эхо минувших дней.

— И сколько ещё мне на этом дерьме сидеть? — Возмущается Кислов, даже не подбирая выражения. — Мне уже лучше. — Мы пока не можем утверждать, вышли ли вы в ремиссию, или же у вас просто начался маниакальный эпизод болезни. — Удивительно спокойно для Ваниного гонора объясняет Владимир Степанович – его новый врач. — Разве эта херня не у биполярников? — Есть подозрения, что прошлый врач поставил вам неправильный диагноз, либо побоялся пересматривать курс лечения. — У меня в роду ни одного биполярника! — Спешит заявить Кислов, но в моменте вспоминает собственного отца. У того-то явно были какие-то беды с башкой. Жаль, что не импотенция. В таком случае Ваня бы в этом уродском кабинете не распинался. — Это расстройство не изучено до конца, практически, как и все остальные. — Всё так же размеренно объясняет врач. — Но ясно одно: возникнуть оно может и на фоне психической травмы, как в вашем случае. А те симптомы, которые вы мне сегодня описывали, как раз и могут быть симптоматикой «БАР». Поэтому я предлагаю вам продолжить курс лечения, понаблюдаться, и только затем делать выводы.       Ваня, вот, не согласен. Нахера ему сидеть на ебучих сильнодействующих таблетках и изо дня в день бороться с их побочками, если он уже вполне себе чувствует себя здорóво? Ради чего и дальше терпеть адские головные боли, бессонницу, проблемы с едой и банальным походом в туалет, и пить сраную балтику нулёвку, потому что от нормального пива его разъебёт через полчаса? — Но если мне и дальше будет норм, есть шансы с этого дерьма слезть? — Есть. — Кивает Владимир Степанович. — Вы, как я помню, медийная личность. Чтобы пройти госпитализацию вам понадобится как минимум три недели. Как скоро вы уладите этот вопрос? — Блин, тут сложно. — Вздыхает Кислов, хоть на деле и не стремится лечь в дурку в ближайшее время. — Октябрь вообще никак. Ноябрь может быть, но в конце месяца годовщина группы и большой концерт, на котором я должен быть. — Хорошо. Тогда я назначу вам приём на тридцать первое число. — Отвечает врач и делает какие-то пометки в блокноте. — К слову, если вы планируете проходить госпитализацию на базе государственной поликлиники, то придётся уладить вопрос с пропиской. — Боже упаси. — Сразу же морщится Ваня, коря себя за то, что так и не уладил вопросы с бумажками. — Только в частной.       Пожалуй, именно ради этого и стоило строить карьеру. Ради банальной возможности лечиться в нормальной психушке, а не государственной, где гнусные врачихи, смахивающие на древних ископаемых, лишь больше травмируют и без того побитых жизнью психов. Ваня уже со счёта сбился, сколько раз тупорылые медсёстры упрекали его в собственном диагнозе. И сколько раз акцентировали внимание на его татуировках, приговаривая что-то о том, что он ссаный безбожник с сатанистскими наколками. И кто-то ещё говорит, что высшее образование – показатель ума?       Он выходит из кабинета с подрагивающими от злости кулаками, но изо всех сил старается взять себя в руки. Не хватало ему ещё какого-нибудь психоза в медкарте. В конце концов, похуй на эти таблетки, если он сам готов признать, что чувствует себя хорошо.       На носу – отчётный концерт «Echo Music», а затем и очередная премия, на которой они номинированы на трек года. Сперва нужно разобраться с этим, а в перерыве перед концертом в честь второй годовщины и новым, ещё не оглашённым, туром, как раз заняться собственным здоровьем.       Новый альбом с горем пополам записан и, несмотря на все конфликты во время работы над ним, они все возлагают на него большие надежды. По скромному мнению Вани, этот альбом – лучшее из всего, что он когда либо писал, и если он не займёт первые места в чартах и не зафорсится в соцсетях – он разочаруется в себе так, как не разочаровывался никогда.       Он по-прежнему торчит на студии с утра до вечера, репетируя с пацанами весь сет-лист будущего концерта. После записи альбома все, вроде как, успокоились, а потому и отношения в коллективе вновь вернулись в норму. Если не считать Гену, который, судя по всему, так и не перестал общаться с Хенком. С его предложения «посидеть как в старые добрые» Ваня выпал и всё ещё не впал обратно. Он в который раз убедился, что всё это время объяснялся в своей злости и чувствах со стеной. Непробиваемой, глухой и безэмоциональной. Гена, конечно, отстал после Ваниного монолога с поминутным объяснением, кто и где соснул хуйца, но осадок всё равно остался. Зато на его сторону встал Свят, и Ваня в который раз убедился, что хрена с два ещё раз доверится кому-то, кроме него. — Знаешь, чё мне твой специалист по психам заявил? — Вспоминает он, стоя на той самой курилке под офисной высоткой. — Чё? — Кивает на него Свят, струшивая с сигареты пепел. — Что я, типа, могу быть биполярником. — Ну, звоночки присутствуют. — Прыскает Вознесенский. — С хуя ли? — С рояли. Напрягает твоя гиперактивность. Ты будто просто внушил себе, что всё круто и классно. Как психосоматика. — Не вижу минусов. — Минусы начнутся, когда тебя торкнет. — Нашёлся тут, блять, психиатр.

***

      Ваня бы сам себе поразился, если действительно начал бы делать так, как ему говорят. С таблеток он начинает слезать сам: прочитал в интернете статью о том, как уменьшают дозировку к концу курса его колёс, и начал менять её день за днём. Не правы вы были, Владимир Степанович, Ваня жив-здоров и вполне себе хорошо себя чувствует. Вновь лежать неделями, маринуясь в собственном вонючем поту и жире на волосах он явно не собирается. За последнее время произошло слишком много дерьма, но стало ясно одно: всё это больше не важно. А это разве не ключ к исцелению?       Он вновь начинает стримить. Не только катать в давно забытую доту, но и периодически брынчать на гитаре, вкидывать спойлеры новых треков и отвечать на вопросы. Последний раз он промышлял этим еще с полгода назад, во времена, когда делать дополнительную работу было не в тягость. А сейчас даже в квартире убрался, холодильник привёл в человеческий вид, разобрал весь свой срач на столах и в шкафу. Даже помещение под будущий салон для матери присмотрел. И всё своими силами.       Планы до конца года действительно внушительные: и готовый салон подарить матери, как раз к Новому Году, и машину себе купить в конце-то концов. На следующий год ещё внушительнее: досрочно закрыть ипотеку. А потом можно и в своё удовольствие жить: просто мир посмотреть, собственный бизнес открыть или просто купить однушку поближе к центру и сдавать посуточно. Ценник ведь набежит даже больше, чем подружки его матери выручают за аренду жилья у моря в пик сезона. Ваня не глупый. Музыка – временно, а инвестиции в бизнес и недвижимость – выгодно и стабильно.       Ночью перед концертом он ложится спать именно с такими мыслями. В десять часов ночи и с таблеткой давно не действующего на него снотворного, чтобы как-то повысить свои шансы заснуть хотя бы на часиков пять. Интересно, если он таки слезет с колёс, получится ли вернуть хоть какое-нибудь подобие здорового сна? Пожалуй, этим он грезит больше всего.

***

      Ваня просыпается гораздо раньше будильника, но вымотанным себя не чувствует. Из этого следует одно: часов шесть он точно проспал. Можно считать маленькой победой.       Он приезжает на площадку самым последним из группы, но совсем об этом не жалеет. Вокруг суматоха с организаторами и настройкой оборудования, Кирилл бегает туда-сюда, видимо разрываясь между работой продюсера и собственным выступлением сегодня вечером. Они знакомятся с бывшими участниками «гравитации звука», и Ваня, как ребёнок, просит расписаться на завалявшемся в кармане чеке из табачки и выводит из себя Свята, заставляя сделать ему идеальные фотки с кумирами юности. Свят психует, жалуясь на вечное недовольство Кислова, Кирилл бесится, что его отвлекают от работы, а на помощь приходит Настя – одна из коллег по лейблу, и делает с десяток классных снимков всего за минуту. — Вы вообще в курсе, что у нас солд-аут? — С довольной улыбкой встречает их Дима, когда Ваня со Святом наконец возвращаются в гримёрку. — Охренеть! — Присвистывает Кислов, пытаясь вспомнить количество мест на площадке. — По-моему, это первый, не? — Ага, вы только не забывайте, сколько нас здесь выступать будет. — Свят не упускает возможности спустить их с небес на землю. — Там минимум половина пришли на Кирюху с Дэнчиком посмотреть. — А мы нет, что ли? — Прыскает Гена. — Не спорю, но у меня вся лента в ТикТоке про наш новый альбом. — Заявляет Дима. — Окей, пятьдесят пять процентов пришли на нас, а сорок пять на Кирюху с Дэном. — Закатывает глаза Вознесенский. — Вы только никому не рассказывайте, что остальных в хуй не ставите. — Вновь ржёт Гена. — На Настюху точно процентов пятнадцать должны прийти. — Боже, да какая разница? — Цыкает Свят, грузно уваливаясь на кресло. — Большая, если за это заплатят. — Усмехается Ваня.

***

      Стоя в толпе, музыка кажется ещё оглушительнее, чем на сцене. С непривычки, должно быть. Ваня ведь никогда не был на нормальном концерте. Они выряжены в куртки с капюшонами, стоят за ограждением по-над самой сценой, но фанаты, что неудивительно, всё равно догадались, кто затаился прям перед ними. Пытаются дотянуться и отдать подарки, подсунуть блокноты для автографов, но бдительная охрана не даёт перелезть ограждение.       Он с ранних подростковых лет мечтал попасть на концерт «гравитации», но по малолетке денег не было, а вместе с этим и возможности поехать на них в ближайший входящий в тур город. А затем и группа распалась, как и его компания закадычных друзей. Стоящий рядом Гена восторженно подпевает хиты, глядя на Кирилла с его парнями с искрами во взгляде, а Ваня, как ни пытайся, разделить его воодушевление не может.       Такие родные и знакомые песни юности вызывают неожиданную пелену ностальгии, сковавшую в своих тисках и не дающую вдоволь насладиться зрелищем и музыкой. Второго раза ведь может и не быть. В голове цветастыми вспышками проносятся давно забытые воспоминания о том, как он брынчал песни «гравитации» на гитаре, сидя на ещё целой базе. Как откладывал деньги на билет и даже уломал Гену забрать их троих на машине. Как слушал их с Хенком на пляже, ещё во времена, когда они только отходили от «чёрной весны».

Сквозь шторм и мрак,

Сквозь боль и страх,

Мечты ведут нас за собой.

Сквозь штиль и свет,

Сквозь шёпот лет,

Ломай оковы, кричи в ответ,

Ведь жизнь одна – не жди рассвет!

      Кирилл поёт свои песни с ещё большей самоотдачей, чем помнит Кислов по нарезкам с концертов на ютубе. Выкладывается по полной, зная, что поёт в последний раз, пока стоящий под сценой Ваня пытается выдавить из себя хоть каплю искреннего восторга. В голове же – все мысли о прошлом.       Мыслями он где-то в летнем Коктебеле, совсем юный и с ветром в голове, пока он настоящий в который раз осознаёт простую истину, но только сейчас, кажется, начинает с ней мириться. Осознаёт, что собрав себя по крупицам и выстроив жизнь с нуля, оставил себя настоящего где-то там, в глубине Коктебельских дворов. На чьей-то хате на вписке, на базе, на пляже около пирса. Того себя, который смотрел на мир горящими глазами, и, хоть не осознавал того сам, был действительно счастлив, несмотря ни на что.       Сейчас же сотня людей кричит в спину его собственное имя, мечтая о том, чтобы Ваня хотя бы повернулся в ответ, но сейчас он совершенно не здесь.

***

      Собственное выступление начинается как обычно. Его впервые вырядили в брендовые вещи, хотя Ване всё равно кажется, что на любом рынке он бы нашёл не хуже. На плечах дорогущий бомбер, на очередных рваных джинсах массивные цепи, а на ногах массивные ботинки. Публика встречает с восторженными воплями, первые ряды практически поголовно выряжены в толстовки их нового мерча. — Ошибки молодости — гром в пустых городах, мы рвались вперёд, оставляя следы во дворах. — Начинает Ваня, стараясь не вдумываться в смыслы каждой строки, которую когда-то сочинил сам. — Каждый шрам – кривой автограф судьбе, мы искали себя и терялись во мгле.       «Молодость не прощает» – не самая лёгкая песня для начала концерта, да и сама её суть не то чтобы помогает взять себя в руки. Лишь активнее напоминает, что хоть в жизни проёбано не всё окончательно, но самого ценного уже не вернуть. Самого себя Ваня не найдёт уже никогда. Для припева приходится собрать всю свою волю в кулак. — Слова, что не сказал, дела, что не успел, та гравировка на груди, тот школьный коридор, который опустел. — Практически кричит он в микрофон, потому что иначе пропустить через себя эмоции не может. — Те люди, что остались позади. Во мне лишь пустота, куда теперь идти?       В лёгких снова недостаточно воздуха, и на проигрыше Ваня убирает микрофон подальше, пока лозы вокруг шеи не стали удавкой. В глазах всё плывёт от некстати подкативших слёз, но Ваня быстро моргает, снова сосредотачиваясь на гитаре.       Он отыгрывает на автомате, пальцы сами, мышечной памятью, перебирают аккорды, а Кислов продолжает петь, надеясь, что со стороны выглядит абсолютно спокойным. Репетиции дают свои плоды: он поёт как положено, пусть и не может сосредоточиться на вокале. Даже происходящее вокруг медленно превращается в фоновый шум и блики на периферии зрения.       Под конец первой половины концерта сердце заходится в бешеном ритме, пот стекает за шиворот, и Ваня не может понять, то ли задыхается от нехватки кислорода, то ли наоборот слишком быстро хватает воздух ртом. На подмену выходит Макс – начинающий рэпер, совсем недавно начавший сотрудничать с «Echo Music». У него штук пять треков от силы, но этого как раз хватит, чтобы они с пацанами успели перевести дух и привести себя в относительный порядок.       За сценой Кислов осушает половину бутылки воды и обтирается полотенцем, пока визажистка, едва ли не его сверстница, мечется туда-сюда, промокает ему лицо какими-то салфетками и проходится пудрой по щекам и лбу. Он покорно сидит в кресле, стараясь не думать о том, что должен будет встать с него через каких-то пятнадцать жалких минут.       Обычно такой упадок сил происходил постепенно. Сперва нарастающая апатия, а потом уже обострение депрессивного состояния, когда проще терпеть целый день, чем встать с кровати и сходить поссать. Ваня хочет верить, что это просто усталость и эмоции от выступления Кирилла смешались воедино, а уже завтра он с гордостью будет смотреть вырезки сегодняшнего выступления.       Дальше – представление нового альбома, который они ещё даже не выкладывали в сеть. Лишь кидали сниппеты, обложку и названия треков. Ответственный момент, ради которого все пахали последний месяц, но на который совершенно не осталось сил. — Так, пиздюки, вторую часть концерта только затащить, и никак иначе! — Появляется в дверях Денис, неожиданно выраженный в фирменный худак с логотипом «эмд». — Чтобы все каналы только про вас и пиздели, и чтобы я проснулся, а у меня все реки в эдитах с Ваниной рожей, усекли? — Пиздишь так, будто не доказывал нам с неделю, что альбом за месяц – хуйня идея. — Явно в шутку припоминает ему Гена. — Пройду километры, не захочу вернуться, всё будет хорошо, но мне надо переобуться. — Пропевает следом Вознесенский. — Я смотрю, они себя самостоятельными и независимыми возомнили. — Жалуется Денис подошедшему в гримёрку Кириллу, а затем удаляется восвояси.       Ваня даже здесь слышит, как Максим распинается на сцене, зачитывая свой рэп про бабки. Пожалуй, это должно звучать смешно, особенно для тех, кто знает приблизительную сумму его доходов, но у Кислова нет никого желания пошутить про это перед остальными. А это своеобразный звоночек. — Справишься? — Негромко спрашивает возникший за спиной Свят, а Ваня тут же испуганно оборачивается. — Да. — Нагло пиздит он. — Столько с ним ебались.       На сцене их встречают с не меньшим восторгом, чем в их первый за день выход. Пацаны хватаются за инструменты, Ваня вешает на плечо гитару следом, медленно обводя взглядом толпу. Надо ведь что-то сказать. — Чё, Москва, — начинает он с первой родившейся в голове фразы, — время чего-то новенького?       Толпа визжит и в унисон выкрикивает согласное «да», и это чуть-чуть трогает, вызывая едва заметную на губах улыбку. Какая песня будет первой – он понимает лишь по мелодии, что начинают играть остальные, а потом подхватывает её сам, будто вовсе не пропустил мимо собственный сет-лист. — Слепое затмение, не видно пути, ветер тихо шепчет, что себя не найти. — Спокойно начинает он, наблюдая за тем, сколько телефонных камер направлено в его сторону. — Тени скрыли все, что таилось внутри, не найти в них ответа, нету слов для этого.       Они играют короткий проигрыш после первого куплета, который стремительно набирает мотив. — Воздух сдавлен – не дышится, накрывает туманом – не вырваться. — Уже быстрее поёт он. — Но что-то шепчет, что это пройдет, как тени исчезнут, когда ночь уйдет.       Песня, созданная для того, чтобы стать символом нового начала, неожиданно не вызывает и толики уверенности в своём тексте. Только сейчас Ваня понимает, насколько заблуждался и врал себе. Трек про новую ступень совсем не значил, что она действительно начнётся, и чёрная полоса ожидаемо не перекрасилась в белый. Всё осталось таким же: диагноз в карточке, перекрытый татуировкой шрам на шее, зависимость, одиночество, тоска по былому, ненависть к себе и тотальное недоверие к людям.       Тени не исчезли, а ночь не ушла.       Он сумел сделать карьеру, сдвинулся с мёртвой точки и пытается жить, но мрак изнутри никуда не делся. Там так же темно, холодно и беспросветно.       Свят под боком активно скачет с гитарой, что тут же подхватывает Дима, и они оба прыгают в ритм где-то за Ваниной спиной. Он подыгрывает, подходит к краю сцены, позволяя девчонкам в первом ряду тянуть к себе руки под восторженные визги. Благо, расстояние не позволяет. Он не видит ни одного знакомого лица, и это единственное, что сейчас радует.       Новый трек ощутимо раззадорил публику, и со сцены все собравшиеся напоминают бушующий океан. Прыгают, машут руками, но кажутся всего лишь рябью в глазах.       Петь следующий трек хочется меньше всего, и всё из-за глупого страха разочароваться и в нём. Так и будет, Ваня ведь знает. Он в сотый раз споёт про него, будь то любая из трёх песен: про былую любовь, про ненависть или отречение. Сколько бы он ни кричал про это со сцены, все слова улетят в пустоту. Он так и останется человеком, которого однажды сломали.

Ты — свет, пробивавшийся сквозь темноту, что остался лишь эхом в пустом «почему».

Мы горели так ярко – до боли, до дна, Но ливнем холодным нас смыла весна.

Я снова дышу, я снова живу,

Жизнь, как апрель, расцветает в весну.

Ты снова уходишь, я снова встаю,

Опять всё теряю, но снова найду.

***

      Под конец выступления едва хватает сил стоять на ногах. Публика продолжает кричать и умолять спеть ещё один трек и, пусть он видит по парням, что те почти поддались многочисленным уговорам, Ваня показательно благодарит всех присутствующих, призывает ждать выхода альбома и приходить на концерты в рамках нового, уже объявленного официально тура.       За сценой на них поочередно набрасывается Кирилл, крепко обнимая и расхваливая за выступление. — Красавцы! — Гордо заявляет тот. — Господи, Кислов, ты был моей лучшей инвестицией! — Я тебе чё, товар по цене закупки? — Бурчит Ваня ради приличия. — А мы так, просрочка? — Поддакивает Дима. — Их хвалят, а им лишь бы доебаться. — Цыкает Боженов. — Все молодцы. — После шестичасовой репетиции нам это скажешь. — Ржёт Вознесенский. — В пизду, вне сцены вы сброд долбоёбов. — Братва, а что насчёт смены лейбла? — Смеётся следом и Гена. — Кишка тонка, Ген, контракты-то у нас. — Подходил к ним Денис, так и не снявший худак с логотипом.       Все наскоро переодеваются и умываются, сперва думают дождаться Дениса с Кириллом, но у тех ещё масса пост-организационной работы, да и судя по присутствию остальной их компании из былой группы, – идти с ними они собираются в самую последнюю очередь. — Мы по домам, или завалимся куда-то? — Спрашивает Дима, когда все единогласно тормозят у служебной парковки, желая наконец покурить. — Только если у кого-то дома. — Вяло отвечает Свят. — На кабак вообще не стоит. — Не, без меня. — Бросает в ответ Ваня, подкуривая сигарету. Свят будто невзначай косится в его сторону, на что он хмурится, а Вознесенский послушно отворачивается. — Устал как собака. — На всякий случай добавляет Кислов. — Давайте завтра, чё уж. — Соглашается Гена. — Я вечером свободен. — Какие мы занятые. — Прыскает Дима. — А на утро что? Вторая работа? — С кентом нужно по делам сгонять. Тебе-то чё?       Ваня догадывается, каким именно кентом. Со своими московскими приятелями Зуев встречается редко, да и то лишь с целью чем-то закинуться. Нетрудно догадаться, что его новой компанией стал тот, чьё имя лучше не вспоминать, вместо с его припизднутой подружкой. — Ну тогда в семь, как обычно. — Заключает Свят. — Я стол забронирую. — Лучше випку. — Добавляет Гена.       Всех поочерёдно развозят по домам, Ваня показательно закатывает глаза, когда Гена просит отвезти его к какой-то шараге. Явно не запоздалое высшее захотел получить в свои двадцать шесть. Благо, его самого высаживают раньше, и ему не придётся лицезреть рожу Хенка ещё и сегодня. С месяц не видел, и не видел бы до конца своих дней.       Квартира встречает уже въевшейся тишиной и запахом чего-то сдохшего. Походу опять забыл выбросить недоеденный суп из самоката и даже не убрал в холодильник. Впрочем, так и оказывается. Ваня выливает содержимое в унитаз, едва ли не блеванув в него от омерзительного запаха. Комки плесени, смешавшиеся с водой на дне унитаза, лишь провоцируют тошноту, и он спешит поскорее нажать кнопку смыва и закрыть крышку.       В квартире темно, и в ход идет одна лишь тускловатая красная подсветка над потолком. В целом, если не смотреть на очертания мебели, то можно ненароком подумать, что он дома, в родной комнате, в очередной из серых нескончаемых дней.       На телефоне несколько непрочитанных от мамы, два от Свята, и зачисление от имени Кирилла. Ваня с минуту гипнотизирует цифру взглядом, но число нулей впервые не радует. Он купил квартиру, последний айфон, брендовые шмотки, о которых по малолетке мог только мечтать, вот-вот подарит маме её собственной салон и купит себе машину, но внутри совсем ничего не ёкает. Шестнадцатилетний он посмеялся бы сам над собой. Не в этом ли счастье? В деньгах, в славе?       От самого себя становится мерзко. В шестнадцать он гнался за деньгами, брался за самую стрёмную подработку, ездил в отдел с ежемесячной регулярностью и стоял на учёте, лишь бы хоть как-то быть на одном уровне со сверстниками, а сейчас единственный из всех знакомых смог сделать себе имя, а в итоге воротит от всего носом.       В соцсетях сотни вырезок с сегодняшнего концерта, тысячи эдитов и восторженных комментариев, а Ваня, глядя на себя у стойки микрофона и с гитарой в руках, не может рассмотреть ни толики своего отражения. Будто это вовсе не он: давно потерянный близнец, двойник или вторая личность. Кто-то другой, но точно не он.       Это ведь просто депрессивная фаза? Очередная, которая скоро пройдёт? Или простое осознание истины, скупая правда, в которую он себе просто не позволял поверить? Он стал кем-то, но по-прежнему остался никем.       Каждая мысль всё тяжелее, чем предыдущая, и пока ещё он понимает, что вот-вот, и его хватит ровно так же, как несколько месяцев назад. Нельзя. У них премия. У них годовщина группы и новый тур. Нужно сменить фокус, пока не стало поздно.       Ваня подрывается с кровати слишком резко. Заваливается в сторону, пока в глазах темнеет, а вестибулярный аппарат с трудом поддерживает стоячее положение. Несётся к окну, открывает настежь, а после падает на колени, неслушающимися пальцами пытаясь отковырять боковину пластмассового подоконника. Он ломает себе половину ногтей в мясо, но пластик наконец поддаётся, падая под ноги и открывая маленький зазор. Он тянется туда пальцами, с трудом цепляется за край пакета и тянет на себя. Под ноги валится уже зиплок белого порошка.       Он высыпает его прям на экран мобильного, ровняя той самой отпавшей от подоконника пластмасской. Она слишком толстая, с неудобными бортиками, из-за чего всё просто рассыпается по экрану, но Ваня упорно собирает порошок в одну кривую линию. Складывается вдвое, наклоняясь над гаджетом, и одним заходом втягивает всё носом, растирая горящую переносицу пальцами.       Ещё немного. Совсем чуть-чуть, и голова отключится.       Очертания комнаты плывут. Настолько, что он сам забывает, находится ли в родном доме, или же своей новой квартире. Может, это всё было просто затянувшейся частью прихода? Он придёт в себя, проблюётся, и не будет больше никакого «эха»? Свят окажется вымышленным от одиночества другом, Гена – смертником, не выбравшимся из Коктебеля ещё той весной, а Дима – просто побочкой. И всё-таки жаль, что пять лет назад у него не получилось. Если бы он только завязал петлю на пару минут раньше…       Каша из мыслей в очередной раз ведёт не туда, и он вновь склоняется над экраном мобильного, дрожащими пальцами пытаясь собрать новую дорожку. Перед глазами всё размыто, и он не знает, отсыпал ли грамм, или целых три. Вроде немного, а там будет видно.       Он дома. Точно дома. Точно на собственном колючем ковре, трижды пропаленном в разных местах упавшим со стола кальяном. Точно в Коктебеле, потому что воздух солёный и свежий.       Ваня не успевает понять, в какой момент зрение пропадает совсем. Он наощупь находит диван со столом, трёт глаза, но ничего не видит. Мечется по комнате, врезаясь в стены и острые углы, пока мировосприятие не покидает окончательно, а он пластом не валится на что-то деревянное. Он в сознании, но не может пошевелиться или открыть глаза. Вокруг всё чёрное, разбавленное белёсыми вспышками и мушками.       Страх накатывает не сразу. Медленно и тягуче, будто погружение в мутное болото, когда осознаёшь, что уже не сможешь выбраться. А потом с головой уходишь под воду, и дыхание спирает, пока возможность дышать не пропадает совсем. Он пытается барахтаться, но ни одна конечность не отзывается, словно мозг уже перестал посылать нервам импульсы. Он пытается кричать, но голоса тоже не чувствует. Он бы сразу заплакал, если бы только мог.       Всё заканчивается, когда тьма сменяется светом.       Белым.       В конце тоннеля.