эхо минувших дней.

      Начало весны знаменует собой куда больше, чем смена сезона. Не только дышать становится легче, а и на душе приятнее. Просто потому, что так влияет окружающая действительность. Ване, вот, даже загоняться некогда: недавно у их группы вышел новый мини-альбом, в честь которого запланирован и мини-тур по крупным городам России. Начинает его, конечно же, Москва, и выступление совсем скоро.       К написанию этого альбома они вновь подошли всей группой, даже не умудрившись пересраться друг с другом. На самом деле, умную идею вкинул Денис: написать по тексту от каждого участника. Дима с Геной не особо сильны в написании, поэтому с них было лишь вкинуть идею и заняться музыкой. Всего треков получилось четыре. Последний – их долгожданная со Святом совместка. Не то чтобы Вознесенский был очень этому рад. «Вокалист у нас ты, а не я», «у меня голос неоч», «я пою хуёво» и ещё масса отговорок, что Ване пришлось выслушать. Но на своём он стоял твёрдо: Свят поёт куда лучше него, да и никто не знает, на сколько хватит их всех, а увековечить что-то со столь значимым для Вани человеком хотелось железно. Именно этим он и подкупил Вознесенского, пусть их диалог и был донельзя неловким. — Ёбни фит с кем-то нормальным и отъебись от меня. — Раздражённо плевался на его уговоры Свят, слишком агрессивно переворачивая котлеты.       Ваня с двадцать минут сидел на кухне Вознесенского и смотрел, как тот возомнил себя великим кулинаром, пытаясь приготовить нормальный завтрак потому что «да пусть ебаная лавка с самокатом хоть день от тебя отдохнут». — Я с тобой хочу. — Заёбешь, я сам о сотрудничестве договорюсь, раз ты никому никогда не пишешь первым. — Да блять, я не просто фит хочу, а трек именно с тобой, мудила ты ёбаная. — Надеюсь, ты этим подавишься. — Бросил Свят, поставив перед Ваней тарелку пюре с двумя котлетами. — Я даже трек напишу. — Да хули я? Фитани, там, с Кирюхой. Ещё больше залетит. — Сука, я просто песню с лучшим другом хочу записать, в чём проблема? — Начинал злиться Ваня, случайно ударив по столу вилкой. Должно быть, это выглядело слишком жалко. Неудивительно, что Свят решил его слить. — Кем, нахуй? — Тобой, блять. — Другом? — Приподнял брови Свят. — Лучшим? А давно меня повысили? — Лет пять назад. — А я-то думал, что просто для тебя удобный. — Пожал плечами тот, зачерпнув немного пюре. — Спасибо, рад знать, что я в твоих глазах такая мразь. — Цыкнул Ваня, принимаясь за завтрак. Ушел бы отсюда с высоко поднятой головой и затаённой обидой, но котлеты ведь остынут. — Да не, ты просто вёл себя так, будто тебе никто не нужен. — Я сам себе не нужен нихуя. — Пиздишь. — Не знаю. — Я правда хочу трек, чтобы там, хуй знает, в старости переслушивать. — Обиженно рассказывал Ваня. — Если доживу. — И про чё трек? — Серьёзно? — Едва не подпрыгнул на стуле он. — Вообще похуй! О чём захочешь. — Одиночество? — Нормас.

***

      В общем и целом, за последний месяц Ваня не особо и жаловался на жизнь. Подключил все конторы, чтобы выкупить помещение под бизнес матери, начал обговаривать ремонт с дизайнером. Машину, вот, тоже уже присмотрел. Доход у него вполне стабильный, постоянно крутящиеся на слуху песни и множество предложений для интервью и сотрудничества.       Даже с Хенком, будто бы, стало немного проще. Его лексикон наконец расширился с банальных «доброе утро», «где антижир» и «что на ужин». Недавно он преисполнился до того, что начал спрашивать, как у Вани дела. Интересоваться работой и даже просить послушать демки. Именно после нежданного «скинь мне, я скачаю» у него и появился контакт Хенка в телеграмме. Переписки у них, конечно, держатся на одних лишь «на тебя ужин делать?», «щас курьер приедет, забери» и «ты скоро будешь?». Последнее Хенкин присылает перед тем, как приволочь домой Яну. Впрочем, уже лучше, чем их молчаливое сожительство на протяжении целых трех месяцев. У Вани соседи в дурке были куда более общительные, чем Боря Хенкин в те времена.       Ваня соврёт, если скажет, что его всё устраивает, и ничего не беспокоит, но этот жизненный этап он смело может назвать «затишьем». Он не знает, последует ли затем буря, но стабильность вполне его устраивает. Такая банальная возможность встать с кровати, отсутствие желания покончить с собой или пуститься во все тяжкие и подохнуть от передоза. Ваня живёт свою жизнь, делает дела и, вроде бы, сносно существует. Пока что и этого хватит.

***

      Ему нравятся московские концерты. Нравится видеть уже привычные лица в первых рядах, нравится собравшаяся у входа толпа, из последних сил выкрикивающая его имя и протягивающая постеры для автографов. Нравятся уже знакомые организаторы, каждый раз радушно встречающие на парковке. Нравятся их привычные посиделки с пацанами под шоты и ломящийся от закусок стол почти после каждого выступления.       Ваня выряжен в широкие джинсы и кастомную футболку, недавно подаренную талантливой фанаткой. На ней – едва ли не идеальный рисунок обложки последнего альбома, один в один перерисованное фото. А на спине – множество строк из его песен. Он, вроде, ещё не успел зазвездиться, но вряд ли снимет эту футболку с себя в ближайшие месяцы.       Перед ним уже привычный окутанный полумраком зал и отражающийся свет прожекторов в глазах сотен зрителей. Рядом в такт музыке носится с гитарой в руках Свят. Сегодня Кислов впервые увидел его настолько нервным. Ещё бы, они ведь впервые сыграют свою совместную песню, а Вознесенский впервые споёт вживую.       Сет-лист несколько изменён, а Ваня почти согласился спеть «в память о тебе» снова. Пожалуй, если концерт пройдёт хорошо, а они с парнями будут в той самой нужной кондиции – он всё-таки решится исполнить её напоследок. Главное – чтобы Хенк не прознал и вдруг не подумал, что это про его честь.       Разнос начинается ближе к середине концерта, как раз к моменту, когда они переходят к главному: новым трекам. Сейчас Ваня старается выложиться по максимуму: и толпу зарядить ещё сильнее, и вокал контролировать, чтобы с кайфом смотреть вырезки сегодня в «ТикТоке», а не ныть, что «тут не дотянул», а «там не доиграл».       Кажется, можно было и не стараться распалить толпу в первой половине концерта, ведь зал взрывает, стоило прозвучать начальным аккордам той самой песни, а Вознесенскому взять в руки микрофон. — Город застыл, растворяясь в огнях, я иду по пустым площадям. — Начинает песню Ваня. — Ветры шепчут мне, что я не один, но в ответ тишина, только эхо витрин. — В этом мире, где сжёг все мосты. Звёзды гаснут во мне, но я всё ещё жду – может, слышишь и ты? — Вступает следом и Вознесенский.       Губы сводит от довольной улыбки, и Ваня едва берёт себя в руки, чтобы продолжить петь с нужным настроем. Этот текст, как-никак, не про веселье и радость. — Тени прячутся за стенами домов, их слова словно сотни старых оков. — Продолжает Кислов. — Я кричу, но мой голос… — Внезапно сбивается он.       Ваня не понимает, что произошло. Воодушевлённая толпа в один миг превратилась в слишком яркую белёсую вспышку, а пронзающая тело битами музыка будто бы исчезла вовсе. Он слышит лишь гул в голове и инстинктивно за неё хватается, пытаясь прикрыть уши.       Мировосприятие возвращается, когда он чувствует на себе чужие руки, после чего открывает глаза, видя перед собой испуганное лицо Свята. Он больше не поет, да и музыки, вроде, не слышно. Чужое лицо будто плавает из стороны в сторону, а Ваня в панике приоткрывает рот, не понимая, что произошло за секунду внезапного беспамятства, и почему выступление остановилось в самом разгаре.       Почему-то на сцене оказывается даже Кирилл, да и остальных парней Ваня будто бы седьмым чувством ощущает в неминуемой близости. Кто-то хватает его за руки, и только убрав ладонь Ваня замечает странное. То ли это зрение плывёт, то ли его рука действительно покрыта чем-то слишком тёплым и вязким.       Кто-то хватает его под руки и насильно тащит со сцены, пока Кислов расфокусированным зрением пытается рассмотреть толпу. Все затихли. Всё слишком странно.

***

      Картина событий начинает вырисовываться не сразу. Осознание приходит, когда Ваня лежит на кушетке травмпункта, а молодая медсестра жужжит машинкой, сбривая ему волосы чуть ниже макушки. Каков же пиздец. В него кинули бутылкой на собственном концерте.       Голова раскалывается на части, а перед глазами плывёт, но наибольший дискомфорт доставляет удар по собственной самооценке. Кому он умудрился перейти дорогу? Кого, сука, так задел своими ебучими песнями? Насколько же нужно быть долбоёбом, чтобы кидать ебаную пивную бутылку в исполнителя среди его концерта? У Вани трясутся руки, и больше всего на свете он хочет затолкать эту бутылку этой мрази в жопу. Розочкой, нахуй. Чтобы срал стеклянной стружкой дальше, чем видел. Чтобы сдох, сука, в адских муках.       Ваня дрожит всем телом, когда чувствует, как натягивается кожа головы, а после хирург начинает соединять её иголкой. Хочется сорваться с места, найти эту тварь и забить до смерти, пока злость стремительно не начинает сходить на нет. Тело обмякает, и Ваня лишь инстинктивно морщится, ощущая, как пронзает кожу острая хирургическая игла.       Это так омерзительно. Ваня не знает, что именно: ситуация, холодные пальцы врача на макушке или он сам. Сука, его же ещё с год будут принимать за чела, которому уебали бутылкой на собственном концерте. Так, блять, унизительно. Он ведь даже не смог ничего сделать: даже не понял, что произошло, пока вокруг него носились испуганные пацаны, а толпа замерла в гробовой тишине.       Он рад, что его положили на живот. Рад, что никто не видит, как он обессиленно плачет, не в силах остановиться. Это обидно. Это, сука, пиздец, как обидно. Он же просто писал музыку. Пел песни и никому не переходил дорогу. Кому он мог насолить настолько, чтобы человек был готов отвалить бабки на билет, только бы ему поднасрать?

***

      Пытка заканчивается быстро. По словам хирурга, как минимум. «За десять минут тебя заштопали» звучит омерзительно, поэтому Ваня лишь кивает и направляется к выходу. Слишком много дерьма за один день, а все желания сводятся лишь к одному и привычному – запереться в четырёх стенах, и чтобы его никто не трогал.       Он наощупь находит квадратный пластырь на голове, очерчивает его уголки кончиками пальцев и накрывает ладонью целиком, будто бы рана действительно исчезнет, если её спрятать.       Стоит ему открыть дверь кабинета, как все сидящие в холле тут же вскакивают на ноги, окружая его едва ли не со всех трёх сторон. — Ты как? — Сразу же пытается разглядеть увечья Кирилл, но Ваня лишь сильнее напрягает руку. — Вань. — Кладёт ему руку на плечо Свят. — Слава богу, малой кровью. — Уже вычислили эту блядь. — Добавляет Дима. — Выбьем максимальную меру наказания, об этом не парься.       Ваня лишь слабо кивает каждому, отбиваясь от нескольких пар настойчивых рук, пытающихся развернуть его спиной и рассмотреть многострадальную голову, которую Кислов старательно прикрывает будто ватной ладонью. — Кис! — Отчётливо слышит он поверх остального гомона и сразу же поднимает взгляд.       Хенк несётся к нему через длиннющий коридор, выряженный в свою университетскую форму, а лицо у него такое, будто бы здесь кто-то умер.       Кислов не успевает опомниться, ощущает лишь, как его стискивают в крепких объятиях, а он сам неосознанно сжимает свободной рукой край Хенковской куртки. — Ты как? — В сотый раз слышит он один и тот же вопрос, но уже из уст Хенка.       Ваня в душе не ебёт, как он, и что здесь вообще можно сказать. Он и говорить, в целом-то, не особо хочет. Ему бы свалить отсюда, выпить стакан воды и просто пролежать пару суток в тишине. — Отвезите меня домой. — На выдохе просит он. — Бумажки у врача заберу, и погнали отсюда. — Инструктирует Вознесенский.       Хенк отстраняется от него, точно так же пытаясь на глаз оценить ущерб, но Ваня лишь устало прикрывает глаза и крепче прижимает к макушке занемевшую руку. — Щас, сек. — Зачем-то говорит Хенкин, а затем снимает с плеч рюкзак и опускается на колени.       Он долго роется в рюкзаке, прежде чем достать с самого дна плотно набитый пакет. Выуживает из него какую-то шмотку, выворачивает на лицевую сторону и аккуратно кутает в неё Ваню: сперва продевает свободную руку, затем надевает на него капюшон, и суёт в рукав вторую. Кислов не знает, как Хенк до этого додумался, но где-то в глубине души ему благодарен.       Парни, кажется, быстро догоняют простой факт, что он не собирается проводить им демонстрацию зашитой башки, и наконец успокаиваются. Краем глаза Ваня замечает заинтересованный взгляд Гены, направленный на них с Хенком, но размышлять об этом он хочет в самую последнюю очередь. Молитвы услышаны, и его наконец уводят из больницы.       Он не особо вникает в суть доносящихся кругом диалогов, но всё равно уверен, что ведут его к запасному выходу. Это не спасает. Вокруг столпились несколько десятков людей, выкрикивающих его имя и что-то про то, как сильно они его любят, и чтобы он поправлялся.       Хочется лишь провалиться под землю.       По пробкам они едут, казалось бы, целую вечность, и каждые минут десять Ваня стабильно просит остановить фургон и вылезает из него наружу. Голова неистово кружится, и ему кажется, что его вот-вот вырвет, но оказавшись на улице, он чувствует лишь привкус желчи, но не может извергнуть из себя ни капли, хотя, как правило, проблеваться – лекарство от половины недугов. Каждый раз с ним выходит и Хенк, придерживает за плечи и прикрывает собой от посторонних глаз, хотя на них, вроде бы, никто и не смотрит. Ване же кажется, что так жалко он не выглядел даже во времена своих марафонов.       На парковке ЖК его высаживают лишь в восьмом часу вечера, и от вида собственного дома становиться физически легче.       Хенк всё так же ведёт его под ручку, пусть проблем с координацией у Вани никто и не выявил. Кислов порывается стянуть с себя очередные дурацкие ботинки в коридоре, но стоит только наклониться, как в глазах начинает темнеть, а в висках пульсировать. Он плюёт на эту затею и уже собирается сесть на пол, но Хенк тут же опускается на корточки и принимается расшнуровывать ему обувь. — Бля, не надо. — Бурчит Ваня.       Хенкин, очевидно, пропускает его слова мимо ушей. Он на ходу стаскивает с себя форменную куртку, а затем исчезает у себя в комнате, даже не закрыв дверь, всё так же шурша одеждой. — У тебя нет газировки? — Негромко спрашивает Ваня, застыв на пороге хенковской комнаты. — Да, была. — Отвечает тот, выискивая взглядом бутылку.       Ваня неловко заходит внутрь, выжидая, пока Хенкин перешерстит все углы в поисках пока что фантомной бутылки. Спустя минуту он всё-таки её находит. Кислов осушает содержимое залпом, обливается, а после вытирает подбородок ладонью. — Ты как вообще там оказался? — Для справки интересуется он. — Гена позвонил. — А.       Кто бы сомневался. Это ведь лишь Ваня и не понял сразу, что произошло, пока не заметил, сколько крови было у него на ладонях. — Голова не кружится? — Подходит к нему Боря. — Может, поспишь? — Терпимо. — Пожимает плечами Ваня. — Там Святослав бумажку от врача передал, я чуть позже сгоняю куплю. Или курьером. — Забей, я сам. — Кис, ну не выделывайся хотя бы сейчас. — Цыкает Боря. — Делай, что хочешь. — Бурчит в ответ Кислов. — Есть будешь? — Фу, нет. Ты вообще занят?       Хенк хмурится, будто бы Ваня сморозил что-то неестественно глупое, но быстро это выражение лица убирает. — Нет конечно. — Отвечает тот, усаживаясь на диван. — Окей. — Бубнит Кислов, зачем-то присаживаясь с противоположного края. Неловко. — Я бы предложил фильм посмотреть или поиграть, но тебе нельзя. — Нихуя себе. — Хмурится уже Ваня. — Чё ещё я не знал? — Тот врач сказал, чтобы ты глаза не напрягал. — Похуй, мобилу будет можно. — Бросает в ответ он и достаёт из кармана телефон, чтобы проверить соцсети. Буквы предательски перед глазами расплываются. — Вот видишь. — Да нихуя не вижу, в этом и проблема. — Прочитать?       Ваня на Борю недовольный взгляд переводит. Он что, совсем в его глазах беспомощный? Он-то думал, что унижения на сегодня закончились. — Я просто хочу знать, кто что писал об этой хуйне. — Недолго думая, объясняет он. — Ваш лейбл выпускал заявление. Там в комментариях все в ахуе были. — Ты подписан на «эхо»? — Не сразу догоняет Ваня. — Ну да. — Обыденно выдаёт Боря. — И на тебя тоже. — И чё, ни одного коммента, что так мне и надо? — Нервно усмехается он, стараясь не думать о том, сколько спорных постов в его телеге успел повидать Хенк. — А должны? — Искренне удивляется тот. — Ты, блять, гонишь? Дай сюда. — Тянется он за чужим телефоном. В другой день Ваня бы въебал ему по руке. — Слушай, это одни из первых. «Надеюсь, эта тварь уже в обезьяннике». — Зачитывает Боря. — «Боже, а Ваня в порядке?». «Куда смотрела охрана, если он смог пронести с собой пиво?». — Хуёвые ты нарочно пропускаешь? — Да нет там ничего плохого. — Фыркает Боря. — Ты правда считаешь, что тебя засрут за ситуацию, в которой ты пострадавший?       У Вани хватает сил лишь на то, чтобы откинуться на спинку дивана и блаженно закрыть глаза. В голове немного гудит, но его хотя бы никто не трогает. — Порез большой?       Недолго продлилось его спокойствие. — Не знаю. — Нехотя отвечает Кислов. — Можно я… — Нет. — Перебивает он, а затем, недолго думая, добавляет: — Могу переодеть кофту. — Не надо.       Тишина вновь затягивается, и первые десять минут Ваню вполне всё устраивало, пока это не начало становиться неловким. Ему пора уходить, он знает, но ебучий диван словно приковал к себе, а многострадальная голова кажется неестественно тяжелой, будто он не поднимет её, даже если захочет. В конце концов, в своей квартире он имеет право сидеть везде, где захочет. — Когда мне позвонил Гена, я в голове рисовал себе картины ещё страшнее. — Внезапно признаётся Хенкин. — Куда, блять, страшнее? — Тихо ворчит Ваня. — Они мне и так половину волос отхуярили. — Тебя волосы волнуют? — Ну, блять, да?! Как-то не хочется ходить лысым. — Мне сказали, там шов всего десять сантиметров. — В штанах у тебя, блять, десять сантиметров. А мне полбашки отхуярили. — Так покажи. — Ещё чё показать? — Я не буду снимать пластырь. — Делай, чё хочешь. — Выплёвывает Кислов, будучи искренне уверенным, что Хенк не захочет.       Хуй там. Хенку же больше всех надо. Вспомнил, блять, о наличии у себя характера.       Он придвигается к Ване ближе и осторожно снимает с него капюшон, приглаживая растрепавшиеся кудри. — Кис, оно реально сантиметров десять вместе с пластырем. — Заключает тот. — Ебать ты утешил. Вообще же нихуя не заметно. — Тебя только этот кусок лысины волнует? — Прыскает Хенкин. — Оно же зарастёт обратно. — А до этого мне как ходить? В косынке, нахуй? Или ирокез себе сделать? — Да у тебя патлы отрастают за две недели. А до этого можно сделать накладку. — Как у дедов с залысинами? — Возмущается Кислов, вновь натягивая на себя капюшон. — Ебать, спасибо. А ещё чё? Трость вместо стойки микрофона и ходунки вместо гитары? — Тебя серьезно больше задел факт лысых десяти сантиметров, а не то, что тебе хуй пойми за что бутылкой по голове дали? Ты понимаешь, что малой кровью отделался? — Повышает голос Хенкин, из-за чего Ваня подбирается весь, уже и забыв о том, как Хенк может проявлять характер. — Давай и я налысо побреюсь, хочешь? За компанию. Мне же вообще не идёт, ты помнишь. — Хорош. — Отмахивается от него Ваня.       И вообще, он бы поспорил, что стрижка под нолик Хенку не идёт. Подлецу всё к лицу. Хенк ведь с первого класса в красавчиках всея параллели был. Натуральный блондин, ещё и с такими приятными чертами лица. Им все родительницы всегда восхищались. Ваня в старших классах хоть и перетягивал внимание на себя, всегда знал, что рядом с Хенком выглядит тем самым страшненьким другом. Хенку ведь не нужно покупать половину алиэкспресса, вайлдберриса и сомнительных интернет-магазинов, чтобы хоть как-то выделиться. Хенк и в своём всратом трешере всегда был красавцем. — Давай. — Настаивает тот.       Какая, нахуй, лысина? Хенку-то это зачем? Он со своими отросшими кудрями сейчас как на показ, нахер ему всё руинить ради Ваниных комплексов? — Да нахуй мне твоя лысина. — Я сбрею. — Заключает Хенкин и сразу же встаёт с дивана. — Да хорош, Хинкалина! — Кричит Ваня, вскакивая следом.       Хенк несётся в ванную, за малым не успев захлопнуть дверь перед ваниным носом. Наклоняется, роется в тумбе и всё-таки достаёт помятую коробку с триммером. — Да ты совсем конченный?! — Кричит Кислов. — Я чё, раковый больной, чтобы лысый флешмоб в мою честь устраивать? Одна лысина тебе, или две другому, блять? — У тебя будет наглядный пример, что такое лысина. А у тебя на башке – так, отсутствующий клочок. — Хорош! — Кричит он, пытаясь выцепить из чужих рук машинку. — Да не мешай мне! — Кричит в ответ Хенкин.       За машинку, кажется, они дерутся не на жизнь, а насмерть. Ваня выхватывает из чужих рук все насадки, которые только получается выцепить, а сам триммер Хенк держит мёртвой хваткой, не вытащишь. — Кис, у меня по четыре пары тренировок за день, даже не пытайся. — Рассказывает Боря, пытаясь отодвинуть от себя брыкающегося Ваню.       Кислов и сам уже практически поверил, что отобрать машинку у Бори нереально. И когда этот еблан успел стать таким сильным? Это что, когда Ваня его у себя во дворе отпиздил, Хенк мог его в нокаут одной левой отправить? — Хуй тебе! — Кричит он, со всей силы дёргая коробку на себя.       Хуёвая была идея. Правда, понимает он это, лишь когда Хенк пытается выбраться из ванной, попутно не уступая Ване коробку, а сам Кислов, так и не снявший плотные носки, со свистом поскальзывается на ламинате, сразу же улетая в нокаут.       Время – доля секунды, но он готов поклясться, что будто в замедленной съемке видел испуганное выражение лица Хенка, и то, как он летит вслед за Ваней, резко притягивая его к себе правой рукой, а левую подставляя под его многострадальную голову.       Они оба валяется прямиком на пол, за крошечный миг сплетаясь друг с другом конечностями. Ваня даже не чувствует боли. Слышит лишь, с каким тяжелым звуком падает вместе с ним Боря.       У Вани сердце заходится как бешенное. Потому что не успел отреагировать. Потому что чуть реально не улетел мордой в пол. Руки Хенка держат его крепко, будто бы и привычно даже спустя столько лет, а вроде и как-то иначе.       Пожалуй, стоило что-то сказать. Стоило еще с полминуты назад, только теперь они оба знают, насколько любые слова покажутся неловкими.       Ваня лежит тихо, пытаясь унять бушующий в крови адреналин, и просто позволяет Боре себя обнимать. Ваня ему в грудь носом уткнут, и выражение его лица не видит, но изо всех сил старается дышать глубже, чтобы наконец взять ситуацию под контроль, раз уж Хенк тупит не меньше. — В шараге своей так научился? — Всё-таки говорит Веня первым. — Ага. — Тихо поддакивает Хенкин. — Жаль, за норматив не засчитают. — Как-нибудь переживу.       На этом разговор заканчивается, но Хенк не спешит убирать с него свои руки, да и Ванина рука зажата чужой, пусть он и не пытается её выдернуть. Со стороны, должно быть, они выглядят смешно и несуразно: распластались на полу в коридоре и подниматься не спешат, ведь знают, что после никто ни на какую тактильность не осмелится. Ваню вообще никто трогать не осмеливался с того самого апреля.       Он прикрывает глаза и делает глубокий вдох. От Хенка пахнет чем-то привычным и одновременно неизведанным, но в совокупности ощущается, будто так и должно быть. Порошком, который у них один на двоих, дешевыми сигаретами и чем-то, как пахнет лишь Хенк. Ваня всем телом содрогается, когда чувствует краткое прикосновение к макушке сквозь дурацкий капюшон. Хенк замечает его реакцию и напрягается сам, но Ваня ничего не говорит и даже не двигается. Если чужие руки он чувствует на себе, то выходит, Хенк поцеловал его в макушку? Иных вариантов быть не может. Впрочем, они оба делают вид, словно не придали этому большого значения. — Может, переместимся на диван? — Всё-таки подаёт голос Кислов спустя ещё две минуты.       Хенк кратко угукает и ослабляет хватку, а затем они, наконец, поднимаются с пола. Триммер тоже отставляют обратно на полку в ванной, а после плавно перемещаются в комнату Хенка. В этот раз, кажется, подсаживается Боря чуть ближе. — Кис, не парься ты насчёт волос, серьёзно. — Подаёт голос тот. — Они за пару месяцев отрастут, а ты даже не вспомнишь, где там была эта лысина. Тебе же вообще могли попасть и в висок, и в глаз. А там даже шрама видно не будет. — Всё равно никто не забудет. — Ну и что? — На полном серьёзе не въезжает Хенкин. — Это же не что-то запретное. Они же не интимки твои слили, или, там, не знаю. Тебя осуждать не за что. — Всё равно позор. — Так только ты и считаешь.       Ваня протяжно вздыхает. — Я просто, блять, въехать не могу, нахуя это сделано было. У меня даже скандалов за последнее время не было! Я просто хотел спеть совместку со Святом, которая ахуеть как красиво наебнулась! — Кис… — Почему, сука, когда мне кажется, что всё нормально, происходит какая-то хуйня?! Будто сама вселенная говорит «ты не достоин, на тебе по ебалу». В буквальном, блять, смысле! — Я понимаю, но Кис, ты принимаешь на свой счёт то, где твоей вины абсолютно нет. — Тихо отвечает Хенк, несильно сжимая его плечо. — Да просто, сука, обидно! — Признаётся он, откидываясь на диван и прикрывая глаза запястьем. Кажется, ещё чуть-чуть, и он разрыдается от собственной злости, а позора за сегодня было и так достаточно. — Этому уёбку и так пизда. — Слышит он голос пристроившегося ещё ближе Хенка. — А если пизда недостаточная, то мы сами его отпиздим. — Бутылкой? — Можем и бутылкой. — Значит, пойдёшь как соучастник. — Конечно. — Ваня готов поклясться, что даже не глядя чувствует, как Боря улыбается.       Он не знает, сколько они просидели вот так: плечом к плечу, изредка отвлекаясь на то, как Хенк зачитывает ему комментарии из телеграмма и ТикТока, нахваливая, каким классным был концерт до судной минуты. Ваня пообещал, что возьмёт его на следующий. Как раз в Питере, в который они так хотели сгонять когда-то очень давно.       Кажется, Ваня впервые не думает о том, как много плохого было между ними за последние годы. Ваня впервые отрубается прям там, на диване в комнате Хенка, и впервые за многие годы засыпает так быстро.