эхо минувших дней.

Мел: 20 числа норм? У тебя ничего нет? (20:31)

Я:

норм, концерт 24

(20:35)

Мел: Ок (20:41)       Ваня со вздохом откладывает телефон на подоконник и подкуривает сигарету. Он уверено движется к досрочному закрытию ипотеки, но вид на ночную столицу не устаёт покорять день за днём даже спустя столько времени. Смотришь и не веришь, что ты действительно сейчас здесь. Что живешь здесь, ходишь по этим улицам, работаешь, пытаешься строить жизнь.       Как недавно выяснилось, Мел целых полгода путешествовал по Европе, после чего принял решение приехать домой. Он и сам не знает, на какой срок, но сразу же написал, что будет лететь через Москву. А здесь у него вся бывшая компания, правда он об этом ещё не знает. С Геной Мел общается не то чтобы часто, а Ваня предпочитает просто не углубляться в детали о своей жизни. Контактов Хенка у Егора и подавно нет. Что уж говорить, если даже у Вани всё ещё нет его телефона. За четыре месяца так и не предоставился повод вбить его в телефонную книгу.       Приезд Мела вызывает больше апатию, нежели радость, а причина проста: они соберутся за столом, с алкоголем и парочкой косяков, как в старые добрые, и дружно будут делать вид, что всё нормально, и никого из них не переебала взрослая жизнь. А Ваню уже заебало делать вид, что всё нормально.       Мнимое «всё нормально» поджидает его дома каждый божий день, и вроде бы всё действительно нормально, но за пределами дома, отчего-то, дышится куда легче.       Всё идёт по заложенному в настройки сценарию. Он возвращается домой после работы, на столе его ждёт тарелка еды в целлофане, а в коридоре – закрытая дверь зала с выключенным светом. Ваня старается не шуметь, а в относительно хорошую погоду сваливает на улицу покурить и побрынчать на гитаре. Дома нельзя. Дома спящий Хенк, которому завтра к нулевой паре на допы.       Иногда Ване кажется, что он просто сожительствует с не очень подходящим соседом. Они могут пересечься на кухне на выходные, а диалог начнётся со стандартного «что на ужин?» и закончится Ваниным «я закажу». Потом они с полчаса будут листать уже заученный наизусть каталог доставки, комментировать привезённую жрачку, будто не едят её с десятый раз за месяц, а затем резбредутся по комнатам, каждый по своим делам.       А ещё иногда приходит Гена. Приходит вместе с Ваней, но приходит преимущественно к Хенку. Зуев всегда во всех красках расскажет все новости с работы, выразит свой ахуй тому, что Ваня ничего не рассказывал, пропиздит с Хенком до ночи, а потом свалит восвояси. Ване кажется, что иногда он сидит с ними лишь потому, что эти двое отдают ему должное, как хозяину хаты.       А на следующий день Гена спросит, как у них дела, а Ваня ответит, что всё норм, и попросит старшего сходить нахуй, когда тот начнёт раздавать непрошеные советы.       Одно и то же.       Ваня в душе не ебёт, как выстраивать коммуникацию с человеком, с которым он не общался почти шесть лет. Да и Хенк не то чтобы сильно рвётся восполнять пробелы. Они просто существуют, и никто не спешит это менять. Да и в конце концов, разве инициатива должна исходить от Вани? Разве можно принять и простить человека, который лишь тенью бродит по его квартире, иногда напоминая о себе вбросами «а где тряпка?» или «у тебя тоже пропал вайфай?».       Он щелчком отправляет окурок куда-то в область газона или детской площадки и без толики раскаяния в содеянном закрывает окно.       Выскользнув из комнаты, он уже из коридора видит, что на кухне свет не горит. Ваня подходит к залу и с минуту пытается рассмотреть, выглядывает ли из-под двери полоска белёсого света, или же он просто слепой. — Через неделю Мел приедет. — Негромко говорит он. — Правда? — Сразу же раздается из-за двери.       Ваня недолго мнётся, прежде чем надавить на ручку и войти внутрь. Каждый раз его удивляет, что дверь оказывается не закрытой на межкомнатный замок. Наверное, в глазах Хенка это просто было бы верхом наглости.       Внутри темно, а та самая полоска света, судя по всему, исходила от включенного ноутбука. А ещё внутри холодно из-за открытого на проветривание окна. В феврале. Ёбаный эскимос, а не Боря Хенкин. — Немного у нас перекантуется, и потом у Гены. — Да, без проблем. — Отвечает Хенкин, клацая что-то на ноутбуке и, наконец, от него отлипает. — А в честь чего? — В честь окончания философских скитаний по Европе. — Круто. — Кивает Хенкин. — Надо закупиться к его приезду. — Например? — Ну, у тебя три тарелки, две вилки, и одна ложка. — Нихуя себе запросы, в тринадцать втроём одно пиво сосали. — Ради приличия бурчит Ваня. — Составь список, я закажу. — Да я сам. — Как хочешь. — Хорошо.       На этом диалог заканчивается, и Ваня выходит из комнаты, не забыв закрыть дверь, дабы не стоять как китайский болванчик на пороге. Он догадывается, что у Хенка из денег – одна стипендия, но и геройствовать, предлагая брать расходы на себя, он не собирается. У Хенка есть рот, чтобы что-нибудь попросить. Но он не просит. Никогда. Даже если питается гречкой. Даже если при визитах ебучей Яны Ваня краем уха слышит фразы «я тебе на следующей неделе верну» и «сейчас сессию разгребу и на работу».       За эти три месяца весь их быт состоит из вот такого неловкого перекидывания фразами по существу, и никто не спешит делать из этого что-то большее. Ваня уже давно начал подозревать, что не было у них никакого шанса на хороший финал. Они созависимы друг от друга, потому что не смогли вовремя отпустить, и нет в этом ничего здорового.       Ваня старается выкинуть из головы, что грядущая встреча бывшего клуба станет еще чем-то более абсурдным и нелепым. То, как они будут делать вид, что всё ещё дружат, хотя нихрена не знают друг о друге и разбредутся по своим углам уже через пару дней.       Взрослая жизнь она такая. Делать вид, что вы друзья, но по факту таковыми уже давно не являетесь. Потому что больше никого нет. Потому что ностальгия по детству с каждым годом душит сильнее. Потому что хочется хоть на мнимое мгновение оказаться там: в своей мимолётной юности, в родной компании взбаламошных подростков. Ваня не исключение.

***

      В судный день они с Геной выходят из офиса, Ваня берёт такси и в который раз жалеет, что никак не дойдёт до получения прав и покупки машины. Они заезжают за Хенком в универ и, то, что неожиданно выбивется из Ваниной привычной картины мира, – форма на Хенке. Ваня его в ней отродясь не видел. Тот садится на заднее, и в моменте Ване удаётся разглядеть лишь нашивку с надписью «Хенкин Б.К.». Радует, что форма, вроде бы, не ментовская. В ином случае пришлось бы в очередной раз задуматься о целесообразности нахождения «Хенкина Б.К.» в пределах его жилплощади.       Они чудом уезжают оттуда без Яны, которая проводила Хенкина до самой машины, и которую Гена с пять минут уламывал поехать с ними. Яна бесит Ваню до искр из глаз и дрожащих кулаков, но уважение к ней заиграло на полпроцента больше, когда та слилась, заявив, что в компании друзей детства она будет лишней. Каждый раз, когда Ваня смотрит на Яну, не может понять, почему Хенк пришел к нему. С каждым днём в нём растёт уверенность, что однажды до Хенка дойдёт нецелесообразность всего их сожительстве и он уйдёт к ней. Он дёргается слишком заметно, что не укрывается от глаз сидящего на заднем Хенка. Ваня показательно застёгивает куртку, списывая всё на холод.       Мел встречает их со счастливой улыбкой, большим чемоданом и непривычно отросшими волосами. Он, кажется, теряет дар речи, завидев с ними ещё и Хенка. Ваня посматривает на него и Гену, взглядом призывая не пиздеть больше положенного. — Бомжур, путник. — Кислов здоровается первым, протягивая руку.       Мел пожимает его ладонь с тем же изумлённым выражением лица. Здоровается и с Геной, но замирает, когда перед ним становится Хенк. Тот улыбается невесело и посматривает на Мела украдкой из-под отросшей чёлки, благо, Егор берёт дело в свои руки: осторожно обнимает, на что Хенк сразу же меняется в лице, жмурится изо всех сил, но крепко обнимает в ответ.       Егор, было, порывается что-то спросить, но шумный аэропорт явно не лучшее место для разбора их личных полётов. — Там такса ждёт. — Осведомляется Ваня. — Идём, мне и так страшно смотреть, во сколько эта поездочка обойдётся. — Я оплачу. — Сразу же выкидывает Мел, но Кислов только отмахивается.

***

      Честно говоря, только сейчас Ваня замечает, что в квартире подозрительно чисто, пахнет моющим, а вещи разложены по своим местам. Даже его понтовые кроссы не валяются в разных углах прихожей, а многочисленные зипки не висят на каждом из стульев. В который раз его одолевают сомнения, не держит ли он у себя дома бесплатную рабочую силу. — Хорошая квартира. — Комментирует Мел, аккуратно повесив пальто на вешалку. — За сколько снимаете? — Нихуя, бро. — Слишком громко смеётся Гена. — Это Киса сам разжился. — Извини, Ваня. — Поправляет сам себя он, стоит Кислову лишь перевести на него недовольный взгляд. — Хоть у кого-то из нас всё сложилось. — А я, блять? — Сразу же наигранно дуется Гена.       Ваня лишь нервно смеётся с заявления Мела. Действительно. Он, сука, последний, у кого что-то там в этой жизни сложилось.

***

      Весь вечер ощущается так, будто их четверых поместили на семь лет назад. Та же обстановка, те же лица, но они – совсем другие, взрослые и смотрящие на мир совсем иначе. Мел тоже это ощущает, по нему видно невооруженным глазом, но сам он будто и не изменился особо. Да и Гена на соседнем стуле выглядит не менее довольным происходящим. Хенк, вроде, тоже чувствует себя не в своей тарелке, но за этот вечер выдаёт куда больше фраз, чем слышал Ваня за целых три месяца сожительства.       Теперь ясно одно: это не Хенка жизнь так помотала. Дело именно в Ване. Именно с ним Хенкин превращается из себя обычного в рядовую серую мышь. Мышь, которая лишний раз не вылезет из своей норы. Обычно его максимум – «привет» по Ваниному возвращению домой или «доброе утро» в их редкие совпадающие выходные. Ваня понятия не имеет, чем занимается Хенк, когда его не оказывается дома. Что уж говорить, у него даже номера его нет.       Ваня вовсе не рвётся общаться с ним двадцать четыре часа в сутки, как в их далёкие семнадцать, да и инициатором диалогов становиться не хочет. Впрочем, постоянного присутствия Хенка в своём личном пространстве он бы всё равно не выдержал. Но что-то подсказывает, что вся их предпримирительная затея – дело гиблое, которое выльется в то, что они просто поймут, что давно всё это переросли.       Может, оно будет и к лучшему. Понять, что Боря Хенкин – вовсе не его человек, и не настолько для Вани значим, чтобы продолжить губить свою жизнь из-за того, что тот его бросил пять лет назад.       Ваня не знает, что со всем этим делать, а Хенк не спешит помогать. — Так а на кого ты учишься? — Поддерживает их единственную тему «кто и как живёт» Мел. — МЧС. — Будто за между прочим отвечает ему Хенк.       Ваня слушает краем уха, лишь ради того, чтобы знать хоть что-то о человеке, который поселился в его квартире, а не потому, что ему интересно. — Ты чё, не знал? — Внезапно выдаёт Гена, смотря явно в Ванину сторону. — А должен был? — Сразу же непонимающе хмурится он.       В ответ повисает гробовая тишина, смешанная с нечитаемыми взглядами Егора и Гены. С хуя ли они решили, что он вообще должен знать подробности жизни Хенка? У них перемирие, а не мир, и попытка хоть что-то наладить, а не отношения.       Иногда Ване кажется, что все его слова окружающие пропускают мимо ушей. — Ты в одиннадцатом за очистительные сооружения говорил, вот я и удивился. — Ловко возвращается к первоначальному диалогу Егор. — Ну, — мнётся Хенкин, — отец сказал, что любой уник оплатит, а я подумал, что МЧС будет резонно. Типа я же дохуя кого… — Вновь подвисает он. — В общем, искупление и вся эта тема.       А Ваня, вот, в список искупления что-то не входит. Или же Хенк просто думает, что от ежедневного созерцания его рожи Кислов внезапно забудет о всей произошедшей шесть лет назад хуйне.       Разговор тянет на себе Мел, рассказывая про свои скитания по Европе и разного рода подработки. В ответ Хенк делится какими-то фактами про жизнь в Москве, которые Ваня никогда раньше не слышал. Гена же выглядит так, будто уже давно про всё это знает, даже подшучивая над Хенком, выдавая рандомные вбросы.       Ваня, вот, не знал, что Хенка выселяли из общаги, после чего он поехал к сестре, а оттуда его выгнал уже её новый парень. Не знал, сколько раз он его избивал и вышвыривал на улицу. Не знал, что он не общается даже с матерью. Не знал о четырёх проваленных сессиях. О том, что его закрывали на пятнадцать суток за разбой в нетрезвом. И полного количества сомнительных подработок, по которым он скитался. Он, сука, вообще не знает ничего о человеке, с которым спонтанно делит жилплощадь. — А у тебя какие планы? — Вскидывается Ваня на голос Мела, не сразу поняв, что вопрос адресован ему. — На когда? — Хмурится он. — На жизнь, бро. — Подтрунивает над ним Гена.       Ваня, кажется, слишком явно пропускает весь их диалог мимо ушей. Ему впервые настолько не по себе в компании старых друзей, с которыми, казалось бы, они прошли всё. Вот и вскрывается тяжелая правда жизни: как бы он не скучал по былым временам, как раньше уже не будет. Всё другое и они другие. — Тачку думаю брать. — Пожимает плечами он. — И матери бизнес. Может, и сюда её увезти, там ей один хрен делать нечего. — Круто. — Заключает Мел с привычной добродушной улыбкой. — Я рад, что у тебя всё получается. — Только я ничему в этой жизни не рад. — Бурчит Ваня, опрокидывая в себя рюмку. — Пойду в душ сгоняю, пока ещё трезвый.       Ване плевать на душ. Он может не мыться неделями из-за послужного списка диагнозов. Сейчас ему жизненно необходимо уйти с чужих глаз подальше и побыть наедине с собой хоть пару минут.       Плитка неприятно холодит голые ступни, мурашки вовсю бегают по коже, но Ваня пересиливает себя, переступает порог душа и выкручивает воду на максимум. Горячая вода плохо сочетается с опьянением, поэтому ему приходится настроить едва тёплую. Остудить бы голову и выветрить дурацкие мысли.       С каждым днём он убеждает себя в том, что годы взяли своё. Ничего уже не будет как раньше. С пацанами совсем не то, с Хенком они и вовсе чужие люди, хоть и все их проблемы были из-за друг друга. Ваня день изо дня вспоминает свою юность, но реальность не устаёт открывать ему глаза. Всё в прошлом. «Эхо минувших дней» – это именно то, что происходит на его кухне сегодня.       Он всё ещё не знает, как вернуть себе себя самого. Как начать жить как все нормальные люди. Как почувствовать себя к месту хоть где-то. Его дом – не дом, а очередные четыре стены, скрывающие от страшного мира; его друзья – отголоски из прошлого, пытающиеся найти дорогу друг к другу, но потерявшиеся в лабиринте иных звуков; его настоящее – то, за что он цепляется, чтобы окончательно не сойти с ума. Ему нигде нет места. Ваня знает, что нигде и не будет.       Холодный душ совсем не помогает. Ваня переодевается в свежую одежду и выходит из ванной, пересиливая себя и возвращаясь на кухню. — А где… — Хмурится он, завидев за столом одного лишь Егора. — Курят. — А ты? — Да меня разморило чёт… — Тихо признаётся Меленин. — Если покурю, то тут и лягу. — Столько лет прошло, а пить так и не научился. — Бормочет Ваня, принимаясь отыскивать на столе собственную пачку. — Пойду тоже.       Чем-чем, а сигаретой он бы сейчас с удовольствием затянулся. И вискаря бы пригубил тоже. Может, сегодня повезёт, и его тоже вставит. Ну, в смысле с нормальной стороны. Приятно развезёт, чтобы мир казался ярким и красочным, а люди вокруг – приятными до боли.       Он хватает накинутую на спинку стула зипку и идёт на балкон, дёргая плотно захлопнутую дверь. Морозным февральским воздухом его неприятно окутывает прям с порога. — Мне просто тяжело… — Осекается Хенк, только завидев Ваню. Удивлённый Гена оборачивается следом.       Кислов быстро оценивает обстановку: сгорбившийся на стуле Хенк и нависающий над ним Гена. Три пачки сигарет валяются на подоконнике, а на самом балконе будто бы и не слышно запаха табака. Выглядит всё так, будто Ваня вторгся туда, куда не следовало, разрушая все диалоги «тет-а-тет», которые слышать не должен. — Ок, съебываюсь. — Поднимает он руки в капитуляции, сразу же переступая порог обратно.       Была бы квартира чьей-то чужой – съебался бы Ваня уже из неё, без всяких угрызений совести. Надо было спиздеть Мелу, что он очень занят. А если бы Гена понял подвох – подговорить Свята подыграть, якобы они действительно дохуя занятые. Уж Вознесенский бы точно не отказал. — Ты чего? — Раздаётся обеспокоенный голос разомлевшего в полулежачей позе Мела, когда Ваня едва ли не вылетает из кухни. — Забываю иногда, что я всего-то часть интерьера. — Бросает он, прежде чем сделать то, чего так хотелось весь вечер: запереться у себя.       В спальне темно и тихо, недолго думая, он открывает окно, впуская внутрь прохладу. Он ненавидит холод, но в последнее время один лишь он и может его заземлить.       Странно. Люди, по которым он тосковал столько лет, находятся всего через одну стену от него, но Ваня чувствует себя ещё хуже, чем было. Нет никакой былой лёгкости и беззаботности. Нет веселья, нет умиротворения. Будто с парнями из «эмд» он общается куда ближе и легче, чем с друзьями детства. Даже с Геной куда легче и проще, когда он без Хенка.       О последнем думать не хочется вообще. О том, как он сидел на балконе с траурной миной и что-то рассказывал Гене, но сразу же заткнулся, стоило Ване замаячить рядом. К чему вообще эта их «попытка», если искуплением вины Хенк собирается заниматься в самую последнюю очередь? Если планирует заниматься вообще. А может зря это всё…?       За эти месяцы ведь ничего и не изменилось. Может, он и перестал доказывать всем, что ненавидит Хенка, но в такие дни, как сегодняшний, это чувство, наряду с подкатывающим отвращением, яростно пытается пробиться обратно. Или в те, когда он возвращается домой и сталкивается в коридоре с ебучей Яной, которая сразу же зовёт Хенка и сваливает с ним восвояси. Хенк не возвращается даже ночью.       С каждым днём он всё больше убеждается, что цеплялись друг за друга они лишь потому, что больше было не за кого.       В апреле будет ровно шесть лет. Ваня не хочет убить на эти непонятки ещё и седьмой год своей жизни. Либо Хенк начинает что-то решать к тому моменту, либо Ваня окончательно ставит точку.       Он часто думал, что будет, если Хенк уйдёт окончательно. Честно, этот исход и окажется логичнее всего. Тогда он…       Ваня дёргается всем телом, когда дверь внезапно отворяется на распашку, а через секунду на пороге возникает высокая фигура Гены. — Ты чё съебался? — Недовольно бурчит тот. — Я думал, мы с тобой ещё бутылочку пропишем. Мел сдулся, а этому, — большим пальцем указывает он себе за спину, — какой-то норматив завтра сдавать. — Я завтра к Святу стримить. — Внезапно вспоминает Ваня давнее приглашение. Не то чтобы Вознесенский его ждёт, и не то чтобы они хоть раз в жизни встречались с утра, но съебать из дома впервые хочется настолько сильно. А пить с Геной один на один не хочется вообще. — Похуй, мы всё равно уже спать. Этот к тебе. — Полупьяно посмеивается Гена, похлопывая по плечу стоящего рядом Хенка.       Ваня хмурится слишком заметно даже для нетрезвого Гены. Мразь. Договорились ведь все, что никто их с Хенком тему поднимать не будет. И спать с ним в одной кровати в планах у Вани также не было. — Что? — Хмурится уже Зуев. — Я в рот ебал с тобой спать. Хуй знает, как Вознесенский тебя терпит. — А Мел? — Цепляется за последний шанс Ваня. — Блюёт. — Ну, Хенк так Хенк. — Сдаётся он.

***

      Перед сном он закрывает окно и пихает в наволочку самый пушистый плед, любезно связанный и подаренный какой-то фанаткой, чьего лица Ваня и подавно не помнит. Но вещица очень кстати, учитывая, что у него дома всего-то две подушки. Хенкин, вроде, не возникает, что спать придётся на этом, ведь вторую подушку пришлось отдать бедолаге Мелу, утратившему навыки алкоголизма за долгие годы заграничных скитаний.       Благо, плед у Вани не один, и второй он так же сгружает Хенку. Не хватало ещё спать под одним одеялом. — Спокойной ночи. — Говорит тот, устраиваясь от Вани справа.       В ответ Кислов лишь угукает, отворачиваясь лицом к балконной двери. В комнате повисает тишина, разбавляемая дыханием Хенка и отголосками ночной столицы за окном.       Ване очень хочется отключиться от реальности и хоть пару часов ни о чём не думать, но со сном у него уже давно туго. Он с час лежит в одной позе, где-то в интернете вычитав, что именно так можно быстрее заснуть. Затем переворачивается на спину, когда обе ноги затекают из-за неудобного положения. Позднее понимает, что никогда не спал на спине и перекатывается на бок, надеясь, что хоть смена позы поможет расслабиться и уснуть. Не помогает. Ваня агрессивно переворачивается на противоположный бок, подтягивая следом одеяло. — Это из-за меня? — Раздаётся под боком, а Кислов чудом не накладывает в штаны. — Чё? — Шипит он. — Ну, ты же не хотел спать со мной. — Отзывается Хенкин. — Если мешаю, то могу уйти. — Господи. — Бурчит Ваня, всё-таки переворачиваясь на спину. — У меня траблы со сном, поэтому Гена и ненавидит ложиться со мной. — Серьёзно? — Ворочается рядом Хенкин. — Ты не знал? — Нет. — Значит, теперь знаешь. Спи. — Раньше ведь не было.       Раньше, блять, у Вани в жизни и хуйни в таких количествах не было. — Побочка от транков. — И давно? — Не унимается тот. Ваня молча ахуевает. Это чё, попытка в разговоры спустя три месяца? — Не поверишь, уже шесть лет как. — Язвит он в ответ. Из-за чего у него ещё траблы со здоровьем быть могут? Всё началось с одного. — Это из-за меня? — Это из-за таблеток. — А таблетки из-за меня.       Надо же, умные мысли у человека проснулись. — Да ты Шерлок. — Прости… — Практически шепчет тот. — Да меня уже затрахали твои извинения! — Неосознанно повышает голос он и сразу же молится, чтобы остальные не расслышали. — На большее фантазии не хватает?       В комнате вновь повисает тишина. Ваня сквозь темноту боковым зрением видит, что Хенк тоже лежит на спине и явно не спит. Он отворачивается первым, хоть и знает, что после этого диалога уж точно не заснёт в ближайшие часа три.       Хенк серьезно верит, что от тысячного «прости» что-то изменится? Ваня к нему на член прыгнет на тысяча первом по счёту? Он ведь дал ему шанс. Шанс что-то исправить, а не миллиард раз извиниться.       Затея явно была провальной. Они могли бы забить хуй и общаться как раньше, но явно не в этой ситуации. Явно не шесть лет спустя. Это ведь не их давнее и на тот момент привычное «я обиделся, потому что ты обещал не юзать, а я тебя опять из обрыганого гаража забирал» или «ты обещал прийти ко мне, а поехал с отцом на рыбалку». И даже не «ты слил про клуб одноклассникам» и «ты сдал клуб отцу», хотя тогда это казалось самым страшным. А Хенк будто и ждёт, что само рассосётся. Не рассосётся. — Ну и куда ты? — Цыкает он, услышав копошение справа. — Покурю.       За Хенком хлопает балконная дверь, а Ваня с тяжёлым вздохом вновь переворачивается на спину. Ещё вот этого ему не хватало. Так он точно не заснёт, зная, что за дверью прячется явно обиженный Хенкин. Он вздыхает вновь и поднимается с кровати.       Морозный воздух сразу же пронизывает до костей, намекая, что выходить в одной футболке и трусах было максимально дебильной идеей. Хенк вновь сидит на стуле, как не так давно сидел с Геной на втором балконе. Пялится в ночное небо со срывающимся снегом и монотонно смакует сигарету, даже не переводя на Ваню взгляд.       Кислов хватает с подоконника явно не свои сигареты, достаёт одну и подкуривает, смотря прямиком на поникшего Хенка.       Они курят молча, пока за открытым окном отдалённо слышится гул машин и пролетающий где-то вдалеке самолёт. Впрочем, Ваня и не знает, что мог бы сказать. Вообще не знает, о чём с ним можно говорить, да и Хенк не проявляет инициативы, ограничиваясь лишь дежурными фразами.       Хенк щелчком выбрасывает окурок, с поразительной меткостью попадая прям в открытое окно. Соседи постоянно бранятся в чате ЖК за бычки под подъездом, но Ваня с самого первого дня их мнение на хую вертел. Он-то в обычной провинции рос, где соседям было достаточно и того, что никто не нассал в подъезде и не воткнул в рассаду шприцы.       Он докуривает через минуту, выбрасывает окурок, но никто из них уходить не спешит. — Ну и что за обиженная мина? — Сдаётся Ваня, желая поскорее закончить с этой хуйней и не мерзнуть. — Не обиженная. — Спокойно отвечает Хенк. — Я просто задумался. — О тысяча втором извинении? У тебя там месячный план не закрыт, а ты не укладываешься? — Нет, я просто… — Мнётся тот. — Просто на большее не способен?       От глаз не укрывается, как Хенк весь тушуется, горбясь на стуле. Губы поджимает так, что Ваня даже в тусклом освещении разглядел, как они у него побелели. — Я не знаю, что могу сделать. — Признаётся он. — А кто знает, я что ли? — Повышает голос Кислов. — Я не собираюсь эту хуйню вечно терпеть. — Я понимаю. — Мямлит себе под нос Хенкин. — Ага, отлично. — Бросает напоследок Ваня. — Пойми заодно, чё со всем этим делать. Я уже заебался частью интерьера служить.       Он разворачивается, чтобы показательно уйти и хлопнуть дверью, но стоит ему лишь сделать шаг, как его по инерции отбрасывает назад. Он изумлённо оборачивается, встречаясь с не менее удивлёнными глазами Хенка. Он держит его за руку, застыв с открытым ртом, а под взглядом Вани неловко ослабляет хватку, хоть и не убирает руку. — Мне страшно. — На одном дыхании говорит он. — Что? — Удивляется Ваня. — Что я всё испорчу. — Портить нечего, Борь.       Он чувствует, как дрогнула рука Хенка, стоило ему услышать собственное имя. Видит, как тот вновь отводит взгляд и сутулится, будто пытаясь уменьшиться. — Я не знаю, что сделать, но боюсь, что ты уйдешь, если я сделаю. — Я в своей квартире. — Учтиво напоминает Кислов. — Ага. — И я сам сказал, что попытаюсь дать тебе шанс на прощение. — Продолжает он, наблюдая за судорожными кивками Хенка. — И это я предложил тебе здесь остаться.       Ванина рука постепенно выскальзывает из хватки Хенка, поэтому, когда их пальцы вот-вот должны расцепиться, Ваня хватается сам, слабо скрестив свой мизинец с чужим. Хенкин сразу же переводит взгляд на их руки, неловко сжимая пальцы покрепче, и едва заметно улыбается. — Ты правда не уйдешь? — Вновь подаёт голос Боря. — Ну, в смысле… — Если ты опять обольешь меня дерьмом с ног до головы и приведешь сюда тёлку, чтобы повылизывать ей дёсна – то уйдёшь ты. Вперёд ногами. —Тогда вперед ногами только лет через пятьдесят. — Тихо усмехается он.       Ваня тоже неловко поглядывает на их сцепленные мизинцы и не устаёт поражаться тому, куда его в очередной раз привела жизнь. — Спасибо. — После двух минут затянувшегося молчания говорит Хенк. — Ну хоть не «извини». — Пародирует его Ваня. — Пошли отсюда, у меня сейчас жопа отмёрзнет. — Штаны бы надел.       Они, наконец, выходят с балкона и заново устраиваются в кровати. Не то чтобы Ваня рассчитывал на этот диалог, но так спать явно будет спокойнее. Может, часа через два он и уснёт, пока его не разбудит собирающийся на учёбу Хенк или изголодавшийся и гремящий посудой Гена. — Спокойной ночи, Ки… Вань. — Вновь слышит он тихое бормотание справа. — Давай как раньше. — Что как раньше? — Называй как раньше.       Хенкин сразу же переворачивается к нему лицом, а Ваня даже спиной ощущает его удивлённый взгляд. — А можно? — Ещё один такой вброс и я передумаю. — Цыкает Ваня приличия ради. — Спокойной ночи, Кис. — Явно довольно говорит Боря, отворачиваясь обратно. — Спокойной, Хинкалина.