это прозвище из уст Гены и не слышал бы ещё столько же. Ни про старшего, ни про младшего. — Да мне посрать уже! — Он сам не знает, врёт или нет. Новые факты перевернули привычную картину мира, но совсем в иную сторону от той, чтобы Хенкина понять и простить. Скорее в обратную: былая злость подкрепилась новыми основаниями и фактами. — А песенка твоя коронная не про него спета? — Надменно ухмыляется Яна. — Песенка, моя, блять, коронная, написана на тихом часе в дурке! — Весь разговор выматывает и без того помятого Ваню настолько, что у него не остаётся сил фильтровать то, что он выдаёт. — По совету врача, в перерыве пока меня колёсами не пичкали! И угадай, благодаря кому я там оказался! Так что, будь добра, сходи нахуй и отъебись от меня. — Вот-вот, — и глазом от его тирады не моргнув, говорит девчонка. — Оба на больничных койках валяетесь вместо того, чтобы хоть раз поговорить нормально. И не пизди мне, что тебе всё равно.       Все затыкаются, и это, пожалуй, радует даже больше, чем сегодняшняя награда. Эта тёлка будто долбится в уши вместе с Хенком. Ваня уже не знает, на каком языке ему нужно повторить, чтобы эти двое от него отстали. Ни драки, ни что похуже помочь не смогли.       С другой стороны, ситуация его не на шутку пугает. В голове всё плывёт от смеси стресса и отходов, но не нужно семи пядей во лбу, чтобы осознать, что виной всему – его поступок. Тот блядский миг, когда его агрессия зашла дальше, чем уже привычное рукоприкладство. Помимо этого, его сжирает изнутри кое-что ещё. Хенк вновь решил его кинуть, оставив расхлебывать всё дерьмо одному.       Он не знает и сам, как бы отреагировал, сообщи бы кто-нибудь ему о смерти Бори Хенкина. Ваня уверен, что не проронил бы и слезинки, но этот осадок навсегда остался бы вместе с ним. Осознание, что человек, однажды ставший ему всем, и однажды уничтоживший его до основания, просто наложил руки и съебнул из жизни восвояси. Ёбаный трус. Не смог пережить одно, пусть и омерзительное, унижение, а Ваня униженным живёт уже много лет. Ваня до сих пор считает себя ничтожеством, не стоящим и гроша, потому что так однажды сказал Боря Хенкин.       Такой лёгкий способ решения проблем, когда ты натворил хуйни – просто покончить со всем сразу. Как смертная казнь слишком простое наказание для убийц и маньяков. Один выстрел и никаких мучений. Так и Боря Хенкин: испортил чужую жизнь, растоптал в Ване всё человеческое и дал по съебам, чтобы самому, бедняге, не мучиться.       Ваня откачал бы его сам, вырыл бы из свежей земли, лишь бы он жил и страдал, ни на секунду об этом ни забывая. Чтобы образ Вани ходил за ним по пятам, преследовал наяву и в кошмарах. Чтобы зуб за зуб и око за око. Чтобы знал, каково это, существовать с крестом на собственной жизни. Катиться в пропасть год за годом, зная, что уже никогда не выкарабкаешься обратно.       Из мыслей выдёргивает неожиданный хлопок двери и резко вскочившая со стула Яна. Ваня поднимает взгляд на дверь палаты, и не сразу понимает, что в неё просто кто-то вошёл, а не вышел. — А кто его нашёл? — Неловко подаёт голос Гена. — Я. — Почти шепотом отвечает Яна. — Там ситуация была тупая. Я, ну… — Неловко запинается она. — В массажке работаю. Ну, с услугами, но не теми, о которых вы подумали. И до меня начал домогаться клиент. Его оттащили, но я всё равно сказала, что пойду писать заяву. Меня конечно же уволили, услуги-то у них нелегальные. Я пошла домой, хотела Боре пожаловаться, а он… — С надрывным смешком всхлипывает она. — Ну, ну, всё обошлось. — Кладёт ей руку на плечо Гена. — Я в судьбу не верю, но тут ахуеть, какое совпадение. Ты только представь, что если бы ты отработала смену? Пиздец полный, но тут и порадоваться можно. Мой батя бы сказал, что Бог отвёл. — Батю твоего не отвёл чё-то. — Зачем-то цедит Ваня, хоть и знает последующую реакцию Гены. — Батя твой, разве что, не прогнулся, даже когда его два амбала забивали. Не то что некоторые.       Гена с Яной вскидываются практически синхронно, упираясь в Ваню двумя озлобленными искры взглядами. Уже собираются что-то выдать, как вдруг дверь открывается снова. Пожалуй, мужик в белом халате – единственная причина, по которой Кислову только что не выбили зубы сразу с двух кулаков и сторон. — Пациент стабилен, в сознании, но посещения только после выписки. Правда, после реанимации с травматологией его переведут в психиатрию. — Пожалуйста… — Начинает было Яна, но Ваня пропускает её умоляющую тираду мимо ушей.       Он поднимает валяющийся под ногами рюкзак и достаёт бумажник, наугад вытаскивая купюры. Поднимается со стула и суёт в кармашек на форме врача, огибает его и, как ни в чём ни бывало, проскальзывает в палату.

***

      Внутри темно и слишком прохладно для конца лета. Шторы плотно задёрнуты, пропуская в палату минимальную часть дневного света. Стерильно так, всё ещё на уровень выше всех больниц, в которых Ване довелось побывать.       Аппараты тоже какие-то слишком современные. Не ржавые, не облезшие. Хенк на больничной койке выглядит практически белым, сливаясь своей бледностью с таким же белым одеялом. Хрен узнаешь, если эти черты не высечены у тебя на подкорке.       Он лежит ровно, с руками по швам, в огромном воротнике вокруг шеи, и с виду даже не скажешь, дышит ли он вообще. Непонятно, то ли совсем медленно вздымается его грудь, то ли у Вани просто рябит в глазах. Жутковато чуть-чуть, но за годы скитаний по больничным палатам Кислов успел повидать достаточно.       Он подходит ближе, слишком громко шаркая своими неудобными лоферами, надетыми ещё до премии. Ваня только сейчас осознаёт, насколько несуразно смотрится в своём костюме в городской больнице. Словно решил приодеться на случай, если Хенка вдруг не откачают. В таком и на премию, и на похороны.       Хенкин морщится на его шорохи, и Ваня наконец убеждается, что тот всё ещё жив. Раздупляет свои глазёнки и медленно моргает, видать, ещё не придя в себя полностью. Впрочем, Кислов никуда не торопится. — Кис? — Раздаётся отвратительно шипяще и слишком низко, словно скрежет металлом по металлу. Голос нормального человека априори не может так звучать. — Чё, не вышло? — Бросает в ответ Ваня, и только после этого, кажется, Хенкин приходит в себя окончательно.       Приподнимает голову, морщится от этого действия и падает обратно на подушку, нарушая относительную тишину своим тяжёлым дыханием. — Это не ты. — Снова хрипит Хенк, а Ваня недовольно хмурится. — А кто, блять?       Он подходит ближе, на случай, если в своём полубреду Хенкин воспринимает его за кого-то иного. Он ведь и въебать может, если хоть на миг заподозрит, что тот представляет вместо него ебучую Яну, или, не дай бог, собственного папашу. Тогда и добить бедолагу будет не грех. — Не из-за тебя. — С явным усилием извергает из себя слова Хенк. — Заебись. — Это мой проёб. — С каждой его фразой Кислов думает, что не прочь бы его заткнуть, пока этот омерзительный голос ещё не начал являться ему в кошмарах. — Всё это. С сам… — Закашливается он. — Самого начала. — Сам догадался, или так, смерть с косой нашептала? Может, ещё и жизнь перед глазами пронеслась? — Про… неслась, — вновь закашливается Хенкин, — как мы с тобой… — Даже знать не хочу. — Перебивает его Ваня. — Без тебя всё это бессмысленно. — Какое же ты уёбище. — Отрезает Кислов. — Переосмыслил всё, да? Прощения просил, понял, где проебался. Чтобы что, нахуй? Какое прощение, если ты в очередной раз выдал базу? Тебе же посрать на всех, кроме себя любимого. Проще меня хуями обложить и кидануть, так ведь лучше, так ведь проблемы решатся. А теперь, получается, лучше сдохнуть? Давай, Ванечка, я же тебе поднасрал маловато, теперь сдохну вдобавок, чтобы это всю жизнь на твоей совести было. Не замочил никого шесть лет назад, так исправим, да? — Нет! — Пытается выкрикнуть Хенкин, но вместо этого срывается на хриплый писк. — Это не ты… — Ты хотел говорить, так слушай внимательно! — Кричит уже Ваня. — Ты хоть раз, хоть один ёбаный раз подумал, каково было мне?! Всё что ты умеешь – бегать от проблем, насрав на всех вокруг. Сам, блять, решаешь, кому и как будет лучше, и срать ты хотел на последствия. — А какой смысл, если ты меня нена… — Его голос вновь сходит до хрипа. — …видишь? — А смысл в том, что живи, сука, и страдай. — Не хочу… Без тебя… — Ещё бы ты хотел, страдать-то тут лишь я должен. У Бори Хенкина ведь всё просто! Захотел – съебался, захотел – сдох. — Я не буду… Больше. — А хули «не буду»? Ты же так хотел!       Кислов подходит вплотную к койке, нависая сверху над Хенкиным, который на это действие лишь приподнимает голову выше, словно силясь Ваню рассмотреть. Вблизи картина кажется ещё более отвратительной: болезненно бледный Хенк, с чернющими синяками под глазами и лопнувшими капиллярами в белках глаз. — Чё, все позвонки повылетали, или осталось чуть-чуть? — Цедит Кислов, хватаясь за нацепленный вокруг чужой шеи воротник. Расстегивает липучки, с силой выдёргивая тот из-под Хенка. — Без мыла вешался, да? — Кивает он на корку запёкшейся крови вокруг шеи, хоть и понимает, что Хенкин явно не смог бы её рассмотреть.       Он проводит рукой по борозде на чужой шее, вокруг которой налилась уродливая сине-жёлтая гематома. Хенк на это действие будто вскидывается, сразу же несильно цепляясь за предплечье Вани ладонью. — Прости… — Хрипит Хенкин. — А, — усмехается Кислов, очерчивая отметину большим пальцем, — не получилось – то прости, а если бы сдох, то уже похуй, да? — Я не… — Не успевает закончить он. — Ты хотел. — Констатирует Ваня. — Вон, как хотел. Минуты с три побрыкаться успел, да? Жаль, узлы вязать только вокруг моих рук научился, бедолага.       У Хенка – ошалевшие глаза, два почерневших колодца, что поглотили бы Ваню заживо, был бы только шанс. Но вместе с этим отчётливо прослеживается и страх. Кажется, Хенк и сам не уверен, способен ли Ваня его здесь добить. Странно, что после последней их встречи Хенк всё равно сомневается. — Так может помочь тебе, мастер класс провести? — Говорит Кислов, чуть надавливая на его шею. — Так же будет лучше, нет? — Кис…       Чёртово прозвище в очередной раз срабатывает триггером, и Ваня давит сильнее, а краткий писк Хенка лишь усиливает наваждение. Он забирается на кровать, не разжимая ладони, и перекидывает ногу через полуживое тело, словно оседлав сверху. Он помогает себе второй рукой, обхватывая Хенка за шею полностью. Сжимает обеими руками, умудряясь заметить даже то, как расширяются его глаза, и в миг краснеет ранее мертвенно бледное лицо. — Ты же так хотел, да?       Хенк тянется руками к его ладоням, несильно сжимая, и безуспешно пытается прокашляться: Ваня перекрыл ему поток воздуха, поэтому всё, что остаётся Хенку – безуспешно дёргаться в удушающих конвульсиях. Хенкин тянет ладони выше, и Ваня всё ждёт, когда тот усилит хватку и сбросит с себя его руки, но тот неожиданно гладит его ладоням, грустно улыбаясь со скопившимися в уголках глаз слезами. Кислов одёргивает руки, словно их ошпарило кипятком. — Чё, больно? — Выплёвывает он.       Хенк закашливается и обессилено кивает. — Адреналин подскакивает, голова кружится, сознание плывёт, зрение пропадает, да? — Да. — Ещё омерзительнее хрипит Хенкин. — А потом лёгкие будто не раскрываются, глотать невозможно, и кости будто в горло впиваются, да? И каждое произнесённое слово душит. — Почему ты… — Вновь не успевает договорить Хенк.       Ваня грубо хватается за его ладонь, укладывая её в удушающем захвате вокруг собственной шеи. Позволяет Хенку слабо сжать её пальцами, почти невесомо очертить большим контур въевшихся в кожу вытатуированных колючих шипов.       Он никогда не сможет забыть, как округлились глаза Хенка, как только его настигло осознание. Он вдыхает судорожно, настолько, что Ваня сверху даже пошатывается. Дрожащей рукой водит по контуру пятилетней тату, с ювелирной точностью определив местоположение широкой линии шрама.       Хенк открывает рот, тут же закрывая его обратно, как выброшенная на берег рыба и, видно, пытается что-то сказать, но то ли не находит слов, то ли просто не может выговорить из-за боли. — Это… — Всё-таки выдаёт он своим скрежетом. — Я? — У меня не вышло, — шипит Ваня, склонившись к чужому лицу, — и у тебя не выйдет.       Он видит, что Хенкин всё-равно порывается ему что-то сказать, поэтому действует на опережение. — Теперь эта хуйня с тобой навсегда. — Усмехается он. — И нихуя ты от этой петли не избавишься. Она будет душить тебя каждый ёбаный раз, каждый блядский день напоминать о себе, и ты каждую ночь будешь думать о том, а что, если бы вышло. И когда ты принудительно окажешься в психушке из-за этого, не забывай, с чего это пошло. Не с ебучего табурета и верёвки для трусов с балкона, а пять ёбаных лет назад. Из-за того, что ты, тварь, один раз просто сбежал. Око за око, Борь.       Он упивается от вида слёз, стекающих по чужим щекам, по задушенным всхлипам, которые пытаются прорваться из Хенка наружу. Упивается тем, как дрожит его тело под Ваниным, и тем ужасом, что застыл в покрасневших глазах напротив.       Хенкин, очевидно, больше ничего не может выдать, лёжа пластом на койке и придавленный Ваней сверху. То ли задыхается собственными соплями, то ли пытается побороть рвотный позыв, но Ване эта истерика доставляет куда большую эйфорию, чем любой стаф, что он пихал в себя раньше.       Длится это, к сожалению, недолго. Ровно до момента, пока он не чувствует чужую шершавую ладонь, гладящую его собственную. Он заторможенно наблюдает за этим долгую секунду, всего за мгновение вновь оказавшись где-то в душном классе в середине сентября, соприкасаясь мизинцами с Хенком под партой. — Вань... — Вырывает его из оцепенения звучание собственного имени.       Ваня одёргивает руку слишком резко. До скрипа плечевого сустава и болезненного растяжения. Вскакивает с Хенка на негнущихся ногах и убирается прочь из палаты, ощущая спиной взгляд чужих заплаканных глаз.