эхо минувших дней.

      Холодно.       Темно.       Ваню пробирает, как должно бы пробирать до костей, только собственного тела он не чувствует. Лишь пустоту, которой он будто стал сам. Безграничная чернота, в которой не видно конца. Он знает и помнит, кто он такой, но не может ни пошевелиться, ни открыть глаза.       В голове проносятся множество обрывистых воспоминаний, настолько далёких и давно забытых, что Ваня никогда бы не вспомнил при любых других обстоятельствах. Как он бежит по всему хутору от дурацкого Джима, бешеной псины тёти Шуры, спотыкается и летит носом в крапиву. Ему было пять. Как мама читала сказки, когда он болел. Одну и ту же книжку раз за разом, потому что она никогда не запоминала, какую уже читала, и на какой странице они остановились. Как во втором классе разбил горшок на подоконнике кабинета, и его прилюдно отчитывала классная руководительница, пока он едва сдерживал слёзы. Как в четырнадцать он напился и полез прыгать с пирса, сорвался и полетел вниз, приложившись головой о железную перекладину. Как Хенк проторчал с ним всю ночь в травмпункте, держа навесу тазик, пока Ваня блевал, а уставший хирург зашивал ему рассеченную голову.       Постепенно начинает приходить осознание.       Всё это – вовсе не приход.       Он будто растворяется в этом безграничном пространстве, теряя счёт времени. Прошло пять минут или несколько дней? Время утратило свой смысл как таковой: оно растекается, как вода, не оставляя ничего, кроме угнетающего желания в нём раствориться.       Он не чувствует ни боли, ни привычных отходов из слабости, тошноты и мигрени. Лишь холод. Могильный холод.       Если бы он хоть немного ощущал своё тело, то обязательно бы содрогнулся от страха, но этого ожидаемо не происходит. Зато он начинает слышать звуки. Сверху.       Свят, Гена, Дима… Даже Кирилл и Денис. И не только. Хенк…?       Вряд ли это проносящиеся перед смертью воспоминания. Скорее отголоски, доносящиеся оттуда. Из нормального мира, с живыми людьми.       Ваня бы улыбнулся. Горько и насмешливо. Это всё-таки произошло. Пожалуй, слишком поздно. Не сказать, что ему было, что терять, но перед парнями всё равно стыдно. Они терпели его почти два года и всё равно привязались. Нельзя не притереться друг к другу спустя столько времени вместе. Особенно жаль Свята. Он ведь столько делал для Вани, а теперь, помимо клейма бывшего участника группы, замешанной в скандале с педофилией, будет ещё и бывшим участником коллектива, солист которого просто сдох от передоза. Вряд ли он решит попробовать снова. Свят заслужил себе нормальных друзей, а не Ваню Кислова, который не умел ценить ни других, ни себя самого.       Маму тоже жаль. Она один раз чудом не похоронила сына, но нет, он всё равно умудрился закончить задуманное пять лет спустя. Пожалуй, всем было бы лучше, не рождайся Ваня Кислов вовсе. Мама бы не испортила себе жизнь ранней беременностью, Свят не хоронил бы друга, даже дуэлей бы никаких не было, потому что никто не познакомил бы Хенка и Мела с Геной.       Фанатов тоже жаль. Разве что, задумку группы удастся воплотить вживую. Ваня Кислов останется лишь эхом минувших дней, взлетевшим и павшим слишком уж быстро.       Жаль, что он ни перед кем не успел извиниться. Даже записки не оставил. В любом случае, он и не узнает даже, как отреагировали люди, которым он в какой-то степени был дорог. Их любовь не сделала из него нормального человека. Не смогла затмить одиночество. Не заполнила зияющую дыру внутри.       Внутри пусто, как в бездонной яме, словно он и не знал никогда, что означает чувствовать. Будто бы всё чёрное и безграничное пространство и есть его душа: холодная, пустая и мрачная. Кажется, от конца отделяет лишь тонкая нить самосознания, хрупкая и едва зримая, готовая оборваться в любой момент.       Каждая секунда здесь как вдох, который он может сделать лишь ментально, как последний взгляд на этот мир, впредь недосягаемый и неподвластный.       Внезапно голоса начинают звучать ближе, а непроглядная темнота озаряется совсем крошечным пятном света. Как скрывшееся за тучами солнце в хмурый день, отчаянно пытающееся выглянуть, но кажущееся лишь белесым пятном среди траура. Они доносятся сверху, и внезапно его озаряет осознанием: это он внизу. Он умер? Он в земле? Чернота вокруг – это гроб?       Он не чувствует боли, практически не ощущает ни страха, ни грусти – только странную пустоту, понимание, что вся жизнь растворилась в пространстве и времени, оставив лишь эти чуждые мысли и знакомые голоса. Он пытается крикнуть, проститься и сказать напоследок, что ему действительно жаль, но собственный голос звучит только в его голове. Скорее даже в остатках сознания.       Он ведь слышит их. Второй раз в жизни слышит надломленный голос Гены, едва уловимый плач, и хоть он не может разобрать ни слова, почему-то знает, что тот винит себя. Тихий голос Свята, который держится изо всех сил, но совсем скоро сломается. Он уверен, что Денис впервые его хвалит, и знает, что Дима стоит в стороне, не в силах произнести ни слова. Они все звучат слишком надломленно. Слишком уязвимо. Едва выдохнутые слова, сразу же растворяющиеся в воздухе. Ваня не заслуживает ни одного.       Ему всё-таки жаль. Ему бы только об этом сказать… — Ваня! — Слишком громко и чётко. — Ванечка!       Он видит. Наконец-то их видит. Слишком ярко, размытые силуэты, подсвеченные болезненно белым светом. Будто из-под воды. — Выйди! — Вновь слишком разборчиво. — Ваня!       Он с трудом открывает глаза, вновь ощущая собственное тело. Такое привычное ощущение, кажущееся слишком странным и инородным. Дыхание, шум в ушах и будто деревянные пальцы. — Я умер. — Хрипит он, надеясь, что хоть кто-то услышал. — Нет, Вань, нихера! — Кричат ему в ответ. Стоп. Он жив? — Вань!       Внезапное прикосновение, то ли в области груди, то ли на запястье, он ещё не до конца осознал то, что вновь может чувствовать. Зато узнал голос. — Свят…? — Едва слышно для самого себя выдавливает он. — Да. — Надрывно отвечает Вознесенский, сильнее сжимая ладонь. Он плачет. Точно плачет. — Ты жив. — Узнаёт он голос Кирилла. — Ты в больнице. У тебя передоз. — Жив? — Мудак, блять! — Слишком громко кричит Гена, а у Вани нет сил даже поморщиться. — Ты, сука, чем вообще думал? Тебе настолько на всех нас плевать?! — Выйди. — Отрезает Денис. — А чё, в норму возьмём? «Не умер ты, Ванечка, не расстраивайся, в другой раз»? — Выйди, Ген.       Ваня не знает, куда делся Зуев. Его крики постепенно стихали, пока не исчезли совсем. — Врача, Ден, — тараторит Вознесенский, — позови врача.       Дверь хлопает и становится ощутимо тише. — Мы поедем домой, Вань. — Шепчет ему Свят, слабо водя ладонью по его руке. — Потерпи только.

***

      Он не знает, сколько дней провёл на больничной койке. Все они слились в единую бесконечность, такую же беспроглядную и мрачную, пусть мироощущение к нему и вернулось.       В день выписки его забирают Кирилл с Денисом и Святом, усаживая на инвалидную коляску, пока последней работающей извилиной Ваня испытывает дикое отвращение к себе. Будто он инвалид. Будто ему не подняться.       Его увозят на рабочем фургоне, но высаживают, что не удивительно, совсем не дома. В две пары рук поддерживают, когда Ваня шатко пытается вылезти из машины, кутают в капюшон от куртки и под многозначительные взгляды соседей затаскивают домой к Вознесенскому.       Кирилл с Денисом уходят, а они со Святом молчат. Ваня сидит на диване, в той же позе, в которую его и усадили, пока Вознесенский активно гремит чем-то на кухне.       Реальность кажется подвисающей, как браузер на его стареньком ноутбуке. Становится на паузу по несколько раз в минуту, а картинка перед глазами некачественная, размытая и пиксельная. Тело ощущается ватным, настолько, что ему тяжело даже завалиться на подушку. Самое неприятное из всего – собственное дыхание. Ваня будто борется за каждый вдох, а грудная клетка вздымается едва ли не до хруста. Это не помогает.       Ощущения такие же, как после его первой попытки пять лет назад. Кислорода катастрофически недостаточно, он судорожно хватает воздух ртом, панически боясь задохнуться, если вдруг перестанет контролировать каждый вдох. Мозгу не достаёт кислорода слишком явно, из-за чего он не может ухватиться ни за одну связную мысль. Ещё и сердце стучит бешено, сотрясая и без того многострадальную грудную клетку. Он не хочет думать, какие ещё последствия проявятся позже.       Свят возвращается в комнату спустя сорок минут, хотя Кислов не уверен, что его ощущение времени полностью вернулось в норму. В руках у Вознесенского тарелка чего-то, скорее всего, ароматного, но запах еды отпечатывается в лёгких болезненно, вызывая головокружение и подступающую тошноту. — Будешь это жрать. — Говорит Свят, усаживаясь почти вплотную. — Нет. — Слабо мычит Ваня. — Это не вопрос. — Пропускает всё мимо ушей Вознесенский и нанизывает кусок мяса на вилку. — Сделал из своего организма помойку, так пусть в ней хоть что-то съедобное будет.       Ваня видит, как тот подносит вилку к его рту, но в его силах лишь смотреть и ненавидеть себя за то, что с каждым днём умудряется падать всё ниже. — Короче, я не буду распинаться о том, что надо из этой хуйни вылезать, но просто знай, что если ты не встанешь на ноги – тебя насильно запрут в дурке. — Странно, что не уже. — Вновь отвечает он на грани слышимости. — Ну, знаешь ли, Кириллу нелегко было твоему врачу взятку втюхать. Принципиальный, сука. — Я ему нужен для премии. — Догоняет Кислов. — Ага. — Поджимает губы Свят. — Но все и так понимают, что от этого стало бы хуже. — Не парься, хуже некуда. — Жуй давай, пока я тебе это через жопу не засунул.       Ваня усмехается из последних сил, но послушно отбирает из чужих рук вилку. — Я сам.       Ему уже хватило экспириенса с катаниями на инвалидной коляске. Не хватало ещё, чтобы его здесь кормили с ложечки. Внутри Вани – помойка из всевозможных веществ и колёс, но он-то себя не на помойке нашёл. Впрочем, за последние годы он уже не раз в этом усомнился.       Ваня пережевывает медленно, целый час ведя войну с куриными отбивными. Свят приносит ещё и овощной салат, и пусть Кислов и закатывает глаза, его уже осиливает намного легче. Он догадывается, что в организме нихуя хорошего не осталось, а Свят, явно по врачебной рекомендации, пытается наладить ему рацион и ускорить восстановление. — Спасибо. — Говорит Ваня, протягивая полупустую тарелку Вознесенскому. — Но если блевану, не принимай на свой счёт. — Ведро на полу. — Я не хотел. — Что? — Вопросительно вскидывает брови Вознесенский. — Сдыхать в планах не было. — Ты сейчас серьёзно, Вань? — Резко напрягается тот. — Тебя за малым откачали. Признались потом, что еще бы минута, пока они стабилизировали сердцебиение, и тебе бы пришла пизда. Они вообще ставили на то, что ты либо сразу, либо переживешь остановку сердца, после чего останешься инвалидом. Знаешь, блять, сколько в тебе мефа было? Сразу ясно, «не хотел»! — Уже кричит он. — Я просто захотел отвлечься! — Кричит Ваня. — Как обычно! Я не знаю, как так вышло! — Надо же, какая случайность! — Если бы я захотел сдохнуть, то выбрал бы более надёжный способ! — А это так, репетиция? — Да не собирался я! — До рези в горле орёт Кислов. — Ты хоть представляешь, каково это? — Неожиданно тихо выдаёт Вознесенский. — Бежать к тебе домой, потому что ты не отвечаешь на звонки, а предчувствие хуёвое? Найти тебя в луже мочи, блевотины, с пеной изо рта и неостанавливающейся кровью из носа? Мне все равно, если ты не считаешь меня ни за близкого, ни за друга, но что-то подсказывает, что такой хуйни я точно не заслуживаю.       Пиздец.       А он ведь и не задумывался, каким образом оказался в больнице, и кто его нашёл. Плюс один человек, чью психику Ваня похерил следом за своей собственной. — Я не знаю, чем тебе клясться, Свят, я не хотел! — Собирая все иссякшие силы в кулак, говорит он. — Да нахер мне твои клятвы. — Усмирив пыл, отвечает Вознесенский. — Что случилось?       Ваня взгляд на него поднимает. Вознесенский как раз под самой лампой стоит, из-за чего смотреть на него физически больно. Впрочем, вряд ли бы он разглядел ответ на свой немой вопрос. — Я не хотел. — Вновь повторяет он. — Что у тебя случилось, Вань? — Стоит на своём Свят. — Что могло произойти, чтобы вернувшись домой, первой мыслью стало снюхать дорогу? Опять Хенкин? — Ничего! Я просто… — Не успевает закончить он. — Когда ты просто хочешь разгрузиться, ты куришь траву или жуешь марки.       Он начинает понимать, к чему клонит Вознесенский. Понимает вопрос, но и сам не знает ответа. Ничего ведь не случилось. Всё было как обычно и даже лучше, никаких триггеров или толчков к тому, чтобы заторчать снова. — Я просто… — Вновь пытается он. — Что случилось? — Его перебивают снова. — Да просто всё заебало! Ничего не случалось. — Что заебало? — Свят, умоляю, не грузи! — Жалостливо просит Кислов, устало откидываясь на подушку. — И без того тошно. — Ты в день концерта очень странный был. — Нормальный я был. — Ты будто был не там и не с нами.       Мыслями? Возможно. Но чёрта с два он признается в том, что вновь чувствует себя так же, как и пять лет назад. Что ничего не изменилось. Что Ваню уже не исправить. — Вань. — Я хочу спать. — У тебя бессонница. — Я не знаю, как так вышло! — Расскажи мне про тот день. — Не спешит сбавлять обороты Вознесенский. — Ты был там со мной. — Ты меня понял. — Нет. — Ваня! — Вновь заводится тот. — Я хочу тебе помочь! — Мне уже ничего не поможет. — Это было обострение? — Просто накрыло в моменте. — Поджимает губы Кислов. — Типа осознание, что всё пошло по пизде хуй пойми когда, и что хуй теперь это исправишь. Ещё и Кирюха со своей «гравитацией». Флешбекнуло чёт. — Короче, всё свелось к тому, с чего и начиналось? — Заключает Вознесенский и не промахивается. — Как я и говорил, ты сам себе внушил, что всё норм, и что ситуацию ты отпустил? — Я не знаю. — Морщится Ваня. — Давай сделаем вид, что всё норм, а я сам как-нибудь разберусь. — Ты сколько лет уже разбираешься? Пять? — В апреле шесть. — Усмехается он. — Я тебя понял. — На удивление, заканчивает допрос Свят. — Тебя в любом случае ждёт дурка после премии. — А, ну это всё меняет.       Впрочем, Ваня не удивлен. Толком бессмысленное лечение уже давно стало его составляющей, и он постепенно начинает свыкаться с тем, что уже никогда от него не отделается. А ведь шутил когда-то, как круто лежать в больничке под транками.       Он не хотел умирать, но знает, что не вывезет даже до тридцати. Сколько бы он ни пытался уцепиться хоть за что-нибудь, всё было без толку. Заработок, карьера, алкоголь и вещества – ничто из этого не приносит удовольствие, какое бы он получил в свои шестнадцать. Его жизнь закончилась вместе с проёбанной юностью. — Свят, — зовёт он на сороковой минуте непонятного стендапа, включенного на фон, — он же был там?       Вознесенский ставит шоу на паузу и слишком долго смотрит Ване в глаза. Кислов не знает, что в них можно увидеть. Сил на эмоции давно не осталось. — Был. — Почему? — Гена был с ним, когда я звонил ему, пока ждал скорую. — Рассказывает Вознесенский. — Ты бы видел, как он в реанимацию ломился. С нами каждый день приходил, пока ты не очухался. Я его выгнал. Знал, что ты не оценишь.       Ваня лишь цыкает, отворачиваясь обратно к экрану. Это должно было стать секретом, который каждый осведомлённый унесёт с собой в могилу.

***

      Сил нет. Ни ментальных, ни физических, но у него нет выбора, кроме как встать на ноги за считанные дни. Слишком многое стоит на кону из-за чёртовой премии: деньги, честное имя группы и лейбла, репутация, слава. Никто не должен знать, что Ваня давно вошел в число тех самых артистов, которые и дня не могут прожить без грамма. Для публики – они успешная группа, образцовые исполнители и кумиры миллионов. Иначе нельзя.       Случившееся напоминает о себе каждый чёртов день его существования. Головными болями, тахикардией, ломкой в костях, заложенным носом и кучей прочих побочек. Ваню сейчас хуёвит сильнее, чем его покойных тёток на старости лет. Зато закинуться чем-нибудь он сейчас не осмелится. Слишком свежо разочарование в себе, которое он испытал, очнувшись на больничной койке, со склонившейся над ним толпой людей, будто его уже успели отпеть и вот-вот сгрузили бы в землю.       Из приятного – только то, что Ваню наконец вычеркнули из смертников и позволили вернуться домой без надзирателя в лице Вознесенского. Это к лучшему. Ване надо хоть чуть-чуть осмыслить произошедшее и понять, что делать со своей жизнью дальше.       Он звонит маме и врёт, что не писал почти две недели из-за того, что был занят работой. Мама ворчит, но не особо и обижается, ведь привыкла, что её сын – тот самый ребёнок, который свалил из дома, и никто не знает, где он и чем занимается. Но и это к лучшему.       На премии их ждёт совсем короткое выступление, но он всё равно берёт в руки гитару и играет песни, которые и без того знает наизусть. Так легче. Делать одно и то же уже десятый раз, петь до боли в горле, но не думать о том, о чём стоило бы.       Ваня не может найти ответ и сдаётся в его поисках. Он не знает, что делать со всем этим, как начать жить, как все нормальные люди, и почему одно событие, через которое проходят почти все подростки, вылилось в это и не даёт ему нормально существовать. Ирония судьбы. Полжизни шутить над Мелом из-за его чувств, а потом загубить себя своими собственными.

***

      В день премии Ваня посыпается раньше будильника. Полночи боролся с бессонницей и желанием въебать вискаря, но всё-таки заснул с первыми петухами. Состояние овоща подсказывает, что проспал он часа четыре от силы, но всяко лучше, чем ничего.       Он наспех завтракает салатом из доставки, накидывает неожиданно ставшую слишком большой для него куртку и вызывает такси на адрес лейбла.       Честно, иногда ему кажется, что все эти награды и титулы заслужил кто угодно, но никак не он. Свят – связующее звено всей группы и их негласный лидер; Дима, который поддерживает каждого из них, несмотря на то, кто из-за чего поругался, и кто был не прав; Гена, который действительно выплыл из долгов и дилерского дерьма, наконец получив то признание, которое заслуживает; Кирилл – тема отдельная, человек, который разглядел потенциал в таком ничтожестве, как Ваня Кислов, и взрастил из него нечто стоящее. По крайней мере для публики. Сам же Ваня – лицо группы, но по факту заслуживает наименьшего. Подростковый максимализм давно притупился, и теперь Кислов наконец может смотреть правде в глаза.       Он курит у входа, пытаясь выдохнуть перед насыщенным днём, и только после берёт всю волю в кулак, надевает маску нормальности и заходит в здание. Ни один из лифтов не спешит спуститься на первый, и Ваня проклинает всех офисных работников с других этажей их высотки. Именно они налетели сюда с утра пораньше, только «Echo Music» здесь люди порядочные: никогда не собираются раньше двух часов дня.       Он добирается до этажа спустя долгие десять минут, входит в офис по карте, здоровается с персоналом, пусть никого из них и не помнит в лицо, и сразу же направляется к диванам, ожидая, что все пацаны уже давно ждут там. Он не знает, что им говорить. Нужно ли извиняться? Или никто, кроме Свята, и смотреть в его сторону не захочет? У «эмд» ведь не было бы проблем, если бы только не… — Чё за хуйня? — Вместо заготовленных неловких приветствий выпаливает он.       Других слов бы и не нашлось. Он знает, на какую херню способен каждый из присутствующих, но это уже не лезет ни в какие рамки.       Ваня заметил сразу же. Как бы он ни жался в углу, как бы ни кутался в тёмную толстовку, как бы стыдливо ни прятал взгляд.       Боря Хенкин – его главный триггер, и его он заметит даже в тысячной толпе. Даже за километр. Даже по силуэту или походке.       Вопрос лишь один: люди, которые с несколько дней торчали с ним в палате после передоза, действительно считают, что их поступок не будет иметь последствий? На полном серьёзе уверены, что Ваня вновь не засыпет в себя весь имеющийся в доме наркосклад, лишь бы вычеркнуть из головы человека, который и стал виной абсолютно всему? — Вань… — Первым подаёт голос Дима. — Нет, ты свой ебальник закрой! — Отрезает Кислов. — Нехер делать вид, что дохуя чего обо мне знаешь!       Дима стыдливо отводит взгляд и подобно Хенку жмётся в угол между стеной и диваном. Ване не стыдно. — Хорош, Вань. — Следом подключается к разговору Вознесенский. — А ты чё, сука? — Подлетает к нему Кислов, с силой толкая в грудь обеими руками. — Закончилась твоя псевдо-забота? Подмазался, тварь, а теперь вот эти вот выкрутасы? — Тычет пальцем он в сторону лупающего глазами Хенкина. — У тебя, как всегда, все плохие. — Выдаёт следом и Гена. — Если ты сам не можешь своё дерьмо в жизни решить, то вот, пожалуйста, мы организуем, потому что нас, знаешь ли, уже заебало. — Так нахуя… — Начинает было Ваня, но его тут же перебивают. — Да завали! — Неожиданно кричит на него Свят, ответно пиная в грудь. — Вы, сука, заебали оба! Жить друг без друга не можете, что ни день суициды свои проворачиваете, в реанимациях валяетесь, и всё вместо того, чтобы ебаную проблему решать! Сесть, блять, и задаться вопросом, а что с этим делать! — Ваня порывается наорать в ответ, но отчего-то теряется под разъярённым взглядом Вознесенского. — Вдвоем сесть и через рот поговорить, долбоёб ты тупорылый, как взрослые люди. Ты хоть иногда, хоть один ебаный раз, можешь признаться себе в том, с хуя ли всё дерьмо происходит? Не из-за твоих таблеточек, не из-за диагноза, и далеко, далеко, — делает он явный акцент, — не от одной лишь обиды. И пока до тебя это не дойдёт, нихуя ничего не изменится.       В помещении повисает тишина. Кажется, будто даже в соседних комнатах все замерли, боясь воспроизвести хоть шорох. Дима с Геной изумлённо уставились на Свята, как и зажатый в углу дивана Хенк. Ваня сжимает ладони в кулаки, но не знает, хочет ли приложить Вознесенского, либо самому ебашиться головой об стену до талого, пока мозги не разлетятся по комнате. — Мне похуй на твои отговорки. После премии ты берёшь и говоришь с ним по-нормальному.       Он сверлит Свята полным презрения взглядом, прежде чем развернуться на пятках и уйти, громко хлопнув дверью.