эхо минувших дней.

      Осень в Москве наступает совсем не так, как на родном полуострове, и Ваня каждый раз удивляется, будто впервые. Здесь первые дожди с запахом увядающих листьев и влажной земли настигает уже в первые недели сентября. Солнце всё чаще прячется за облаками, день за днём стирая очертания недавнего лета. Дома теперь прохладнее, и даже солнце парит в окно не так, как всего месяц назад.       Ему впервые кажется, что смена сезона вовсе не знаменует собой тоску и апатию. Прохладный осенний воздух словно позволяет наконец вдохнуть полной грудью, плотная толстовка сидит уютнее, а тело кажется таким лёгким, будто он вот-вот готов обойти всю столицу пешком.       Он наконец готов признать: ему полегчало. Он вновь ощущает в себе ту крошечную крупицу уверенности, что в жизни ещё осталось, что терять, и к чему стремиться. Он живой несмотря на все моменты, когда был на грани, он стоит на своих двоих и ясно мыслит, и этого сполна хватает. Закаты вновь яркие, еда снова вкусная, город опять удивляет каждой своей улицей, а выходы в социум перестали быть в тягость. Трагедия, что колючими лозами сделала его своим заложником, наконец ослабила хватку, а ему хватило сил разорвать путы.       Ваня не знает, что именно стало толчком перемен. То ли успехи в карьере, то ли старательно вытаскивающие его из ямы пацаны, то ли банальное чувство отмщения. Он больше склоняется к последнему. Маховик возмездия наконец нашёл свою цель. Он не один с послужным списком диагнозов в медицинской карточке, не один с зудящими шрамами, и не один, чью жизнь перекрутила одна несчастная подростковая драма.       Впервые заметив в себе эти перемены, он понимает одно. Вот он – момент истины. Время пришло. — Когда, говоришь, твой отчётник? — Перебивает он Кирилла, который уже с минут десять распинается перед ними, объясняя план работы на следующие месяцы. — Мой отчётник?! — Возмущается тот. — Наш, блять, отчётник! Ты меня каким местом слушал вообще? Восемнадцатого октября. Тридцатого премия, если вдруг кто-то ещё забыл. — Я сделаю третий. — Отрезает Кислов. — Кого третий? — Вклинивается сидящий на диване с ноутбуком Денис. — Альбом. — Последний из так называемой трилогии? — Наконец догоняет ход его мыслей Кирилл. — Да, который про «грани грядущего». — Хуйня, Вань. — Дима, сидящий рядом, недоверчиво хмурится. — У нас, считай, месяц. Не успеем никак. Лучше уже к годовщине. — Да не, неплохая идея. — Вновь подаёт голос Денис, показательно захлопнув ноутюук. — Наработки же есть? — Ну… — Тянет Кислов. — Тогда да, хуёвая. — У нас есть столетние наработки ещё для «гравитации». — Вспоминает Кирилл. — Мы их не дропнем уже никогда, а тексты там неплохие. Я уже давно думал «эмд» в дар отдать. — Давай совместку из них сделаем? — Не успев даже обдумать мысль, выдаёт Ваня. — Вы же всё равно хотели собрать состав и выступить в честь десятилетия группы. Прикинь, как залетит? — А то, что «гравитация» другому лейблу принадлежит, в расчёт не берём, да? — Вновь принимается спорить Денис. — Это придётся собирать бумажки. — Один хрен их собирать придётся, если мы будем выступать. — Отвечает ему Кирилл. — Возьму на заметку, но пока давай с основным решим. Ты уверен, что в такие сжатые сроки целый альбом напишешь? — Ну, попытаюсь как минимум. — Пожимает плечами Кислов. — Я тебе к зарплате накину, если уложишься. — Базара ноль, будет вам альбом. — Хлопает в ладоши он. — Э. — Раздаётся сбоку недовольный возглас Вознесенского. — Я, может, тоже так хочу. — Да хоть все вчетвером пишите. — Отмахивается от них Боженов.

***

      Восемнадцатое октября – плановый отчётный концерт «EchoMusic», который Кирилл планировал провернуть уже очень давно. У них совсем молодой лейбл, который только недавно переехал из крошечного обшарпанного помещения в новый офис в самом сердце Москвы. По факту, имя для «EchoMusic» сделала именно их группа и былая слава «гравитации звука», чьи бывшие участники как раз и создали компанию. За последний год он успел вырасти из ноунейма до агентства, с которым мечтают работать множество начинающих и уже состоявшихся артистов. Это будет первый раз, когда они все вместе соберутся на одной сцене.       Ещё и Кирилл с Денисом решили разнообразить это мероприятие небольшим выступлением давно распавшейся «гравитации», что сразу же подогрело интерес давних фанатов. Они с пацанами и сами заявили, что станут в первый ряд, и никто их оттуда не выгонит.       Но главное – то, что сейчас самое время выпустить новый альбом.       Именно этим он и занимается изо дня в день. Перебирает темы, которые подойдут его контексту, собирается с пацанами то у себя дома, то у Свята, чтобы всем вместе обсудить, как именно будет звучать альбом.       То, о чём Ваня хочет написать больше всего – депрессия, о которой он писал из альбома в альбом. Но в этот раз суть трека будет иной: не о том, как его душит болезнь, а про путь к исцелению, в который он практически верит. Написать этот трек получается проще всего, да и название само приходит на ум. «Тени».       Название второму треку кажется ещё более сложной дилеммой, чем написание самого текста. Песни, в которых так или иначе присутствовал образ Бори Хенкина, он писал на протяжении всей своей короткой карьеры. Но так не может быть всегда. Завершается трилогия альбомов, а значит, и у песен про давнюю испепеляющую любовь должно быть своё логическое завершение. Он в последний раз споёт про этого человека. Споёт о том, что отпускает его образ раз и навсегда.       Темы для остальных треков приходится долго обсуждать с пацанами. Свят топит за то, что пора бы уже отойти от темы самокопания и наркотиков, а Гена с Димой упорно доказывают, что именно это сейчас и залетает в чарты. Не про любовь же петь, в конце-то концов?       Идея связать в одном тексте ностальгию и надежды на будущее пришла именно Вознесенскому, и они несколько суток подряд, даже не уходя на ночь из дома Свята, в четыре пары рук сочиняли песню. Это будет первым треком, который они написали все вчетвером. — Я знаю, что точно должно залететь. — Говорит Ваня в четвертом часу утра, развалившись на слишком тесном для четверых диване. — Умоляю, завали. — Скулит Дима откуда-то справа. — Мы и так альбом весь день дрочили, давайте хотя бы поспим разок за сутки? — И откуда в тебе столько энергии? — Поддакивает Вознесенский. — У тебя точно не маниакальная фаза? — У меня же не биполярка. — Смеётся Кислов, закидывая на Свята ноги. — Сомнительное утверждение. — Отзывается со стула не менее вымотанный Гена. — Я подумал, типа, — всё равно продолжает Ваня, — Свят же тоже петь умеет. — В отличие от тебя. — Прыскает Вознесенский, из-за чего и остальные заливаются хохотом. — Хотел сказать, как ахуенно было бы замутить совместку, но пошёл ты нахуй. — Фыркает он и показательно убирает ноги с чужих коленок. — Уж лучше нахуй. — Да не, норм тема. — Неожиданно соглашается Дима. — Ваши фанатки обоссутся. — Заткнитесь и спите. — Отрезает Свят. — Ну чё ты выёбываешься? — Не унимается Ваня, вновь нашаривая ногой тушу Вознесенского. Пинает его то ли в бедро, то ли в задницу, пока тот не начинает больно щипать в ответ. — Завтра поговорим. — Они точно не мутят у нас за спиной? — Ржёт Дима, обращаясь явно к Гене. — Да у Свята, вроде, норм вкус. — Отзывается тот.       Подушка прилетает в Гену ровно через секунду.

***

      Запись треков – порой ещё большая нервотрёпка, чем их написание. Недовольный Денис, то и дело поправляющий Ваню. Объясняет ещё, сука, так, будто Ваня что-то смыслит во всех этих тональностях и нотах. Денис, конечно, объяснял ещё с года два назад, но Кислов по-прежнему понимает лишь на уровне «тут пой ниже, а тут выше». Ещё и пацаны, галдящие что-то про мотив, и то, как по их мнению звучать будет лучше. И им всем абсолютно плевать, что мнение у них троих никогда не сходится. У него немеют десна и дерёт горло, но хрена с два он выйдет из комнаты пыток звукозаписи до тех пор, пока результатом не будут довольны хотя бы Кирилл с Денисом.       Сегодня они работают над первым треком, но даже это можно назвать успехом. Ваня в целом ощущает себя героем, стоит ему только встать с кровати и взяться за ум.       Первый трек с горем пополам записан, сведение остаётся за лейблом, а значит, работа окончена до завтра, когда они вновь соберутся здесь с утра пораньше и несколько часов будут спорить о том, как сделать лучше, и кто из них лажает больше остальных. — Короче, предлагаю отметить. — Говорит Свят, носящийся по офису в поисках своих оставленных на каждой поверхности вещей. — А у кого моя зарядка? — Чё отметить? — Бубнит Ваня. — Ты меня сколько раз за сегодня обосрал? — Потому что нормально работать надо, а не обижаться на критику, как ребёнок в пубертате. — «Всё хуйня» – это не критика, знаешь ли. — Хорош собачиться, давайте лучше калик и по настойке. — Устало зевает Дима, вытаскивая из-под подушки дивана потерянную зарядку Вознесенского. — Без меня сегодня. — Заявляет Гена, который все двадцать минут ожидания Свята ни на минуту не отрывался от телефона.       Зуев сидит практически вплотную к Ване, а тот с каким-то детским интересом подглядывает в чужой экран. Телефон, как назло, оказывается выключенным. — Предатель ты, Гендосина. — Строит обиду Дима. — От коллектива отбиваешься.       Телефон Гены кратко вибрирует, но его хозяин не обращает и малейшего внимания, препираясь с Димой. Зато внимание обращает Ваня. Яна Рязанцева: давай тогда через час у входа (17:21)       Фотография рыжей телки с короткими волосами на аватарке отправителя может говорить только об одном. — Слышь, — зовёт он Гену, из-за чего они с Димой резко умолкают, — а ты ничего рассказать мне не хочешь?

***

      На улице серо и прохладно из-за недавно прошедшего дождя, которого в суматохе работы никто не заметил. Приятно пахнет мокрым асфальтом, но и пробирает холодом до дрожи, настолько, что Ваня едва ли не с головой кутается в зипку, которую чудом не забыл в студии.       Гена напротив выглядит вполне себе непринуждённо. Закуривает сигарету и таращится куда-то вдаль, будто впервые увидел центр Москвы в хуёвую погоду. — Ну? — Напоминает о себе Ваня. — Гну, блять. — Раздражённо выплёвывает Зуев. — Начальником моим себя возомнил, или что за претензии? — За тёлкой Хенкина решил приударить, или чё? — Не тёлка она ему. Да и с хера ли ты её вообще «тёлкой» называешь? — Лезет куда не надо. — Припоминает её рожу Кислов. — И как давно ты её клеишь? — Вань, ты совсем долбоёб? — Гена, кажется, с каждой минутой раздражается всё больше и больше, и что-то подсказывает, что на нейтральной ноте они этот диалог не закончат. — По-твоему, у нас вообще никаких проблем нет? Мой друг, — внезапно осекается Зуев, — наш, сука, друг, чуть не сдох недавно. Ты хоть интересовался, как он? — Будто ему хоть раз за пять лет было интересно, как я. — Едва ли не шипит Ваня. Этот камень уж точно не его огороду предназначен. — А ты тоже в петлю лез и с вывихнутой шеей в травме лежал? Это уже не шутки, Вань, тут не до ваших тёрок.       А может, и лез. А может, и лежал. — Ты серьезно думаешь, что он все эти годы сидел в Москве и в хуй не дул? Послушай его хотя бы раз, и, может, поймёшь, что не один ты тут великий страдалец. — А, то есть это я хуёвый? — Усмехается он, несмотря на то, что внутри что-то безвозвратно рушится. — Тогда вопросов нет. Бывай. — Отрезает он и разворачивается на пятках. — Ты хоть знаешь, что его закрыли в психушке, а, Вань? Догадываешься, что в петлю он полез именно из-за тебя? — Чё, будем меряться, кому хуже было?! — Кричит он, вновь оборачиваясь к Гене. — Это мне изменили на моих же глазах, меня обосрали с головы до ног, меня бросили на ёбаной днюхе Анжелы! Я уже, сука, не помню, сколько раз я лежал в дурке! Шесть, или семь, я не ебу, а со счёта давным-давно сбился! И чё дальше? Побежать к нему в ноги упасть? Он передо мной даже не извинился! Тогда, не сейчас. Мог, сука, просто со мной расстаться, как нормальные, блять, люди! У меня вся жизнь из-за него по пизде пошла, вся, сука, жизнь!       Прохожие многозначительно оборачиваются в его в сторону, а в горле неприятно дерёт из-за собственных криков. Ожидаемо, что Гена и бровью не ведёт, хотя Ваня, можно сказать, выдал ему всё самое потайное и скрытое за семью замками. — «А я», «а мне», — копирует его Зуев, — ты как обиженный ребёнок. Ты дальше своей тупой обиды не видишь нихера. Я не пытаюсь его оправдать, он сам знает, что налажал, но Вань, распинаясь про свою похеренную жизнь, ты хоть раз думал, сколько бы лет тебе дали, если бы он не пошёл на условия отца? — А, так он и это уже слил. — Вновь усмехается Ваня. — От восьми до пятнадцати, Вань. Лучше бы он тебе передачки на зону таскал, да? А тебя бы накрыли в любом случае. — А, так за меня решить было лучше, да? — Я этого не говорил. Но знаешь, что? Тебе давно не семнадцать, выключи свою обиженку и пойди решать проблемы, которые доёбывают тебя до сих пор. И не ссы мне в уши, что тебе на это похуй. Сколько бы ты песен про это не писал – похуй тебе не станет. Возьми яйца в кулак и поговори с ним. Нормально, а не с твоими наездами через слово и мордобоем. Повзрослей уже наконец.       У Вани в голове – тысяча аргументов и ответов, но последние слова Гены рушат всё на корню. Он стерпел бы многое, но не этот плевок в лицо от человека, которому он открылся и доверился. Не от человека, которого он считал братом. — Иди нахуй. — Почти безэмоционально говорит он. — Ты, Хенкин и его подстилка. Идите нахуй.

***

      У Вани жизнь давно свелась к тому, что дерьмо случается, а у него уже не остаётся сил удивляться. Как сейчас, впрочем. Казалось, что всё налаживается, но ебучий Гена со своими вбросами решил всё испортить. Теперь вместо их совместных посиделок под кальян и пиво тот гоняет на больничные посещения к Хенку, а Ваня, впрочем, и рад поменьше его видеть.       Сам он предпочёл с головой зарыться в работу, вылизывая тексты до идеала и сочиняя новые. Пожалуй, Кириллу придётся платить ему двойную надбавку.       В целом – похуй. Он всё ещё настроен выплыть из того дерьма, в котором много лет назад оказался. Он будет работать в поте лица, зарабатывать миллионы и покорять индустрию дальше, а потом, может быть, вновь научится доверять людям. После всего случившегося Хенк явно к нему не полезет, а это уже одна треть успеха.       С одной стороны, он невероятно горд тем, что смог написать несколько действительно хороших текстов, у которых есть все шансы выстрелить, но с другой – в рот он ебал их записывать. Теперь именно он превратился в человека, недовольного каждым кусочком и нотой, хотя Кирилл за стеклом в тесной комнате звукозаписи уже раз в пятый говорит, что Ваня спел идеально. Хуя с два. В Ваниной голове это звучало иначе. Лучше.       Сыграться с пацанами тоже задача со звёздочкой. Сегодня был первый раз, когда он поругался даже с Димой. С человеком, который всегда разделял работу и дружбу. Человеком, который был главной терпилой из всех четверых просто потому, что не был частью компании изначально. По его мнению – Кислов набрал в группу своих знакомых, а он всегда будет на особом счету просто потому, что Свят и Гена – друзья, а Дима – коллега. Впрочем, сегодня нервы сдали и у него. — Да я, сука, с десяти лет на гитаре играю, ты серьёзно говоришь мне, что этот аккорд не так звучит? — Да я не говорю, что не так, а просто пытаюсь объяснить, как оно звучать должно! — Кричит в ответ Ваня. — Ну так покажи сам, вперёд! Я-то откуда должен знать, че ты там напридумывал! — Реально, Вань, хорош. — Вмешивается Свят. — Мы все тут стараемся, если ты не заметил, но удовлетворять каждую твою замашку – уже перебор. — Да вас хуй поймёшь! — Бросает в ответ Кислов, изо всех сил борясь с желанием просто встать и уйти. — То скорбные лица строите, когда я из дома выйти не могу, то рот мне затыкаете, когда я что-то нормальное сделать пытаюсь! — И опять одни «я», «я», «я». — Слышит он тихий бубнёж Гены. — Чё сказал? — Иди домой, а. — Внезапно выдаёт Дима. — Мы с Деном сейчас сами всё поправим. — А моё мнение вообще никого не ебёт?! — Вновь кричит Ваня. — Да твоё мнение уже заебало. — Отзывается Зуев.       Ване дважды повторять не надо: он сгребает в охапку куртку и свои каракули на бумажках, не забыв громко хлопнуть дверью. Дожили, блять. Его сливает собственная группа.       Октябрьская погода день за днём не обещает ничего хорошего. Как и сегодня: срывающийся дождь, завывающий ветер и противная сырость. Ваня ведь и не подумал вызвать такси заранее, а гордость не позволит вернуться в офис и подождать там. Со следующего гонорара обязательно отложит себе на машину. А там и получением прав можно будет заняться. Ещё и свою детскую мечту про салон для матери пора бы уже исполнить. Большая часть суммы уже на руках, а если они вновь выстрелят с альбомом, то за тур вполне можно будет заработать оставшееся. Он даже помещения присматривать уже начал.       Он останавливается под небольшим навесом у запасного выхода, который обычно служит всем курилкой, и достаёт телефон, сразу же открывая приложение такси. Цены на поездки из центра в мерзотную погоду как всегда зашкаливают, а Ваню продолжает душить жаба несмотря на то, что он уже давно не бедствует. — Да какие, нахуй, девятьсот рублей?! — Вслух возмущается он, даже не заметив, как на названной курилке успел умоститься кто-то ещё. — Для тебя это дорого?       Ваню передёргивает сразу же. То ли от холода, то ли от до боли знакомого голоса, а может, и всего сразу. — Привет. — Спокойно выдаёт Хенкин, когда Кислов наконец обращает на него внимание. — Ты пасёшь меня, или что?       Хенкин пожимает плечами, как так и надо, будто по-прежнему не понимая сути проблемы. У Вани даже нет желания его бить, ведь он уже знает, что это будет бессмысленно. — Я спросил, как тебя найти, мне сказали адрес. — Не наговорился? — С ядовитой ухмылкой выплёвывает Кислов, имея в виду все их прошлые разговоры. Избиение, кое-что пострашнее, больничная койка. Такими темпами следующим поводом к встрече могут стать и похороны. — Это из-за меня? — Кивает Хенк подбородком в сторону Вани, а тот лишь хмурится, не понимая доёба. Хенкин догоняет и жестом указывает на татуировку на чужой шее. — Тебе ли не похуй? — Не похуй. — Резко выпаливает тот. — Из-за тебя. Доволен? — Ты тоже выжил… — Нет, блять, я побочка от твоих колёсиков. Понравилось, как тебя ими в дурке накачивают, приговаривая, что ты псих? — Вновь усмехается он. — Прости… — Мямлит Хенк. — Отъебись от меня, а. Мне не сдались твои извинения. — Я не знал об этом… — Ты дохера чего не знал, и никогда не узнаешь. Так что катись лесом, живи себе свою ахуительную жизнь, и оставь меня в покое. — Какую ахуительную жизнь, если ты из-за меня чуть не умер? — Ты из-за меня тоже. Один-один, мы в расчёте. — Я не про это… — А я про это. — Цыкнув, вздыхает он. — Что ты от меня хочешь? Прощения? Поздно, Хенк. — Я не хочу, чтобы всё закончилось вот так. — Подбирается Хенкин, будто готовясь держать Ваню за ноги, если тот соберётся уйти. — А я хочу. — Отрезает Кислов. — Хочу, чтобы эта многолетняя хуета наконец закончилась. Но ты же, сука, просишь прощения, но делаешь только хуже. — Я тебя люблю. — Практически выкрикивает Хенкин. — С девятого класса. И я все пять лет жалел о случившимся! Вань, я хочу всё исправить. По-нормальному.       Пожалуй, именно это он так хотел услышать пять лет назад, но сейчас единственной реакцией служит лишь вырвавшийся смешок. Пять лет назад он злился не меньше, но в глубине души мечтал, что Хенк ворвётся к нему в палату, упадёт на колени и будет долго-долго извиняться, а потом ещё дольше клясться в любви. Спустя пять лет Ваня вырос и ни в какую любовь больше не верит. Верит он теперь в более простую истину: тот, кто предал однажды, предаст снова и снова. — А я тебя нет. — Заключает он. — И исправлять ничего не планирую. Но если хочешь по-нормальному, то вот тебе возможность просто уйти с миром. Общайся с Геной, или чё ты там хочешь, но меня обходи за километр.       У Хенка на лице – вселенская скорбь, которую Ваня никогда раньше не видел. Даже когда тот убил бармена, чьего имени Кислов уже давно не помнит. Даже когда Хенк сдал их отцу шесть лет назад. Даже тогда он не выглядел так, будто готов упасть и биться в истерике. Он ёжится, кутаясь в дурацкий воротник на шее, и глаза его действительно блестят, словно он вот-вот разрыдается. — Можно хотя бы обнять тебя напоследок? — После минутного молчания выдаёт Хенкин. — Нет.       Ваня уходит, наплевав на ещё недавнее желание вызвать такси. В любом случае, лучше бы остудить голову. Сейчас даже воздух кажется свежее. Настолько, что впервые за многие годы наконец получается вдохнуть полной грудью. Колючие шипы вокруг шеи наконец ослабили хватку.       Это конец. Многолетняя история борьбы окончена. Ваня сам поставил в ней точку, как давно и мечтал. От долгожданного исцеления отдаляют считанные шаги. Он нашёл силы встать, нашёл силы всё закончить, он вот-вот снова слезет с таблеток и будет делать всё, лишь бы к ним не вернутся. Чёрная весна затянулась на долгие-долгие годы, но ничто не вечно, и сезоны сменяются.