эхо минувших дней.

      Для выступления на премии выбрана песня, которая, по нескромному мнению Кирилла и Дениса, должна стать хитом и коронной в новом, ещё невышедшем альбоме. Ваня поёт «тени», пропуская через себя каждую строку. Активно отыгрывает каждый проигрыш, позирует перед многочисленными камерами и публикой, поет строки до саднящего горла, и всё лишь ради того, чтобы занять себя чем угодно, кроме беспорядочных мыслей и страхов. Отвлечётся хоть на миг – вновь вынесет для себя, что не доживёт до тридцати. Когда он отвлёкся в прошлый раз – в самом деле мог не дожить. Поэтому он поёт «тени» – трек, символом которого должно было стать новое начало и надежда на будущее. Ваня наебал сам себя, но об этом никто не должен узнать. Он сделает вид, что текст донельзя искренний, отыграет на публику, как в последний раз, и уйдёт с высоко поднятой головой. Может, этот раз действительно последний.       Первые недели после того рокового дня Ваня думал, что кульминацией всему станет петля вокруг шеи. Последующие пять лет наивно верил, что справится. Спустя почти шесть лет Ваня знает, что финал всему – его смерть. Иначе никак. Бесконечный лабиринт, выход из которого найдётся лишь путём раздробления собственной головы о его бесконечные стены.       Гена, Свят и Дима отыгрывают как обычно, но Ваня знает их достаточно, чтобы с одного взгляда понять, что всё это лишь напускной фарс. Они не меньше него увязли в собственных мыслях, стараясь из последних сил поддержать былой имидж. На деле же всё трещит по швам. И группа, и карьера, и они сами.       У них всё хорошо. Они на вершине. Им горы по колено, тысяча и один непокорённый горизонт.       Если только не видеть картину с изнанки. — Воздух сдавлен – не дышится, накрывает туманом – не вырваться. — Единственные правдивые строки за сегодня. — Но что-то шепчет, что это пройдет, как тени исчезнут, когда ночь уйдет.       Исполнять эту песню весьма иронично в контексте того, что происходит за кулисами. Благо, вторая – всем уже известная и привычная «молодость не прощает», которая никогда не утратит своей актуальности.       Ироничнее лишь то, что никакой награды они не получают. Разъёбанные вдоль и поперёк, ментально и физически, вставшие с колен лишь ради этого выступления и титула «песня года», проигрывают чуваку, чей трек никогда не слышали ни в одном из кабаков. Даже не видели в топах Яндекса или Вк. Даже в трендах ТикТока.       Они не говорят друг другу ни слова, ни наблюдая за награждением, ни возвращаясь в гримёрку. Отмахиваются от налетевшей прессы, из-за чего гарантировано получает нелестный титул самой обиженной группы. Всем интернетом будут пиздеть, что «эмд» – кучка детей с чсв, не умеющих признавать поражения. На деле же им плевать. Если бы титул присвоили им – пришлось бы пиздеть благодарности перед камерами, без этого же никто никому не обязан. На кой чёрт им распинаться, что они рады за победителей и будут упорно пахать целый год до очередной премии?       Кирилл хлопает каждого по плечу, но так же не говорит ни слова. Пожалуй, никто и не был расстроен. Обида терзает лишь за то, что ради этой ебаной премии Ваню вытащили с того света и сказали любой ценой встать на ноги, но ничего из этого не окупилось. Впрочем, не столь это всё и важно. Дата в календаре сменится, и пока Кирилл будет занят организаций мероприятий в честь годовщины, Кислов спокойно отъедет в психушку, запивая неизлечимые траблы с головой уже миллиардными за жизнь колёсами.       Он жаждет поскорее свалить восвояси, но восседающий посреди гримёрки Хенк все руинит планы с треском. Сжался себе на стуле, уткнулся в мобилу и делает вид, словно он – декорация этой убогой и крошечной комнатушки.       Все собираются наспех: швыряют парадные костюмы куда придётся, вытираются спиртовыми салфетками и хватаются за инструменты, норовя поскорее отсюда съебаться. Даже не курят на прощание. Сходятся лишь на том, что надо бы собраться перед тем, как их ждёт запара с репетициями, а Ваню очередная одинокая и бессмысленная реабилитация.       Вознесенский подгоняет Хенка залезть в их фургончик, а парни нарочно рассаживаются так, чтобы место ему осталось лишь около Вани. Ему самому чистосердечной плевать. Их фирменный бусик – единственное место, где его вырубает за считанные секунды, позволяя восполнить недостаток сна за те полтора часа, в которые они будут стоять в пробках, пока не развезут всех по домам. Он опирается локтем на крошечный выступ, служащий подоконником, и блаженно прикрывает глаза. Лишь бы поменьше видеть эту реальность.

***

      Ваня просыпается от едва слышного бубнежа, будто кто-то шепотом зовёт его по имени. Они стоят на парковке около его дома, а в бусике остались лишь Кирилл, Свят, Хенк и он сам. Ваня сонно моргает глазами, пока Вознесенский открывает дверь и жестом призывает Хенка выйти. Ване ничего не остаётся, кроме как вяло вывалиться следом. Как никак, он здесь живет. — Если не засунешь все выебоны себе в жопу, я буду таскать его на студию каждый ебаный день. — Чеканит Свят, усаживаясь на переднее к Кириллу. — Хватит бегать от проблем. Они заебали не только тебя.       Боженов, как по команде, трогает с места и выруливает с парковки, оставляя Ваню один на один с холодным ветром, срывающимся дождём и молчаливо пристроившимся рядом с Хенком. Он уходит с парковки, даже не удивляясь, что Хенкин идёт следом.

***

      Собственная квартира вновь отдаленно напоминает родственницу помойки, но не то чтобы у Вани были силы и желание приводить её в порядок. Да и Хенкин – последний незваный гость, ради которого он стал бы настолько запариваться.       Ваня скидывает вымокшие кроссовки в прихожей, наблюдая, как они заваливаются на бок и разлетаются около обувницы, но ничего с этим не делает. Вешает куртку на крючок и плетётся в спальню, будто смирившись с ходящей по пятам тенью в лице бывшего одноклассника. И не только.       Он усаживается на кровать, выжидающе поглядывая на Хенка, а тот, неловко переминаясь с ноги на ногу, следует его примеру и усаживается на противоположный угол кровати, отводя взгляд в пол. Понимает, что его здесь не ждут. — Посидим, помолчим и разойдёмся? — Говорит Кислов после целых пяти минут повисшего в комнате молчания, перебиваемого лишь звуком ударяющегося о подоконник дождя. — Я не знаю, что ещё могу тебе сказать. — На грани слышимости признаётся тот. — Я понимаю, что совершил страшную и непростительную ошибку. — Так чего таскаешься за мной? — Насмешливо фыркает Кислов. — Я не знал, что это настолько на тебя повлияло.       Ебать тут открытие у человека. Всем же плевать, когда им сперва изменяют, потом мешают с говном, а напоследок со вкусом бросают. Вытирают ноги в простонародье. — Теперь знаешь. — Я никогда не прощу себя за тот поступок. — Уже смелее выдаёт Хенкин. — Если бы мог отмотать время назад, сделал бы всё по другому. — И как же? — Ещё напыщеннее усмехается Ваня. — Я часто об этом думал. — Признаётся тот, нервно сминая в пальцах ткань джинс. — Однажды понял, что мог просто взять отца шантажом. Типа, рассказать про твою мать своей, или куда делся Свиридов, который должен был стать мэром вместо Кудинова. А самым сносным был вариант пригрозить ему, что солью всю инфу про «чёрную весну» и возьму вину на себя. — Усмехается следом и Хенкин. — А он бы пошел следом за сокрытие или превышение должностных. — Пять лет – слишком дохуя для того, чтобы у тебя появились мозги. — Ты всегда был инициативнее. — А твоя «инициативность», — закатив глаза, едва не выплёвывает он, — пробудилась когда уже не надо. — Я не думал что ты настолько меня… — В моменте осекается Хенкин. Произнёс бы это мерзкое слово – сразу бы оказался за дверью. — Тебе настолько было это важно, что я тебе всю жизнь похерил. — Ключевое слово «было». — Почему ты решил со всем покончить? — Нихуя я не решал! — Резко садится Ваня к нему в пол-оборота. — Моя жизнь вокруг тебя не вертится, корону сними, последний отрезок мозга тебе передавливает. — Мне не хватало твоей язвительности. — Фу, блять, ты как спизданёшь – семеро на хуй не натянут. — Презрительно морщится Ваня. — Знаешь, тот неполный год с тобой – лучшее из всего, что у меня было.       Ваня не скажет, что их неполный год – последний в его жизни, когда он чувствовал себя живым. Чувствовал хоть что-то. Последний, когда был мимолётно счастлив. — Папочке своему спасибо скажи. — Выплёвывает он. — И собственной тупости. — Мы не общаемся. — Ну нихуя себе, думал, не доживу. — Я сам здесь всё это время жил. — Признаётся Хенк. — Ну, точнее с Оксаной, пока она парня не нашла. — И дальше чё? — Интересуется Ваня. Скорее, чтобы помолчать самому, нежели слушать тупые вопросы и вбрасывать на них не менее тупые ответы. За последние пять лет он не слышал от Хенка ничего умного. — Я в общагу съехал, перевёлся на бюджет, вернул бабки отца, которые он заплатил за учебу. Начал работать. А потом меня накрыло. — Как бальзам на душу. — Язвит Кислов. — Я всё прокручивал случившееся, думал, как ты там, а когда смотрел на чёртову Москву и своих счастливых одногруппников, живущих самой, сука, обычной жизнью, начал всё больше ненавидеть себя. — Как там я, да? — Слишком надрывно смеётся Ваня. — Рассказать? — Говорит он и продолжает, не дожидаясь ответа. — Сперва проспал три дня подряд, прикинь? Без жратвы, без толчка. Потом заперся дома, пока мать долбила дверь в мою комнату и пыталась понять, чё за хуйня. Разъебал телефон о стену, сжёг подаренный тобой худак прям на ковре, не открывал Мелу, который торчал у меня под окнами и что-то орал. Въебал все заначки за неделю, потом мамин сервант с вином и водярой. Бросил школу и лежал овощем два месяца. Пока ты, сука, на хорошиста шел и танцевал вальс с Риткой. Вместо меня. — Как ты… — Мнётся Хенк, только дослушав Ванину тираду. — Оказался в петле? — Снова смеётся Кислов. — Увидел ваши фотки и Анжелкины сторис с выпускного. Красивые все, довольные, а меня, сука, будто и не было никогда. Я ночь не мог заснуть, а как встал с кровати, то понял, что ну его нахуй. В кладовку полез, нашёл остатки верёвки, из которой мы с тобой в детстве тарзанки делали. Иронично, да? Завязал по туториалу и подставил табурет с балкона. Мы на него ещё ноут ставили, когда ты ко мне приходил, опять ирония судьбы, да? Сомневался ли я? Нихуя, Хенк, вообще нихуя. Я настолько не представлял жизни после всего, после, сука, тебя, что залез за минуту и просто въебал с ноги по этому табурету. И знаешь, чё самое страшное во всём этом?       В ответ Хенкин лишь перепуганно моргает своими огромными блестящими глазищами. — То, что меня оттуда вытащили.       Хенк головой из стороны в сторону в отрицании машет, больше не силясь смотреть Ване в глаза. Не знал, бедняга. Не догадывался. Не замечал, что Ваня лишь им и жил. — Мама с утра крёстную стригла, она на выпускной к племяннице шла, и, сука, забыла дома все свои приблуды парикмахерские. Пришла во время обеда забрать, заходит ко мне, а я под потолком летаю. Я этого не помню нихуя, она рассказывала. Она меня на руки, чтобы не задохнулся, ни ножниц, ни ножа рядом-то нет. И минут пятнадцать орала во весь голос, чтобы ей помогли. Помогло ей то, что она дверь открытой оставила, и к ней дед Толя с первого прибежал. Он, сука, все три года потом крестился, когда меня на балконе видел. И как ты, бля, с два месяца в этом ошейнике в дурке.       Ваня морщится, закрыв глаза, пытаясь выбросить из головы все воспоминания про тот день, когда он всё-таки очнулся. Взгляды врачей, полные отвращения, заплаканное лицо мамы, шепотки соседей, когда его наконец выпустили и увезли домой. Он с головой погрузился в мысли, слишком запоздало сообразив, что что-то не так. Едва уловимые звуки откуда-то справа. Он открывает глаза и смотрит на Хенка. В последнюю очередь он ожидает увидеть на его лице слёзы. — На похоронах моих ты бы так не ныл. — Говорит он. — Хули там, тебя бы на них и не было. — Я бы сделал так же. — Задыхаясь собственным плачем, хрипит тот. — Меня бы тоже не спасли. — Раньше надо было геройствовать. — Я могу снова… — Вновь мямлит Хенкин, вопросительно смотря на Ваню заплаканными глазами. — Чё снова? — Дотронуться… — Да ты, блять, так натрогался, что никогда не забуду. — Язвит Ваня, не сводя взгляда с лица напротив. — Да трогай, похуй уже.       Хенк придвигается совсем на чуть-чуть и неловко вытягивает руку, медленно укладывая на чужую шею. Проводит самыми подушечками, видно пытаясь прощупать очертания шрама.       Ваня молча наблюдает за этой картиной, пока Хенка не начинает крыть настоящей истерикой. Он задыхается, горбится над собственными коленями и пытается вдохнуть, но со стороны звучит только жалобно. Ване его не жаль. — Да хорош, поздно рыдать. — Цыкает Кислов, но не получает в ответ даже взгляда. — Хинкалина, бля.       Только на это, видимо, Хенк судорожно вдыхает и выпрямляется, поражённо уставившись на Ваню. Кажется, что это прогресс, но уже через секунду Хенка начинает крыть вдвое сильнее. — Да сколько можно? — Ворчит Ваня, слабо пихая того в плечо. — Думал, что больше уже его не услышу… — Задыхаясь, выдаёт он. — Кого? — Вновь морщится Ваня. — А, погоняла? Клянусь, ещё один ванильный вброс – и я тебя отсюда выкину. — Прости… — Надрывно шепчет Хенкин. — Это всё из-за меня. Я тебя… — Всхлипивыет он. — Чуть не убил.       Ваня ничего не говорит. Он никогда не сможет об этом забыть. Никогда не сможет простить. Это навсегда останется с ним, продолжая преследовать по пятам. Но больше всего тяготит этот замкнутый круг: Хенк, воспоминания о котором он хочет вырезать из головы наживую, и Хенк, который до сих пор не позволяет ему начать жить. — Бедняжка, тяжело, наверное, с вышкой в столице? С оплаченным папочкой универом, с хатой. Страшно представить, как тяжело такому великому страдальцу было просто жить, словно нихуя и не было. На пары ходил, на работу, по Москве гулял, пока у меня образование – десять классов, а из развлечений – досуг в девятнадцать ноль-ноль по расписанию в городской психбольнице. И что ты от меня требуешь сейчас? Тоже сделать вид, что нихуя не было? — Правда думаешь, что всё так и было? — Усмехается Хенкин, безуспешно пытаясь перестать рыдать. — Я мудак, Кис, но не потому, что тебя не любил. Знаешь, что я делал, когда тоска по тебе становилась невыносимой? Твоя школа. — Вряд ли сидел на мефе с хмурым. — Фыркает Ваня. — На мефе. На хмуром почти не успел. Показать колодцы?       Кислов поднимает голову слишком резко. До неприятного хруста в шее и разлившейся от затылка до макушки боли. Смотрит на Хенка и хмурится, потому что ни единому слову не верит. — Меня знакомые угощали. Я уже не помню чем. Меня крыло, и в каждом приходе я видел тебя. Поэтому начал пробовать херню посильнее, чтобы эффект на дольше и реалистичнее. Мы так с Яной и познакомились. Я на отходах был, меня крыло, а она помогла, дотащила до дома и выслушала всё нытьё. — Ну так и пиздуй к своей Яне. Папочка явно одобрит. — Я в начале работал, думал на ноги стать и вернуться к тебе, а потом всё как в тумане. Пока не оказался в рехабе. Я все деньги, что вернул за год учёбы, въебал на дурь. И те, что накопил, тоже. Поэтому и боялся связаться с тобой. Ниже уже некуда падать было… — Зато мне было. — Если бы случайно не услышал твою песню, то заторчал бы по-новой. Просто текст… — Решил, типа, что шансы есть? — Типа. — Вновь усмехается Хенкин. — Наивно было.       Жаль, что нельзя раствориться по одному лишь желанию. Просто перестать существовать, просто перестать испытывать эмоции и бороться с одной и той же проблемой который год к ряду.       Возможно, Ваня и есть самая последняя мразь, но истории Хенкина тешат. Простого факта, что и его настигла расплата за тот поступок, хватило для того, чтобы скинуть часть груза с плеч. Совсем не око за око, но лучше, чем ничего. Лучше, чем если бы Хенк просто жил себе счастливо, ебал ту самую Яну и радовался жизни. — Я три года сидел дома и выходил лишь ради врачей. Один раз ездил забиться татухами и пару раз за жратвой. Втыкал в комп, начал делать деньги, и просто ждал, пока хватит смелости на вторую попытку. И каждый ёбаный день засыпал и просыпался с мыслями о том, как тебя ненавижу. За то, что это ты меня таким сделал. Ебаным овощем, чья жизнь закончилась в семнадцать. И знаешь, я нихуя не святой, и все твои пиздострадания доставляют мне удовольствие. — Это радует. — Неожиданно улыбается Хенк. — Я проебал год универа потому что торчал, и до сих пор его не окончил. И в общаге в меня тыкали пальцем, потому что знали. Каждому третьему там я торчал от десятки и больше. Оксана не общается со мной, потому что она оплатила мне два рехаба, а я после каждого начинал торчать заново. — Факт за фактом излагает он. — Тебе легче? — Если не учитывать, что я по прежнему тону в дерьме, то конечно.       Хенк замолкает, сгорбившись на кровати, и заламывает себе пальцы, вновь не поднимая взгляда на Ваню. Видно, что думает о чём-то своём, но не спешит озвучивать. В случае Хенка – слова уже давно утратили силу. — Что мне сделать, чтобы всё исправить? — Всё-таки выдает он. — Что исправить? — Смотрит на него Ваня. — Шею мне заштопать? Диагноз карандашиком перечеркнуть? Или матери моей по башке въебать, чтобы забыла, как пятнадцать минут орала навзрыд, держа на руках под семьдесят кило, даже не зная, живой ли я? Что из этого можно исправить?       Хенк снова горбится, прикрывая ладонью глаза, но с виду и не поймёшь, плачет он или нет. Ваня и сам не знает, что со всем этим делать. Сказать, мол, давай забьем, один хуй живём с призраками друг друга? Но из жизни пять лет не вычеркнешь. Не вычеркнешь ту истерику после расставания, когда Ваня думал, что умрёт, потому что она не заканчивалась. Не вычеркнешь марафон отцовского героина, и то, как мать караулила его целыми сутками, чтобы он не закинулся снова. Не вычеркнешь разъёбанную менталку и сломанную в семнадцать жизнь. — Я тебя люблю. — Выдёргивает его из мыслей голос Хенка. — Никого так не люблю, как тебя. Я смог жить без отца, без сестры, без всех друзей, но без тебя не смог. — Бля, Хенк… — Выпаливает Ваня, лишь бы этого не слышать.       Не слышать того, что станет очередной трещиной в его и без того разъебанной психике. — И сделал это, потому что любил, хоть и проебался во всём. — Не проебался, а собственноручно всё уничтожил. Ты, блять, понимаешь, что нихуя бы не было, если бы ты просто сказал?! — Всё-таки озвучивает то, что крутится в голове с их последнего разговора. — От тебя, блять, не требовалось никаких решений или дохуя умных стратегий, а просто, сука, сказать! Даже если бы меня повязали, я бы один хуй уже вышел по малолетке и условно-досрочному! Но ты же как всегда выбрал самый всратый путь! Ты мне всю жизнь перечеркнул за двадцать минут! Обязательно было с тёлкой лизаться, прежде чем меня нахуй послать? Нельзя было хотя бы простым, блять, языком сказать, что сорян, Вань, нам не по пути? Я же себя говном последним все эти годы чувствовал!       Ему вновь кажется, что он задыхается. Лёгкие словно стали непосильно тяжелыми, а кислород испарился из комнаты. Он кашляет до подкатывающей тошноты, пока испуганный Хенк дрожащими руками держит его за плечи. Ваня слышит какой-то скрежет, сокрытый за пеленой вакуума, отдалённо напоминающий его собственное имя.       Слишком много эмоций было вывернуто наружу. Его психика снова не выдержала. — Ваня! — Наконец слышит он надрывные крики Хенка. — Ванечка!       На него это действует не хуже пощёчины. Он содрогается всем телом и наконец делает глубокий вдох. Прячет трясущиеся руки в складках толстовки и смотрит на внезапно оказавшегося слишком близко Борю Хенкина. Слишком отчётливо блестят влажные дорожки на его щеках в тусклом освещении лампы. — Твои признания до добра не доведут. — Бубнит он, только бы поскорее закончить эту минуту позора. — Я хотел, чтобы ты меня возненавидел. — Выдаёт Хенк, а Ваня делает вид, что помнит, о чём у них шла речь до этого. — Знаешь, типа, когда тебя просто бросают, то ты страдаешь и думаешь, что в тебе не так, а если расстаёшься на плохой ноте, то просто хочешь поскорее человека из жизни вычеркнуть, потому что он мудак. — А, так вот чё делать надо было! Чё же ты раньше не объяснил? — Язвит в ответ Ваня. — Я-то тебя возненавидел, но один хуй мы сидим сейчас здесь. — Если тебе станет легче, можешь отомстить мне снова.       Сперва Ваня вопросительно хлопает глазами, но когда Хенк открывает рот, чтобы объяснить, в голове внезапно щёлкает. — Завали! — Не даёт ему закончить он. — Я не собираюсь извиняться, но мне стыдно за это. И стыдно не перед тобой. Не догоняю только, нахер ты после этого тут со мной сидишь. — Я не злюсь. — Пожимает плечами Хенкин. — Знаю, что заслужил. — Быть изнасилованным никто не заслужил. — Даже я? — Внезапно поднимает на него взгляд Хенк. Пронзительный настолько, что пробирает до самих костей. — Даже ты. — Отрезает Ваня.       Хенк улыбается слабо и взгляд отводит, но Ване всё ещё не по себе от одних воспоминаний о случившимся. Это пугает до сих пор. Его поступок оказался куда хуже, чем всё, сделанное Хенком, шесть лет назад. — Я сам себе за это отомстил. — Зачем-то решает прояснить он. — Если это тебя утешит. — В смысле? — Просто имей в виду. — Что ты с собой сделал? — Вновь подбирается Хенк, поворачиваясь к нему полностью. — Наказал. — Ваня! — Хорош строить из себя грушу для битья. Ты же нихуя не такой. — Разве мы сейчас друг друга знаем?       Резонно. Скоро у этого начала конца будет уже шестая годовщина. Они разошлись семнадцатилетними школьниками, а сейчас им за двадцать. Они изменились и выросли, но этого разговора хватило, чтобы понять, что Хенк всё это время жил с той же самой травмой. — Если бы я не приехал в Севастополь, — вновь подаёт голос Хенк, — тебе было бы сейчас легче? — Я не знаю. — Признаётся Кислов. — Мне казалось, что я вывожу, но ровно до моментов, пока не понимал, что последний раз, когда чувствовал себя живым, был ещё «до». — У меня нет ни единого шанса? — Хенк мимолётно смотрит на Ваню, но сразу же отводит боязливый взгляд, будто осуждённый, выжидающий вердикта, но молящийся о помиловании. — Не знаю. — Вновь честно отвечает Кислов. — Я попытаюсь принять и осмыслить факт того, что ты есть, и мы всё обговорили, но простить тебя я не смогу. — Знаю. — Едва слышно отвечает Хенкин, продолжая созерцать собственные ладони.       В комнате повисает тишина, заполняемая лишь стучащим по стеклу ливнем. За окном мерцают огни ночной столицы, но здесь же царит донельзя интимная полутьма. Ваня уверен, что никогда этот момент не забудет.       Дождь продолжает барабанить по окнам, а время, казалось, растянулось в бесконечность. Ваня искоса смотрит на сгорбившегося Хенка, пока сам пребывает не в меньшей прострации.       Всё действительно закончилось? Закончилось тем, что спустя столько тяжелых лет они сидят в его спальне, пытаясь сообразить, как после всего начать жить заново. А ведь Ваня был уверен, что конец всему – его собственная кончина, но никак не мирный разговор, почти по душам.       Он соврёт, если скажет, что ему не стало легче. Стало. От осознания, что это было важно не только ему одному. Что к нему, в какой-то мере, всё-таки что-то испытывали. Что не он один с головой погряз в трагедии своей юности. Они тонули одновременно, только в разных местах. Интересно, судьба вытащила их из удавки только ради этого момента?       Ваня не знает, хочет ли умирать. — Ладно. — Хенк нарушает тишину первым. — Хватит на сегодня откровений.       Он поднимается с кровати и неловко поглядывает на Ваню, пока тот не следует его примеру. Плетётся вслед за ним в коридор, наблюдая, как Хенк напяливает куртку и слишком долго возится со связанным в узел шнурком на кроссовках. А это ведь первый раз, когда он уходит из его дома мирно.       Странные ощущения. Ваня испытывает усталость запредельных масштабов, будто с неделю пахал нон-стопом, а не просто поговорил с человеком, которого так старался из своей жизни вычеркнуть. Интересно, если бы они поговорили так ещё тогда, летом в Севастополе, может и не было бы всех этих марафонов и реанимаций? — Извини, что запряг. — Вновь подаёт голос Хенкин, украдкой посматривая на Ваню. — Я больше не буду грузить, но если вдруг захочешь поговорить или там… — Неловко мямлит он. — У Гены мой номер есть, если что, мало ли.       Ваня выразительно поднимает брови, наблюдая за чужими неловкими попытками попрощаться, отчего Хенкин тушуется лишь сильнее. — Извини за сегодня. Я ничего от тебя не требую, просто хочу, типа, если решишь окончательно меня из жизни вычеркнуть, чтобы ты помнил обо мне не только хуёвое.       Ваня слышал, как ломался под конец его голос, видит сейчас, как он пытается сморгнуть подступившие слёзы. — Пока. — Стискивает он губы. — Ещё раз извини.       Будто в замедленной съемке Ваня наблюдает, как Хенк вертит дверной замок и нажимает на ручку двери, и впервые за вечер контроль ситуации от него ускользает. — Хорош. — Выпаливает он прежде, чем успевает опомниться.       Он хватает Хенка за рукав куртки, тянет обратно за порог, пока тот, заметно удивлённый происходящим, оборачивается к Ване своим заплаканным лицом.       Они смотрят друг на друга, не в силах произнести ни слова, но Ваня уверен, что чувствуют то же самое. Шага друг друга, знака вселенной или внезапного озарения.       Он не убирает руку с чужого предплечья. Стискивает сильнее, ощущая, как дрожат руки Хенка, и как трясёт его целиком. — Вань… — Задыхаясь, тихо шепчет Боря. — Может, и правда, хватит с нас только хуёвого?       Он несильно тянет Хенка на себя, а тому хватает доли секунды, чтобы отчаянно вцепиться в Ваню, будто бы утопающий, наконец нашедший свой спасательный круг.       Боря плачет едва ли не навзрыд, скрещивает руки за Ваниной спиной и утыкается лбом в его плечо, сжавшись почти в половину роста. Ваня обхватывает его в ответ, едва ощутимо гладя по лопаткам. — Я попытаюсь… — Шепчет он, пока голос ломается, а слёзы подступают уже к собственным глазам. — Простить тебя.       Боря жмётся ближе всем телом, отчаянно цепляется за Ванины плечи, пока того трясёт не меньше.       Если у этой истории может быть лишь один не трагичный конец, то зачем растягивать сценарий?       Он не знает, сможет ли простить. Не знает, сколько шагов, усилий и времени понадобится, чтобы выстроить дорогу обратно, но знает одно: только это решение верное. Только так можно что-то исправить.       Объятия ощущаются странно. Что-то новое и одновременно неизведанное, смешанное с таким родным, привычным, но давно забытым. Будто дорога домой после многолетних скитаний по миру. Уже исчезнувшая из памяти, но сразу же в ней воскресающая. Что-то едва уловимо изменилось: рост Хенка, его чрезмерно исхудалое тело и отчаянные рыдания, но прижимает Ваню к себе он до щемящего в груди сердца привычно. Так, что в ворохе мыслей в голове наконец воскресает не только хуёвое.       Жизнь растоптала его в пыль, но он даёт ей ещё один, последний и самый значимый шанс. Он попытается.       Он не может вырвать прощение даже из самых недр души, но где-то там, глубоко внутри, продолжает звучать то самое эхо минувших дней, напоминая, что за каждой ошибкой таится призрачный шанс на искупление, даже если этого шанса никто из них не заслуживает.       Время не исцелило раны, но больше он не боится оглядываться на прошлое. Всё, чего он в глубине души жаждал всегда, сейчас здесь перед ним, а в его силах лишь ухватить эту давно оборвавшуюся нить, связав её концы в слабый узел.