эхо минувших дней.

      За месяц всё-таки удаётся смириться с произошедшим на концерте, принять как должное и продолжить с этим жить. Благо, швы постепенно начали рассасываться, а волосы отрастать, но на люди Ваня всё равно перестал выходить без плотного капюшона зипки. На концертах он в кепке, пусть каждый из его окружения не устаёт повторять, что не всё так критично, а издалека незаметно и вовсе.       Апрель – самый ненавистный для Вани месяц, но он продолжает жить, стараясь не принимать во внимание факт, что календарь перевернулся на четвертый месяц. Не за горами и лето, многократные выступления на фестивалях и ожидаемый тур, к которому хотелось бы подготовить что-то значимое.       Порой Ване кажется, что он достиг пика. Что выше головы не прыгнешь, больше прослушиваний не заработаешь, да и полный стадион слушателей не соберёшь. Они держатся в топах, но на новый уровень всё равно не выходят. А может, это просто депрессивная фаза, и Ване весь мир снова кажется серым. Парни, вроде как, всем довольны, а Ваня не спешит делиться своими заёбами. Со Святом, разве что, обсуждать всякую хуйню не стыдно, но тот из раза в раз не устаёт возмущаться и доказывать, что им ещё есть куда расти. Ваня хочет верить. Музыка – единственное, за что он готов вцепиться мёртвой хваткой.       Четырнадцатое апреля – дата, которую он из года в год пытается пропустить мимо себя, забивая этот день любыми делами, лишь бы не оставаться в одиночестве. Сегодня ему повезло: по планам у него интервью, а после – консультация с дизайнером, который будет создавать проект для будущего салона. Документы уже с месяц как оформлены на Ваню, ключи от помещения у его крестной, с которой они сообща пытаются провернуть всё в тайне от матери. А потом, может даже в этом году, он поедет домой, впервые почти за три года, сразу же побежит к матери на работу, заявит во всеуслышание, что она здесь больше не работает, и вручит ключи от собственного салона. Пусть знают все, что сын у неё не сторчался, не повесился в семнадцать и, в отличие от всех сыночков маминых подружек с вышкой, уже в свои двадцать три смог подарить ей собственный бизнес.       Интервью, вроде как, проходит неплохо. Приходится, конечно, отвечать на каверзные вопросы о его прошлом, всплывшие в сети благодаря слишком завистливым давним приятелям из родного города, но всё было оговорено заранее, поэтому они с Кириллом расписали ему остроумные ответы, которые, по мнению Боженова, надолго станут обсуждаемыми в интернете. А чёрный пиар – тоже пиар.       С дизайнером разговор идёт уже приятнее: за чашкой дорого кофе в пафосной студии, в которой Ваня чувствует себя неловко несмотря на то, что у него достаточно средств оплатить все услуги. Девушка-дизайнер оказывается приятной, что давление от обстановки чуть притупляет, много смеётся и предлагает свои идеи, а Ваня охотно её слушает. Он как-то у мамы спрашивал, якобы в шутку, о том, каким она видит своё собственное дело. Пару вариантов из пинтерест и их совместные идеи с дизайнером – и проект уже начинает обретать визуальные черты. Кислов этой встречей остался доволен.       На улице уже сгущаются сумерки, а возвращаться домой категорически не хочется. Не хочется косо поглядывать на Хенка, прокручивая в голове воспоминания рокового дня, но не вспоминать об этом Ваня не сможет, как бы ни старался.       Вопреки нежеланию, вряд ли сегодня его кто-то ждёт. У Свята стрим, Гена явно пошлёт нахуй и скажет валить решать все их с Хенком тёрки, а у Димы просто своя компания, в которой Ване пусть и рады, но своим он вряд ли там станет.       Погода сегодня радует: безветренно и сухо, а температура даже после наступления сумерек не опустилась ниже десяти градусов. Он целый час бродит по центру, предусмотрительно выбрав направление в сторону дома, скуривает целых три сигареты и не сразу решается вызвать такси. Впрочем, скитаться здесь до ночи он не сможет. Да и слишком много людей начинают пялиться на него в узнавании.

***

      Он старается возиться с замком как можно тише, надеясь, что Хенк не заметит его возвращения, и они просто переживут этот день точно так же, как и все предыдущие. Просто сделают вид, что этой даты не было. Что не начался отсчёт седьмого года со всего пиздеца.       Надежды рушатся, когда он заходит в квартиру и замечает тонкую полосу света среди мрака квартиры, ведущую на кухню. Подозрительно тихо. Подозрительно не слышно ни звона посуды, ни шкварчащего на сковородке масла.       Хенк точно должен был его услышать. Заметить, как зажегся свет в коридоре, и как Ваня со звоном отправил связку ключей на комод. План провалился.       Он мнётся, но всё-таки идёт на кухню. Перехватить бы еды, сделать вид, что всё нормально, и просто сбежать в свою комнату, выжидая, пока дата в календаре наконец сменится. Вид сгорбившегося над столом Хенка и уже начатой бутылки водки свидетельствует, что этот день всё-таки не пройдёт мимо.       Они встречаются взглядами, но не произносят ни слова. Ваня поджимает губы и подходит к холодильнику, чтобы достать завалявшуюся бутылку пива, а после уходит к себе, понимая, что любые разговоры будут лишь к худшему. Хенк в очередной раз извинится. Ваня всё ещё не сможет простить.       Он не хочет думать о том дне. Вспоминать, как ощущалась рухнувшая за три минуты вселенная. Как он едва не душил себя подушкой, пытаясь заглушить истерику. Как мама гладила его по волосам и шептала, что такое случается.       Не хочет слышать тысячное по счету извинение Хенка и видеть его щенячьи глаза, чувствуя вину где-то на подкорке, что он не может просто взять и простить.       Ваня ведь никогда от этого не оправится. Вся его нынешняя жизнь – причинно-следственные связи того самого дня, и он не может отпустить это, сколько бы ни пытался.       Входная дверь хлопает раньше, чем он успевает допить бутылку.       Он выходит в коридор, ёжится от угнетающей тишины и, недолго думая, надевает толстовку, хватает ключи и выходит из дома.

***

      Ваня спускается по лестнице, слишком ленясь ждать прибытия лифта и здороваться с соседями, которые, по ощущениям, постоянно здесь меняются. Он редко обращает внимание на двор, слишком уставший после работы или слишком пьяный после встреч с пацанами, и только сейчас понимает, насколько людно здесь стало с приходом весны: и семьи с детьми, хоть и время не детское, и бородатые мужички с маленькими собачками, и целые компании у мангальной зоны. Отчасти, он им завидует. Гуляют себе, радуются, то ли способные оторваться от проблем, то ли вовсе их не имеющие.       Он и сам не понимает, зачем сорвался из дома. Может, из-за банального чувства ответственности, а может, где-то в глубине души он Боре сочувствует. Хочется всего навсего притащить его домой и заверить, что это всего лишь дата в календаре, и уже завтра они заживут так же, как было вчера. С бессмысленными разговорами и нечастыми просмотрами фильмов, с попытками свыкнуться с тем решением, которое приняли почти полгода назад.       Для того, чтобы кого-то найти, нужно попытаться рассуждать его логикой. Светлый двор с шумными соседями – последнее место, куда бы отправился Хенк ради уединения. В голове проскальзывает мысль про дурацкую Яну, но Ваня почти уверен, что видел рюкзак Хенка в коридоре. Вряд ли он поехал бы к ней совсем без вещей. Из логичных вариантов – лишь парк неподалёку, в котором Ваня был от силы раза два, когда просто хотел сменить обстановку и томно покурить у небольшого пруда.       Он огибает жилой комплекс, выходя к узкой дороге, перебегает её под недовольные гудки проносящихся машин, и спешно идёт по тротуару, наконец находя ту самую выложенную камнем дорожку, ведущую к парку.       Людей среди ночи здесь оказывается немного: лишь редкие владельцы собак и прохожие, видно решившие срезать путь к жилым микрорайонам.       Он петляет вокруг аллеи с фонарями и лавочками, но находит лишь две компании с пивом и одну слишком увлечённую друг другом парочку. Вывод напрашивается один: либо Хенк и вовсе не здесь, либо искать его придётся по кустам и тёмным закоулкам.       На примете остаётся единственное место, подходящее под предположительное описание. Именно туда ходил Кислов подышать свежим воздухом и отвлечься от мыслей про очередной грамм. Впрочем, он никогда не возвращался трезвым.       У пруда температура ощутимо снижается, проходясь по ногам несильным холодком, а в тусклом освещении фонаря, спрятавшегося за только начавшими покрываться зеленью деревьями, довольно нелегко разглядеть окрестности. Он уже было порывается уйти, но тусклый огонёк сигареты будто сам подсказывает дорогу.       Ваня неспешно огибает пруд и подходит к Хенку со спины, даже в темноте узнав его силуэт. Он сидит в одной толстовке, разложив на только проклюнувшейся траве тонкую куртку, и будто даже не подозревает о чужом присутствии. Протяжно вздохнув, Ваня усаживается рядом, едва не задевая своим плечом чужое. Он чувствует, как напрягается тело рядом, а значит, его тоже узнали не глядя.       Он вытягивает руку вперёд, выжидая, пока Боря протянет ему пачку с зажигалкой. Ваня достаёт одну и закуривает, вслушиваясь в гул пролетающего вдалеке самолёта и лай бегающих по парку собак.       Сигарета быстро тлеет от несильного ветра, а дым летит прям в лицо. Он спешно делает затяжку за затяжкой, а затем щелчком отправляет окурок прям в пруд. Мама бы за такое дала по шее.       Он достаёт телефон, морщится от слишком яркого света дисплея, и мельком смотрит на время. Одиннадцатый час. Значит, ещё два часа, и этот день пережит. — Ты чего съебался? — Всё-таки подаёт голос он.       Хенк отвечать не торопится. Вертит в руках сигаретную пачку и устало вздыхает, то ли игнорируя вопрос, то ли задумавшись над ответом. Кислов больше склоняется к первому. — Не хотел тебе глаза мозолить. — Спустя долгие две минуты признаётся Хенкин. — А, то есть дело во мне? — Неосознанно повышает голос Ваня. — Нет. — Отрезает Хенк. — Просто не хотел, ну… Настроение своей кислой рожей портить. — Блять, Хенк, — вздыхает уже Кислов, — это просто день, который нужно пережить. Мне посрать, с какой там ты рожей ходишь, но шарахаться меня не обязательно. — Я же вижу, что для тебя тоже это не просто дата. — И чё дальше? — Ваня к нему в пол-оборота разворачивается. — Без твоей сопливой драмы с побегами всё было бы нормально уже завтра. — Ничего ведь не нормально. — Бубнит Боря. — А ты чё хотел? Шесть лет из жизни вычеркнуть?       Хенкин порывается что-то ответить, но внезапно дёргается на месте, приваливаясь к Ване плечом. — Босс, ко мне! — Доносится откуда-то громкий голос.       До Вани наконец доходит, почему Хенк так испугался. Ебучая гигантская собака, решившая присоединиться к ним третьей. — Вы не бойтесь, он не укусит! — Кричат им вновь.       Они синхронно оборачиваются на голос, выискивая в потёмках неопознанную женщину. Та, благо, выходит к ним сама, наконец цепляя свою собаку на поводок. — Вы извините, он у меня очень общительный. — Да ничего. — Отмахивается от неё Кислов. — А вы чего на земле расселись, не май месяц на дворе! — Не унимается женщина. — Вон, сколько скамеек свободных. — Да мы так, единение с природой, романтика. — Язвит он, пусть до женщины и вряд ли дойдёт ирония. — Ну смотрите, романтики, не застудите себе ничего. — Отвечает она. — Босс, пойдём.       Так называемого Босса пытаются увести ещё минут с пять, но тому срочно приспичило похлебать воду из пруда. Ваня лишь наблюдает за этой картиной, подкурив вторую. Стоит Боссу с хозяйкой уйти – вокруг вновь повисает тишина, нарушаемая лишь далёким лаем. Ваня надеется, что они просто встанут и пойдут домой, потому что сил переступать через себя и вновь начинать разговор уже не осталось. — Это не просто дата. — Внезапно начинает Хенкин, а Кислов чудом не списывает его слова на показалось. — И не та ошибка, с которой спустя время можно смириться. — А как же «чёрная весна» и бармен? — Усмехается Ваня. — Оказалось, есть грехи и страшнее. — Так меня ещё не оскорбляли. — Мне страшно, Кис. — Едва слышно говорит Хенк, а у Вани по спине табуном пробегают мурашки. — Я боюсь, что ты меня никогда не простишь. Я себя за это уже который год ненавижу. Я же, сука, счастлив как никогда был, и собственными руками всё уничтожил. — Надрывно усмехается он. — До основания сжёг. Ещё и тебе всю жизнь разрушил…       Ваня и так знает всё это, и он с Хенком согласен. Это он проебал то, что они выстраивали по крупицам. Это он уничтожил и их счастливое «вместе», и Ваню, и себя. Кислов не знает, что можно сказать в ответ, да и сам Хенк понимает, что ничего уже не исправить. — Я себя ненавижу. — Продолжает Боря. — И отца ненавижу. И день тот проклинаю, когда привёл тебя домой и не догадался проверить, нет ли там его. — Прерывается он на судорожный вдох. — И я не знаю, что теперь делать. Понимаю, что как раньше уже не будет, но… Бля… — Шипит он, а затем обессилено умолкает.       Ваня молчит. Прокручивает чужие слова в голове, но не может утешить. Он согласен. Согласен во всём. Было бы всё хоть немного проще… Да хоть ссора, хоть драка, но что-то, за что скрипя душой ещё можно было простить. Он, может, смог простить бы даже измену, если бы увидел раскаяние. Он не смог бы держать лицо, приди к нему Хенк сразу с извинениями. Измена, конечно, там была, но лишь показушная, да и сама по себе оказалась меньшей из зол.       Он бы так и сидел, витая в собственных воспоминаниях и мыслях, если бы не услышал, как шуршит под чужим весом куртка, и как едва слышно Хенк пытается подавить всхлипы.       Ваня поворачивается, наблюдая, как Боря сидит, подогнув колени к груди, и прячет в них лицо. Он всем телом дрожит, ёрзая по подкладке куртки, и обнимает себя руками. Даже полгода назад, во время их единственного нормального разговора в Ваниной спальне, Хенка не крыло вот так.       Они смотрят на одно и то же событие с абсолютно разных, даже противоположных сторон, но Ваня отчасти его понимает. Жить прошлым, постоянно вспоминая, насколько там было хорошо, но не иметь никакой возможности вернуть было. Они ведь не могут проснуться и сделать вид, будто всех этих шести лет не было. Словно вчера было тринадцатое апреля, они ездили в Симферополь, чтобы купить Анжелке какую-то косметику, список которой отправила Рита, а сегодня – пятнадцатое, и все шесть лет оказались их пьяным бредом. Просто не нужно было запивать водку пивом и всё. — Хорош. — Хрипит Ваня, сильно сжимая чужое плечо.       Хенк, ожидаемо, не реагирует, продолжая захлёбываться в своих рыданиях. У Вани же ни единой связной мысли в голове. — Хинакалина, твою мать! — Тянется он к нему уже обеими руками.       Ваню всё так же игнорируют, и он подрывается на колени, садясь перед Хенком на корточки. Он безуспешно пытается оторвать его голову от колен, но тот лишь мычит, не позволяя. Ваня делает единственное, что сейчас может: вздыхает боязливо и обхватывает Хенка поперёк спины обеими руками, крепко сжимая в объятии. — Борь! — Зовёт Ваня, и только сейчас, кажется, лёд начинает трескаться.       Хенкин поднимает не него удивлённые заплаканные глаза, отрывая от колен голову, и Ваня сразу же пользуется моментом. Хенк инстинктивно опускает ноги, а Кислов перекидывает свои по обе стороны от его бёдер и цепляется руками за плечи. — Не будет уже как раньше, Борь! — Встряхивает его Ваня. — Хорош прошлое оплакивать. Ты не думал, вместо того, чтобы себя винить и рыдать по проёбанному времени, просто сделать хоть что-то? Нам с тобой не в прошлом жить, ты понимаешь?       Боря кивает истерически, не сводя с Вани своих заплаканных глаз. — Ты же с кем угодно общаешься лучше, чем со мной. — Продолжает Кислов. — С Геной, с Яной со своей. А я будто мешающий сожитель! Мы же даже не говорим толком, Борь! Что вообще можно исправлять, когда я для тебя как прокаженный? Да ты же сам на себя не похож! Давай, блять, назови меня «обдолбышем», расскажи, как я тебя раздражаю! Выскажи, как тебя бесит немытая посуда, разбросанные шмотки и моя синяя рожа по вечерам. Хватит, сука, шарахаться всего! — Кис… — Тихо тянет Боря. — Я хочу тебя простить! — Кричит Ваня, не отдавая себе отчёта и слишком сильно стиснув чужие плечи. — Правда хочу! Ну так дай мне повод! Сделай уже хоть что-то! — Надрывно кричит он, не заботясь, есть ли у них свидетели за ближайшим кустом.       Боря всё смотрит на него своими широко раскрытыми стеклянными глазами, продолжая дрожать. Долгая минута гляделок, Ваня дышит тяжело, надеясь, что его слова хоть чего-то стоили. Надеясь, что лёд наконец тронется. Впервые он хочет, чтобы эта «попытка» не оборвалась так легко. — Я могу тебя обнять? — Шепчет в ответ Хенкин.       Ваня вздыхает тяжело, крепко сжимая чужие плечи, и в порыве злости собирается встать и уйти, но до Хенка, видимо, наконец доходит. Он сам обхватывает Ваню руками, прижимая к себе, и утыкается лицом ему в плечо, содрогаясь в очередном приступе рыданий. Так уже лучше.       Он сидит молча, ни на миг не ослабляя хватку. Лишь гладит чужие напряжённые плечи, искренне надеясь, что это всё что-то значит. Он же и вообразить не мог, что жизнь приведёт к тому, что он будет сидеть на коленях у Бори, пока они оба пытаются смириться со случившимся и начать жить дальше. Вместе, потому что по отдельности не смогли.       Будто целая вечность проносится, прежде чем Хенкин снова поднимает своё заплаканное лицо, виновато поглядывая на Ваню. — Я не хочу проебать и этот шанс. — Хрипло говорит он. — Не проеби. — Отрезает Ваня. — Спасибо, Кис. За то, что его дал. — Ага. — Кивает Кислов. — Просто… Заканчивай со своими извинениями. И этим видом побитой псины. Сделай так, чтобы оно стало как раньше.       Наступает черёд Хенка согласно кивать. Они оба улыбаются совсем слабо, слишком измученные драмой, длиною в шесть лет. Боря так и не отпускает его, всё обнимая обеими руками, да и своих Ваня с его плеч не убирает.       Они взглядами друг друга гипнотизируют и тянуться ближе, чтобы чуть-чуть теплее, а полная картина доходит не сразу. Ваню с головы до ног мурашит, когда он осознаёт, наконец, в какой запредельной близости они оказались. До Хенка, кажется, доходит следом. Друг к другу прижаты, грудь к груди и считанные сантиметры между лицами. Ваня уверен, что в чужой голове ворохом кружат те же мысли. Он это по глазам Бори считывает, продолжая смотреть в ответ, но шаг этот сделать не может. Боря, должно быть, думает так же. Считает, что не достоин, раз виноват, а Ваня уверен, что не ему делать первый шаг навстречу. Дилемма выходит.       Друг к другу они тянутся до доли секунды синхронно. Ментальная связь, что ли? Осторожно и робко, куда трепетнее, чем в тот первый раз. Замирают, когда губы оказываются в считанных миллиметрах от чужих, давая друг другу время сдать назад, но уже через секунду подаются навстречу.       У Вани бабочки в животе, словно Боря его впервые целует, пальцы на его плечах подрагивают, а слёзы в уголках глаз скапливаются сами собой. Поцелуй невинный и нежный, едва уловимый, но слишком значимый. Он чувствует чужие слёзы на щеках, и руки отрывает, чтобы обхватить Борино лицо ладонями. Ваня его слёзы утирает осторожно, не отрываясь от губ.       Хенк его к себе прижимает крепко-крепко, так, что спирает дыхание. За толстовку его цепляется и будто бы забывает дышать. Ваня отстраняется, чтобы сделать глубокий вдох и в блестящие глаза напротив заглянуть, но бушующая в них буря говорит об одном.       Он вновь кладет ладони на чужие плечи, толкает несильно и следом за Борей валится на траву. Едва балансирует над ним, пока Хенкин прижимает к себе, и целует нормально: так, как когда-то привык. Как раньше. Языком по зубам проводит, ждёт, пока Боря с тихим всхлипом начнёт ему отвечать. Чувства совершенно неясные: будто что-то давно забытое, но такое родное и привычное, что Ваня не в силах сдержать подступившие слёзы.       Боря ему с не меньшим рвением отвечает, раз за разом соединяя их губы, а у Вани в голове и мысли нет, что что-то там у них не получится. Он простит. Он обязательно простит.       У Вани опухшие губы и побаливающие от слишком долгой планки руки, но всё это неважно на фоне осознания, что роковой день не просто пережит, а завершен самым лучшим из возможных способов. Лёд тронулся, возведённые баррикады дали трещину. Хенк выглядит разомлевшим и спокойным, а когда им приходится отстраниться – даже несколько раздосадованным. Они курят ещё по одной, прежде чем наконец завершить своё спонтанное единение с природой. — Пошли домой, тут пиздец холодно. — Ваня вновь отправляет окурок в пруд и встаёт, протягивая Боре руку. — Может, пожрём чего? — Неловко предлагает тот, хватаясь за Ванину ладонь. — Я бы с кайфом каких-нибудь роллов навернул. — Тема.

***

      Они не обсуждают случившееся сегодня, но Ване достаточно и того, что Хенк говорит. Иногда даже подшучивает над ним, рассказывает про жизнь в Москве и даже признаётся, что на самом деле ненавидит столицу, но даёт ей второй шанс. Просто потому, что он с Ваней. Говорит, что с учёбой у него всё на самом деле плохо, и у него нет даже допуска к защите диплома. Как и диплома, впрочем. Хенк отпирается смешно, когда Ваня предлагает просто проплатить ему учёбу. Отказывается наотрез, но что Кислову стоит сделать всё самому? — Не, Кис. — Вновь отмахивается от него Боря. — Я сам себя в этом дерьме утопил, мне из него и выбираться. — И чё, лучше неоконченная вышка или ещё один лишний год в твоей шараге? — Я закрою всё. Мне работа нужна. — Чё, прям по профессии? — Ага. — Круто, чё. Я хуй знает, что делать буду, когда «эмд» распадётся. — Дохуя вариантов же, вообще не парься. И просто в соло вытянешь, и продюсировать кого-то можно. — Видно будет. — Вздыхает он.       Кажется, это первый раз, когда они так много говорят. Даже во время перекура и пока Хенк моет посуду, хоть Ваня и говорил, что ну нахуй этим заниматься сегодня.       Силы на нуле, но расходиться совершенно не хочется. Хенку, судя по виду, тоже. Ваня сам, будто невзначай, вкидывает идею переместиться на кровать. Они говорят ещё с час, пока Кислов не начинает зевать в кулак, а после не забирается под одеяло, накрывая заодно и Хенка. Тот ничего не спрашивает, пусть немой вопрос Ваня ощущает словно физически. Хенк не спросит, можно ли, а Ваня не предложит остаться. Ответ чувствуется сам собой, и Боря лишь робко пристраивается рядом, находя Ванину руку под одеялом.       У них ещё есть шанс.