эхо минувших дней.

      Ване кажется, что он целую вечность не был дома, хотя фактически прошло чуть больше недели. Это был первый раз, когда их пригласили на фестиваль, проходящий в нескольких городах Беларуси. Публика встречала тепло и радушно, что даже не удивительно. Если в Минске они уже выступали, то Витебск и Брест увидели их впервые.       Постоянные переезды из отеля в отель, другая валюта, многократные репетиции. Вполне себе обыденный для него распорядок, но больше всего хотелось домой. А это ведь и ежегодный большой тур не за горами, три недели отдыха и снова колесить по России.       Дорога домой кажется ещё изнурительнее, чем перелёт до Москвы, и Ваня уже в десятый раз мысленно проклинает разросшийся в огромный человейник мегаполис. Вечерние пробки – дело обыденное, но изматывают втрое сильнее, когда все желания сводятся к поесть, принять душ и завалиться на родную кровать.       Такси высаживает его под подъездом лишь к девяти, и с каждым разделяющим от дома метром идти становится всё труднее. Он затаскивает чемодан в лифт, жмёт на кнопку и наконец добирается до своего одиннадцатого.       Сил на поиски ключа не хватает, поэтому он жмёт на звонок, надеясь, что Хенк будет дома. Хоть что-то сегодня происходит без монотонного ожидания, и открывают ему секунд через десять. — Привет. — Улыбается ему Хенк, кратко обнимая за плечи прям на пороге. — Как же я заебался. — Ноет Ваня вместо приветствия. — Заходи давай, я как чувствовал, три минуты назад духовку выключил. — Рассказывает Боря, затаскивая Ванин чемодан в коридор. — Рил, заебись пахнет. — Комментирует он, стягивая дурацкие кроссовки. — А чё хавать будем? — Лазанья устроит? — Борис, да вы кулинар! — Смеётся Ваня и спешит помыть руки.       Лазанья с грибами и сыром действительно вышла у Хенка вкусной. Ваня не стал говорить, что домашнюю еду ел лишь у Свята и Димы в гостях, пока сам предпочитал питаться доставкой и перебиваться полуфабрикатами. Он не признается вслух, что с появлением Бори его жилище постепенно стало походить на дом. Место, где ждут, где пахнет ароматной едой и уже въевшимся запахом сигарет, где их вещи хранятся вперемешку, а Ваня, наспех собираясь на студию утром, только в такси обращает внимание, что надел кофту Хенка вместо собственной. — Чё, как поездка вообще? — Интересуется Боря, сгружая грязные тарелки в раковину и сразу же принимаясь их мыть. — Щас в душ сгоняю и расскажу. — Бурчит Ваня, поднимаясь из-за стола. — Я, блять, как вонючий дальнобойщик после этих поездок и перелётов. — Есть такое. — Ебало завали, умник. — Кричит он уже из коридора. — У тебя вся рожа в раздражениях, только ради моего приезда брился? — Мечтай. — Выкрикивает в ответ Хенк, всё-таки возвращаясь к посуде.       За последний месяц они вдвоём делали рекордные успехи. Всё складывается совсем не так, как было «до» шесть лет назад, но, можно сказать, что половина пути позади. Боря больше не боится с ним разговаривать, может написать просто так, а не только с вопросами о какой-нибудь бытовой хуйне, и даже вечера они начали проводить вместе. Когда сериальчик посмотрят, распластавшись на диване, когда в плойку поиграют. Ваня даже начал брать его с собой в бар, когда они договариваются встретиться с парнями. Иногда ходят в мак среди ночи, просто сменить обстановку с домашней. Ваню почти каждый раз кто-то узнавал, поэтому вскоре пришлось кутаться в капюшон и прятаться за широкими плечами Хенка, если поблизости оказывались компании примерно их возраста или младше.       С романтикой всё уже не так однозначно, но иногда Ваня может позволить себе закинуть ноги на Борины, пока они смотрят фильм или видосы на ютубе, а Боря иногда не стесняется гладить его по коленкам или даже обнять. Поцелуи – действо куда более редкое, обычно под покровом ночи, когда они волей случая оказываются в одной кровати. Не каждый день, но порой Ваня просто не возвращается к себе в комнату после посиделок в зале, так и оставаясь в объятиях Бори, а тот иногда сам приходит к Ване просто поговорить и словно невзначай остаётся до утра. Всё происходит, будто бы в первый раз, и может это даже к лучшему.

***

      Ещё одна лишняя минута в душе – и Ваня уже никогда из ванной не выйдет, так и продолжая стоять под напором едва теплой воды, приятно окутывающей уставшее тело и ноющие мышцы. Волосы липнут ко лбу, но он не обращает на это внимания. Всего-навсего наслаждается моментом уединения в собственном доме, пока ему не пришлось снова ютится с остальными в тесном номере и слушать агрессивные стуки в дверь, потому что остальным тоже надо.       Когда Ваня выходит из ванной, время на экране мобильного успевает перевалить за десять. Он вглядывается вглубь коридора, подмечая включенный свет на кухне и сидящего за столом Хенка. — Бу. — Тихо подкрадывается Кислов к нему со спины. — Ужас. — Прыскает тот. — Прям до усрачки. — Какой ты скучный стал. Так и до скуфа недалеко. — Я слышал, что ты воду выключил. Что там так долго делать можно было? — На твою мамку, блять, дрочить. — Цыкает Ваня.       Предъявы за душ его ещё в поездке заебали. Ебучий Свят, который бесится, что Ваня надолго занимает душ, но почему-то не вспоминает, как ещё год назад сам его туда затаскивал и мыл как уличную шавку. — Ну, хоть не на батю. — Отвечает Хенкин. — Фу, блять. Ты как высрешь какую-нибудь хуйню, хоть стой, хоть падай. — Так что, как Беларусь? — Припоминают ему про обещанный рассказ.       За последнюю неделю они и не списывались толком. Не сказать, что было время и подходящие темы для разговора. Ваня, конечно, припоминает, что звонил Хенку бухим, но задумываться о сути их диалога совершенно не хочет. — Го полежим. — Говорит он.       Хенк послушно встаёт из-за стола и перемещается в спальню вслед за Ваней.       Кислов спешно натягивает трусы под длинный халат, а затем снимает и его, надевая футболку. Так в разы лучше.       Хенк осторожно пристроился на краю кровати, выжидая, пока Ваня ляжет рядом. Кислов не спешит: телефон на зарядку ставит, волосы спреем брызгает и расчёсывает, прежде чем наконец пластом завалиться на простыни.       В скольких городах бы он ни побывал, сколько бы ни купил брендовых шмоток, сколько бы слушателей ни собрал, а самое приятное в жизни по сей день сводится к одному: что вообще может быть лучше, чем просто лежать в кровати, на мягких простынях, всё ещё пахнущих порошком? Ваня мычит довольно, вытягиваясь на кровати, и блаженно представляет, как проваляется вот так до следующего выхода на работу. Неделю как минимум. — Какой же кайф. — Бубнит он в такт собственным мыслям. — Немного тебе для счастья надо, оказывается. — С лёгкой улыбкой наблюдает за ним Боря. — Я просто заебался. — Рассказывает Ваня. — Мы же сперва в Минск приехали, отель ахуенный, как всегда три номера сняли. Ходили радовались, пока не поняли, что почти весь отель наши же фанаты забронировали. Ну и начался пиздец. Пожрать было спокойно нельзя, и даже в номер стучали по двадцать раз на дню. Святу вообще поебаться за деньги предложили. В общем мы ахуели, кое-как отыграли, а в Бресте Кирюха снял уже хату. — На шестерых? — Удивлённо хмурится Хенк. — Ага. Двушку. — Морщится Ваня от воспоминаний. — Мы там, считай, друг на друге сидели. Хуй пойми сколько раз пересрались из-за того, кто во сколько ложится спать и сколько торчит в толчке. — Звучит как моя общага. — Звучит как пиздец. — Фыркает он, переворачиваясь на живот. — Еще и этот микроавтобус ебаный, у меня чуть позвоночник не треснул сидеть от Бреста до Минска. А потом ещё самолёт. Он непроизвольно дёргается, когда тёплая ладонь касается плеча и чуть сильно сжимает. Ваня отрывается от подушки, сквозь боль в шее всё-таки оборачиваясь на Хенка. — Расслабься. — Говорит тот со слишком сосредоточенным для ситуации лицом.       Кислов отворачивается, пытаясь скрыть неловкость. Судя по тому, как осторожно касается его Хенк, – тот и сам в своих действиях ни хрена не уверен. — Я, если что, не хрустальный. — Подсказывает он. — Худой пиздец. — Отзывается сзади Боря. — У тебя каждую кость прощупать можно. — Ну так щупай на здоровье.       Широкие ладони очерчивают плечи медленно, но теперь куда увереннее, будто бы зная каждый сантиметр, где у Вани болит. Хенк явно не знает никаких приёмов и техник, но старательно делает так, как умеет. Мнёт шею подушечками пальцев, явно думая о том, как ощущается Ванин шрам, скрытый под слоем чернил. Приятно сжимает плечи, переминает ладонями тонкую кожу. Ваня едва не срывается на стон, когда его мурашит до дрожи, а Хенк лезет пальцами под лопатку. — Тебе норм, или перестать? — Неловко подаёт голос Хенкин, когда лезет под Ванину футболку, а тот напрягается от неожиданности. — Давай сильнее. — Возмущается Кислов на откровенно глупый вопрос. — Щас, я сниму.       Чтобы снять с себя мешающую тряпку приходится сесть. Хенк помогает выпутаться из рукавов и больше не задаёт глупых вопросов.       Тепло чужих рук обжигает, и Ваня блаженно закрывает глаза, наслаждаясь моментом и приятной слабостью в плечах и шее. Хенк устраивается сзади, отводит назад Ванины плечи, надавливает туда, где больше всего скопилась усталость.       Ему разминают поясницу, несильно давят на позвонки, пока Ваня готов в этих ощущениях раствориться. Может, курсы массажа Хенку оплатить и начать выплачивать зарплату? Руки у пацана явно растут из правильного места. Ему ещё и сил хватает, и выдержки, не зря его в универе дрочат с физподготовкой и нормативами. — Ты там не спишь? — Прыскает Хенк, несильно щипая его за бок. — Короче, смотри, — разворачивается он в пол-оборота, — моя главная сексуальная фантазия такая: ты оканчиваешь курсы массажа, а потом я прихожу домой с работы, ты заваливаешь меня на кровать, утыкаешь лицом в подушку и час мнёшь мне плечи. — Это уже доп услуги, здесь плата выше. — Смеётся Боря, придвигаясь ближе. — Содержанка ещё и недовольна? — Цыкает Ваня.       Хенк никогда не целует первым. Лишь опаляет его губы горячими выдохами, дожидаясь негласного разрешения. А Ваня устал. Устал чувствовать себя за главного. Сегодня сокращать мешающие два сантиметра он не торопится. Выжидающе смотрит на Хенка, пока тот всё мечется взглядом от Ваниных глаз до губ. Пожалуйста, Борис, хочешь – бери. Ваня не намерен быть чьим-либо «хозяином». Ваня хочет быть на равных.       Хенк в кои-то веки перестаёт дожидаться команды. Подаётся вперёд первым, невесомо соприкасаясь с Ваниными губами. Что же, тоже в какой-то мере успех. Ваня подаётся навстречу, на самую малость поцелуй углубляя. Теперь оттаял и Хенк. Притягивает к себе за затылок, отрекаясь от собственных ограничителей. Так лучше. Так приятнее. Приятнее, когда Хенк обнимает за талию свободной рукой и явно забывает дышать. Приятнее, когда губы немеют и затекает шея, но они всё равно не силятся оторваться друг от друга.       Ваня не разрывает поцелуй, осторожно поднимаясь с кровати. Хенк не отстраняется, позволяя усесться себе на колени и обхватить за шею. Тёплые ладони всё ещё обжигают оголённую кожу, а Ваня прижимается всё ближе, готовый сплестись с Борей в одно целое.       Кто бы мог подумать. Спустя шесть лет, спустя молчание, спустя травмы и отчаяние, они вновь сидят друг к другу вплотную, делясь теплом и по-новой загоревшимися чувствами.       На Ване лишь боксеры, и он считает это донельзя несправедливым. Почему Хенку можно трогать его за голые плечи, а Ване вдруг нет? Он стягивает с Хенка футболку, жадно разглядывая кубики пресса и перекатывающиеся под кожей мышцы. В их эмчеэсе все такие, или лишь Хенк решил выебнуться? И как его за столько лет не попытался завалить ни один одногруппник? Ваня бы, признаться честно, не удержался.       Он не отказывает себе в том, чтобы потрогать каждую мышцу. Надавить, проверить их твёрдость. Хенк лишь смеётся над ним, не стесняясь перебирать Ванины кудряшки на затылке.       От поцелуев горят губы, но никто из них не пытается отстранится. Ваня бы хотел поставить в этом всём точку. Пересечь финальный рубеж, отделяющий их от нормального существования. Он не может Хенка простить, но и от неловкости с негласными границами устал донельзя. Он хочет быть на равных. Хочет, чтобы впредь Хенк его не боялся.       Ваня набирает побольше воздуха в грудь, льнёт к Боре настойчивым кусачим поцелуем, пока рукой неспешно ведёт по чужому бедру, замирая у резинки домашних спортивок. Он ныряет ладонью под складки ткани, практически добравшись до трусов, как вдруг Хенк резво перехватывает его руку, вытаскивая из собственных штанов. — Не надо. — Предупреждающе говорит он.       Кислов смотрит на него долгие секунды. На сразу же посерьёзневшее лицо с красными щеками, быстро вздымающуюся грудь и ладонь, всё ещё сдерживающую Ваню за запястье. А ещё Ваня почти голый. А ещё на коленях Хенка. С опухшими губами. — Ты, блять, серьёзно? — Цедит он, вскакивая с чужих бёдер на занемевших ногах. — Не сейчас, Кис… — Неловко оправдывается Хенкин.       Не сейчас, так не сейчас. Ване дважды повторять не надо.       Он громко хлопает дверью, через секунду коря себя за готовность разъебать собственное жилье из-за ебучего Хенка.       Изначальным планом было завалиться спать, но стоит лишь лечь на диван – как Ваню начинает неистово злить сам факт нахождения Хенка в считанных метрах. Еще и телефон, сука, забыл в спальне. Да и зал давно начал ощущаться комнатой Хенка. В пизду.       Он влезает в первые попавшиеся под руку джинсы, найденные в стиралке в ванной, и там же отыскивает почти не вонючий лонг. Сойдет. На улице всё-таки лето.       Пожалуй, стоило бы переступить через себя и всё-таки вернуться за телефоном. Ваня думает об этом трижды, пока плетётся до метро, перепрыгивая невесть откуда взявшиеся на дороге лужи. Весь поход держится на одной лишь надежде, что на проездной карте у него осталась хоть сотка. Обычная, как назло, лежит под чехлом телефона, оставленного на зарядке в спальне.

***

— Ты серьезно съебался лишь потому, что тебе не дали?       С деньгами на тройке повезло, а вот с собеседником нет. У Вани не то чтобы много вариантов, к кому можно пойти. Адрес Димы без заметки в телефоне он бы и не вспомнил, Гена лучше общается с Хенком, чем с ним, а ночевать на студии в одиночестве, откровенно говоря, не хотелось. — Нет. — Цыкает Кислов, отхлебывая пиво из бутылки. Кислое и теплое, удовольствия никакого. — А выглядит так, будто да.       От Свята, как всегда, ни понимания, ни сострадания. Как будто в одной ебле здесь дело. — Это просто стало последней каплей. — Ты же рассказывал, что у вас всё норм. — Смотря с какого ракурса смотреть. — Тяжело вздыхает Ваня. — Для нашей ситуации норм, для нормальных людей – красный флаг на красном флаге. — И вы всё ещё не в отношениях? — С прищуром смотрит на него Вознесенский. — Нет. — Тогда чего ты от него хочешь? — Определиться, блять? — Вань, вспомни, как закончилась ваша последняя близость. — Примерно, сука, так же. — Кажется, выбор места ночлега оказался всё же провальным. И с чего он решил, что Свят ебёт мозги хуже Хенка? — Перед тем, как меня кидануть, было то же самое. Сперва мы ебались, как кролики, а последнюю неделю он точно так же меня сливал. — Я о том, как ты ему присунул против воли, ну да ладно. — А я чё, заставлял его сегодня? — Да причём тут это? Ты не думал, что после такого он вообще ни с кем не захочет? — Да ну? Это я с полгода унижался, чтобы мне шанс дали? — Ты же не простил его за тогда? Вот и он вряд ли забыл случившееся. — Да не только в ебле, сука, дело!       Браво, Святослав, вам удалось сделать хуже, чем было. От вас всего-то требовалось выпить с Ваней пива, выслушать все жалобы и просто увалиться спать. Но нет, нужно же не забыть напомнить, что Ваня сам виноват. — А в чём ещё? — А в том, блять, что нихуя наше сожительство на попытку всё вернуть не тянет. От одной мёртвой точки к другой. Когда мне кажется, что всё с неё сдвинулось, вылезают вот такие подводные камни. Думаешь, мы что-то про прошлое обсуждали? Нихуя. Или думаешь, он сказал мне, что жрёт таблы, пока меня нет дома? Нихуя, мне про это вообще Гена сказал. Кстати, Гена ему их и подгонял. Прикол, да? А, или про то, что он сестре полляма торчит, я знал? Нихуя, об этом я узнал, когда её муж приехал бить ему ебальник. А Гендос и об этом знал, конечно же. Гендос и в долг ему дал, чтобы ты знал. А я так, будто к его жизни и не отношусь. — Звучит так, будто он просто не хочет грузить тебя своими проблемами. — Пожимает плечами Свят, совершенно не разделяя Ванино негодование. Пьет себе пиво спокойно, упаковку с колбасой разорвать пытается, и всем своим видом говорит, будто бы нихуя это всё не проблема. — И чё? Норм по-твоему? — А ты хоть как-нибудь показал, что готов делить с ним проблемы и помогать их решать? — Чё? — Что и требовалось доказать. Ты сам ждёшь, что тебе всё в руки упадёт, и оставляешь все решения на него. Только, вот, с хуя ли ты решил, что ему так легко тянуть всё на себе? — А я, по-твоему, сижу сложа руки, да? Не содержу его, блять, не закрываю глаза на всё дерьмо, не бегаю за ним, когда он включает великого мученика? Кто ещё из нас на себе всё тянет, а? Всё, что есть сейчас, лишь мной и выстроено. Это я, сука, полгода дрочился с тем, чтобы он не шарахался. И это он, как раз таки, мнёт яйца и ждёт, что через годик-другой всё станет как было. Хотя, я начинаю подозревать, что ему оно уже нихуя и не надо. — А ты не пробовал с ним через рот поговорить, не? Сказать, там, прямым текстом, чего от него хочешь, не? — А он со мной не пробовал, не? — Предварительный диагноз – вы два барана. Ты гордый, а он упёртый. — Святослав Маркович, вы дохуя переоцениваете своё неоконченное высшее по психологии. — А ты дохуя переоцениваешь силу слов, блять. Вот даже в библии вначале было слово, и слово это… — Меня вербуют Иеговы? — Вам бы не помешало отмолить грехи и долбоебизм. — Чё-то я от тебя устал. — Отлично, свали.

***

      Несмотря на очевидное недовольство Свята, Ваня не уходит ни на следующий день, ни на день после. Неожиданно словил себя на мысли о том, что ему срочно необходимо отдохнуть от Хенка. Сперва отдохнуть, и только потом спросить в лоб, будут ли они это всё продолжать. Так-то он нередко уезжает из Москвы, но ни разу не с целью отдыха. Выступления – тоже работа, на которой домашние проблемы заменяют рабочие.       У Свята и комната лишняя, и его рожу не нужно видеть каждую минуту. Идеальный вариант времяпровождения. Даже если в наказание за оккупацию зала Свят заставляет его гонять за пивом. Даже если заставляет стримить и не отдаёт процент с выведенных денег. Даже если повторяет, чтобы Ваня валил домой, пока он не подселил к нему Хенка.       Ване стоило немалых усилий заполучить обратно свой телефон. Свят не согласился сгонять за ним ни за деньги, ни за кормёжку. Гену просить нельзя, иначе он узнает много лишнего, если Хенкин не распиздел ему раньше. Пришлось запрячь бедолагу Диму. Тот и не на такое готов за поллитра дорогущего коньяка. Ваня не скажет ему, что перелил дешманский в найденную в коллекции Свята бутылку. Святу тоже не скажет, что он её спиздил.       Виднеющийся на горизонте тур даже радует. В случае, если Кислов всё же выпытает у Хенка, что тот давно остыл и не хочет ничего продолжать, – у него будет чем занять себя. По крайне мере не видеть, как Хенк пакует шмотки.       К обеду они со Святом едут на офис, как раз решать рабочие моменты тура. Нужно утвердить программу и расписать маршрут, чтобы состыковать передвижения с датами концертов. Перечень городов вновь внушительный, а значит, работы предстоит немало. Но и гонораром их всех не обидят. У Вани-то всё ещё ни машины, ни бизнеса для матери.       Со слов Кирилла, в этом году самый долгий перерыв между концертами состоится у них после Сочи – целых пять дней. Боженов рассказывал что-то ещё, но впредь никто деталями заинтересован не был. Вместо этого – получасовая перепалка о выборе отеля, за малым не закончившаяся бытовой поножовщиной. Свят доказывает, что вместе с люксовым отелем они повторят ошибки недавней поездки в Минск, Гена орёт про домик с собственным бассейном и баней, Дима рассказывает про базу отдыха, куда с детства ездил с родителями, а Ваня втихую умоляет Кирилла снять ему хату подальше от этих трёх долбоёбов. Кирилл включает папочку и заявляет всем четверым, что денег нет.       Следующая получасовая перепалка – их со Святом не то срач, не то второсортный стендап. А виной всему вновь их совместка. Сегодня, в кои-то веки, эту идею поддержали все. Кроме Свята, конечно, но не то чтобы Ваню особо волновало его мнение. Отныне эта песня официально в концертной программе.       Репетиции все единогласно решили отложить на завтра, послезавтра и когда-нибудь не сегодня. Они Беларусь всего три дня назад отыграли, куда торопиться? Работа ведь не волк, в лес не убежит.       Уже и не вспомнить, когда речь успела зайти за новый альбом, но это добавило Ване достаточно пищи для размышлений. О чём писать, что рассказать и что показать. Нужно сделать хит. Хотя бы один. Впрочем, у него ещё есть время.       Общий сбор, обещанный закончится за два часа, перерастает во все четыре, и из офиса они выходят вместе с закатными лучами. Вроде и не делали чего-то весомого, но будто бы отпахали смену. Офисная рутина – не их сильная сторона.       Ваня хотел бы удивиться якобы дохуя неожиданно поджидающему прям на ступенях Хенку, но его хватает лишь на то, чтобы с укором взглянуть на Свята. — Чё? — Цыкает тот на недовольный взгляд Вани. — Домой иди, заебал.       Никакой помощи в этом доме.       Интересно, а в Яндекс такси можно вызвать кабриолет? Похуй, за сколько тысяч, главное – вальяжно завалиться на пассажирское и со всей скорбью сообщить, мол, «прости, Боренька, здесь место лишь для одного».       Хенк вполне активно точит лясы с Геной, а Ваня надеется, что ни один из них не заметит, как за ним подъедет такси. Хуя с два. Гена не упускает возможности прилюдно обозвать его «кисулей» и попрощаться с Хенком. Кислов предусмотрительно садится на переднее. В такси Хенкин уже не такой активный и многословный, как был рядом с Геной десять минут назад.       Возвращение домой сегодня в Ванины планы не входило. Причина этому лишь одна – если Хенкин явился за ним, значит хочет прояснить хоть что-то. А Ване уже не шестнадцать, чтобы и дальше показательно бегать, как бы моментами ни хотелось. То, что он свалил к Святу – это другое.       Дома как будто бы стало чище, чем Ваня помнит. Как минимум с порога исчезал внушительная куча его грязных кроссовок, да и брошенный чемодан больше не валяется в углу. Прощальный подарок в лице клининга, или что?       Он надеется, что разборки они начнут не с порога. Надеется, но Хенк радовать не спешит. Идёт следом даже после того, как Ваня снимает обувь на пороге и молча уходит к себе. Надо же, Хенк даже разрешения не спрашивает, чтобы зайти в его комнату. Сегодня снег пойдет или луна с неба свалится. — Прости меня. — Выпаливает Хенк сразу же, стоит ему усесться на край кровати. Ваня испытывает ярчайшее дежавю.       Перед всей попыткой в их недо-мутки они разговаривали так же. Здесь же, в Ваниной комнате. Хенк точно так же жался в углу его кровати, распинаясь о прощении. Иронично будет, если расстанутся навсегда они так же. На том же месте и в тех же позах. — За что?       В ответ – тишина. Что и требовалось доказать. Стотысячное прости, не несущее в себе ничего, кроме шести букв. Хенк, видимо, настолько часто повторял это слово, что забыл и значение. — За то, что тебя оттолкнул. — Бывает. — Я просто… — Едва слышно мямлит тот, с особым интересом колупая и без того ободранный край пледа. — Не хотел, чтобы это было, ну... Без чувств. — Круто. — Надрывно усмехается Ваня. — А сразу сказать, не? — Я думал, ты понимаешь. — Чё, блять, понимаю? — Поворачивается к нему Кислов. — Это ты на этом же самом месте вымаливал вторые шансы. Знаешь, вполне себе логично было решить, что какие-то там чувства с этим связаны. Откуда мне было знать, что для тебя это просто привычка? — Что? — Изумлённо таращится на него Хенкин. — Мои-то чувства здесь причём? Ты как к этому пришёл вообще? — А к чему я должен был прийти? — Голос повышается до крика против Ваниной воли, но он не в силах сдержаться. — Сперва ты меня сливаешь, а потом втираешь что-то про отсутствие блядских чувств. Или у этого должна быть другая дохуя изъёбистая взаимосвязь? — Я же не про свои чувства говорю! — Внезапно кричит и Хенк. — Мои-то на месте! Я про тебя. Между нами и так всё запутанно и сложно, я не хочу, чтобы всё свелось к тому, что мы лишь сожительствуем и трахаемся. — А с моими чувствами-то чё? — Откуда мне знать! — Разводит руками Боря. — Ты не говорил, что что-то ко мне испытываешь. — А то, что я пустил тебя в свой дом и пытаюсь простить, вообще ни о чём не говорит?       Приплыли, блять. Самое время упрекнуть его и в том, что он здесь перед Борей Хенкиным в любви не распинается. Проще уже в кулак дрочить. — Пытаться и простить – не одно и то же. — По-твоему, пытаюсь я только ради того, чтобы залезть тебе в штаны? — У Вани за малым не взрывается голова. Теперь-то он понимает, почему в их сожительстве говорить обо всём этом не принято. — Я не долбоёб, чтобы настолько себе жизнь усложнять. Будто до тебя ебаться мне было не с кем.       Ладно, последнее явно было лишним. Хенк, судя по виду, воспринял это явно не с тем посылом, который Кислов вкладывал изначально. — Так ты что-то испытываешь, или всё-таки нет? — Сука, мы точно хотим об этом говорить? — Да. — Пизда.       Хенка, почему-то, ответ не устраивает. Он сидит, сгорбившись, и выжидающе поглядывает на Ваню из-под кудрявой чёлки. Серьезно, что ли? Он хочет, чтобы Ваня озвучил это вот так? Здесь и сейчас? В эту самую минуту? — Ещё раз подумай о том, что сидишь в моём доме, живешь за мой счет, не слышишь ни единого упрёка за то, что произошло шесть лет назад, и сделай выводы. — Кис. — Что ты хочешь от меня услышать? — Вздыхает Ваня, залезая на кровать с ногами. Спина чересчур затекла. То ли от неудобной позы, то ли всё-таки нервов. — Так да или нет?       Ваня не в силах открыть рот. Челюсти будто сковало, а язык присох к нёбу. Не об этом он собирался разговаривать, и не такое озвучивать. — Пожалуйста. — Умоляюще просит Боря. — Больше да, чем нет. — С усилием открывает он рот.       Хенк трижды кивает на его откровение, и совершенно неясно, удовлетворён ли он ответом, или же снова загнался. — Прости. — Спустя долгую минуту, повторяет тот. — Я не думал, что тебя это так сильно заденет. — А потому что, блять, плавали знаем. — Цедит Кислов. — Напомнить, что за пару дней до ты сливал меня точно так же? «Не хочу», «не сейчас», «нет настроения». То устал, то хрен не встал. А я всё таращился на себя в зеркало и не мог понять, что со мной не так. Помнишь же, чем это закончилось? — С усмешкой и плохо скрываемым злорадством цедит Ваня. — Что я должен был позавчера подумать? — Кис… — Хули Кис? Я уже начинаю привыкать, что я для тебя как прокаженный. Ты то лезешь ко мне, то выдаёшь хуйню, о которой я и не подозреваю. Хуй тебя поймёшь, Хенкин. Вообще порой не въезжаю, что тебе от меня надо. — Ты. — Без толики сомнений выдаёт Боря. — Да я как такси. — Невесело усмехается Ваня. — Так, для души, а вообще, у тебя нормальная жизнь есть. — Ты думаешь, что тебя понять проще?       Вау. Почти наезд. Это что-то новенькое. — Я знаю, что ты меня не простил, но порой ведешь себя так, будто тебе плевать, есть я или нет. — Например? — Вот сейчас, Кис. — Знаешь, Борис, это называется гордость. — Устало вздыхает Кислов. На подобный уровень откровений он, откровенно говоря, совсем не рассчитывал. — Мою ты растоптал шесть лет назад, но это не значит, что я не буду день ото дня собирать её ошмётки.       Ваня не знает, правда ли это. Будь у него хоть единый ошмёток гордости, он бы не пустил Хенка на порог полгода назад. Ванину гордость затмевает то самое что-то, в чём Хенк так старательно заставляет его признаваться. Это выше Ваниных сил. — Не переживай, моя гордость валяется где-то рядом с твоей. Ну, может, чуть ниже. — Поэтому мы и здесь. — Ага.       Вроде бы всё решили, нет? Славно, если не учитывать тот факт, что после этого разговора они будут шарахаться друг друга так же, как полгода назад. Им нельзя в откровения. — Прости за позавчера. — Стоит на своём Хенк. — Если бы мы тогда поговорили… Я был не против, Кис, просто… Боялся, короче, что для тебя это было бы лишь очередным сексом без обязательств. — Я за эти полгода ни с кем, если тебя это так волнует. Я думал, что соскочил ты потому, что начал жалеть. — О чём? — Непонимающе пялится на него Хенкин. — Об этой попытке. — Эта попытка – единственная причина, почему я живу, Кис. — Так, блять, вот только за свою жизнь ответственность на меня перекладывать не нужно! — Я утрирую. — Грустно усмехается Боря, в кои-то веки перестав сутулится, и, чуть подумав, добавляет. — Хотя понёс её за твою. — Живы и ладно. — Отмахивается от него Ваня. Обсуждать сейчас их неудачные попытки он хочет в самую последнюю очередь. — Мир? Ну, за позавчерашнее? — Ага.       Хенк заметно расслабляется и громко выдыхает. Что же, Ваня уже смирился с мыслью о том, что их неудачная попытка станет ему очередной травмой. Плюсы – целая менталка, минусы – альбом про расставание уже не напишешь, а других идей у Вани нет. — Что тебе сказал Вознесенский? Он же тебя на офис позвал?       Было бы неплохо уточнить, какой из Ваниных вбросов до Хенка дошел. Свят, конечно, не из тех, кто пиздит на лево и право, но вполне может замолвить словечко о проблемах насущных. Видение насущного, правда, у них с Ваней всегда отличается.       Хенк тушуется, будто в их разговоре было что-то запретное и неловкое, но, видимо, принимает решение Ване не врать. — Сказал, что твои загоны куда проще, чем кажутся. — Пожимает плечами он. — И посоветовал нам перестать ходить вокруг да около. — И всё? — Мне он не нравится. — Кто? — Святослав. — Почему? — Он будто знает больше, чем я. — Как Гена и Яна? — Нет… Он пытается меня поучать, но никогда не говорит прямо. — Поверь, ты не захочешь, чтобы он говорил прямо. Он умеет ебать мозги не хуже твоего. — Он тебя понимает. Вы поэтому и близки. — Ты ревнуешь?       Хенк напрягается, сразу же отворачиваясь от Вани в пол-оборота. — Разве я имею на это право? — Разве нет? — Я просто завидую вашей связи. И меня пугает, что он так легко констатирует наши проблемы и говорит со мной так, будто видит насквозь. — Для Свята я псих, так что он ничего со мной не захочет. — Смеётся Кислов. — Да и после тебя я и ему хорошенько так по менталке въебал, у нас уже давно ничего нет. — Так всё-таки было? — А вот это Хенку уже интересно. Особенно если судить по тому, как резво он повернулся к Ване обратно. — Говорю же, ещё до тебя. Ну, и чаще всего из-за тебя. Это так, к слову. — Какая честь? — Не хочу это вспоминать. — Извини. — Сука, Хенкин, — в секунду психует Ваня, — ещё одно твоё… — Прости. — Спешит перебить тот. — Бля…       Занавес.       Сколько бы редких раз они бы ни пытались что-то прояснить, вновь и вновь возвращаются в начальную точку. Очередное «извини» и кипящая в венах злость, которую Ваня впредь не может сдержать. Уж точно не спустя полгода.       Он цыкает, но поднимается с кровати раньше, чем последнюю крупицу здравомыслия затмит навязчивое желание Хенку въебать. Раньше так он понимал лучше. — Стой, Кис… — Спешно вскакивает за ним Хенк. — Меня это заебало. — Цедит Кислов. — И ты заебал.       Он будто насквозь видит, как у Бори спирает дыхание, как едва заметно дрогнули плечи. Всё смотрит на Ваню, боясь сделать шаг, и будто умоляет сдать назад. — Либо ты относишься ко мне, как к человеку, либо собирай вещи.       В ответ – нервный кивок и лихорадочно вздымающаяся под футболкой грудь, но зато не очередные «прости». — Я, блять, тебе не хозяин и не начальник, чтобы ходить вокруг меня на цыпочках и стрематься открыть ебальник. — Борясь с раздирающей изнутри злостью, пытается доходчиво разъяснить Ваня. — И я больше не собираюсь делать за тебя эти блядские первые шаги и рыться в твоей башке, чтобы пофиксить очередной заеб. Захочешь – сделай сам. Всё, отныне у нас самообслуживание. — Давай куда-нибудь сходим?       Нихуя себе. Что-то новенькое. Ваня, признаться, ожидал, что Хенкин свалит в зал и заговорит с ним суток через трое. Минимум. — Куда? — Недоверчиво хмурится Кислов. — Ну… — Ненадолго хватило ему смелости, судя по бегающим глазам. — Кафе там, или рестик. — Типа свиданка? — Типа.       Теперь Хенку дорога в МЧС точно закрыта. Всю свою смелость он всрал на то, чтобы пригласить Ваню выйти из дома.

***

      Хенк долго рассматривает приложение такси, явно прихуев от цены, но вида не подаёт и даже заказывает. Ваня лишь удивлённо молчит. Так-то ему всё равно, он мог бы и на метро прокатиться, и оплатить то же такси, но раз уж Хенк пытается выбраться из своего панциря – кто он такой, чтобы мешать.       Он даже не спрашивает, куда они едут. Лишь всматривается в огни проносящейся за окнами столицы, пока шум бесконечной дороги не начинает действовать убаюкивающе. Ване, наверное, стоило бы взять билет на другой конец страны, раз уж в сон его клонит лишь в транспорте. Глядишь, и выспаться впервые сможет.       Такси тормозит около Трубной, на которой Кислов был всего пару раз. Здесь вполне себе атмосферно, из минусов – огромные толпы людей, из-за чего ему вновь приходится натянуть капюшон. Настроение сейчас явно не до фоток с фанатами. — Есть рестик и центральный рынок. — С явным вопросом говорит ему Хенк. — Рынок – типа купить и самим приготовить? — Усмехается Кислов. — Могли бы и в магнит сходить. — Не, там несколько этажей с разными заведениями. Вообще на любой вкус. — Веди, хули.       Рестик, честно говоря, звучит как что-то дохуя понтовое, где неловко лишний раз открыть рот. Ваня в своих спортивках и капюшоне явно в интерьер не впишется. Да и Хенк, судя по виду, собирается оплачивать вылазку сам, а пять штук за ужин явно ударят по его и без того мизерному бюджету.       В здании так называемого рынка людей не меньше, чем было на улице. Целые семьи и компании подростков, и Ваня даже начинает жалеть, что всё-таки не согласился на ресторан. Там, как минимум, не было бы столько малолетних фудкортников.       Впрочем, он быстро сливается с толпой, а идущий рядом Хенк разбавляет картинку. Никто не будет смотреть на него и предполагать, что человек рядом – медийная личность. — Не знал, что тут такое есть. — Комментирует Ваня, разглядывая цветастые картинки около какой-то китайской забегаловки. — Мы с Оксаной ходили, когда только переехали. — Пожимает плечами Хенкин. — И с одногруппниками, когда ещё общались.       Надо же, Хенк решил приоткрыть ему свой Московский лор. Может, однажды и до действительно важных рассказов дойдёт.       От выбора глаза действительно разбегаются. Они дважды обходят здание под тупые споры из разряда «а ты куда хочешь?» и «сам выбирай». Пёстрые картинки с изъебистой корейской лапшой всё-таки делают своё дело, и спустя двадцать минут скитаний по этажам они во мнениях сходятся.       Выбирают столик в самом углу, чтобы не мозолить глаза остальным посетителям, и неспешно жуют лапшу с какой-то миской салата, который взяли один на двоих. — Ты щас че, кроме своей рыжей полторашки и Гендоса не общаешься ни с кем? — Даже не прожевав, всё-таки решается уточнить Кислов. — Не-а. — Машет головой Хенк. — Я, типа, местный изгой. — Потому что тоже торч? — Ага. — Будто бы давно смирившись, выдаёт тот. — Да и кто будет общаться с чуваком, который не может закончить третий курс, и которого несколько раз пиздили барыги прям под общагой. Ещё и отец мой однажды приезжал, сорвал пару и опозорил меня на весь универ. — Забей, — будто со знанием дела, продолжает парировать Ваня, не прекращая жевать, — выпустишься и никого из них не увидишь. — Ага. — А с Оксаной чё, вообще не общаетесь? — Последний раз год назад. — Про сестру Хенк, очевидно, говорит уже не с такой лёгкостью, как про отношения с одногруппниками. — Её муж против. — И она подстилается? — Не думаю. Наверное, это её осознанное решение. Я не злюсь. — А с мамой? — Её против меня настроил отец. — Пиздец у тебя семейка.       Хенк вновь пожимает плечами, старательно вылавливая креветку в бульоне. Ваня решает эту тему отложить. Он ничем не поможет, и они ничего не изменят. Хенк, безусловно, долбоёб, но и его папаша поднасрал им достаточно. Всё боролся за будущее сыночки-корзиночки, довольный, небось, теперь сидит. Уж лучше зависимый или повешенный, чем трахающий мужиков. — Догадываюсь, о чём ты думаешь. — Перебивает его мысли Хенкин. — Я с тобой согласен. — Я думал о том, что ты долбоёб. — Подписываюсь.       Ваня смеётся и давится ебучим шариком из невкусного баблти, а Боря спешит похлопать его по спине, пусть и сам ржёт не меньше. Хоть раз они сошлись на том, что его отец – урод. Пусть и мысленно. Главное, что одновременно об этом подумали.

***

      Он неспешно курит около какого-то переулка, где они решили подождать такси, чтобы лишний раз не нарваться ни на фанатов, ни на хейтеров. Ваня давно не выбирался куда-нибудь помимо работы и кабаков, где они любят собираться с парнями. У ночной Москвы среди лета, оказывается, очень приятный вайб. Необъяснимое спокойствие и ощущение, будто что-то в его жизни да получилось. — Да уж, шесть лет спустя меня сводили на первое свидание. — Усмехается он, отбрасывая окурок в словно под линейку выстреженные кусты. — Как говорится, в жопу ебался и голодным остался. — Я тебя и до этого водил. — С наигранной обидой фыркает Боря. — Шаурмечная на набережной не считается. — Я на неё последние деньги сливал, и всегда брал для тебя со всеми добавками. А твой ебаный сыр целый полтинник стоил. — Не хотел тебе признаваться, но сыр они всегда жопили, а после последнего «свидания» я обосрался. — Когда слился и напиздел, что тебя ждёт дома злая мать?       Всё-то, сука, он помнит. Ваня, в большинстве своём, помнит только хуёвое. — А чё, надо было дристать в кустах, пока ты рвёшь мне лопухи? — Ну, тоже своего рода романтика, — прыскает Хенк, — единение с природой, очень сближает, формирует доверие. — Мы серьезно хотим обсуждать мою срачку шестилетней давности? Со свиданиями у тебя так себе, в следующий раз пойдёшь жрать сам.       Кажется, за всё время их сожительства Ваня впервые видит, как Боря смеётся так искренне. Радует уже то, что он не боится лишний раз открыть рот, не доёбывает с пустыми извинениями и не спрашивает разрешения на каждый свой шаг. А его тупой юмор Кислов как-нибудь стерпит, Хенк в этой области профи никогда не был. Пусть хоть с историй про понос посмеётся, бедолага. Человеку, вон, для радости мало надо. — Надеюсь, ты не картинки там представляешь? — Всё-таки предостерегает он.       Хенк отрицательно качает головой, не силясь бороться со своими порывами смеха, пока не приближается к Ване вплотную, утыкаясь лбом ему в плечо, пытаясь успокоиться. — Теперь понятно, почему у тебя друзей нет. — Я в них и не нуждаюсь.       Боря отстраняется, но сразу же тянется обратно: чуть неловко, но не ждёт одобрения. От ощущения чужих обкусанных губ Ваню ведёт так, будто это первый поцелуй в его жизни. Но дело, наверное, в том, что в этот раз Хенк не сдерживается. Целует, как хочет сам, а не едва мажет своими губами по Ваниным, пока тот не ответит грубее и резче.       Судя по тому, как быстро Хенк поцелуй углубляет, – видно, копил ульту со дня их расставания. Придерживает Ваню за поясницу, пока тот против воли пятится назад, норовя упасть. Всё сминает его губы, сбиваясь в собственных вдохах.       Из-за приближающегося рёва машин приходится отстраниться. Отскочить друг от друга, пытаясь восстановить дыхание. Ваня прячет дрожащие руки в карманы зипки, стараясь не выдать, как на это отреагировал. А Хенк всё улыбается, не стесняясь даже таксиста. Довольный и, действительно, впервые за всё их воссоединение по-настоящему счастливый.

***

      Хенк едва балансирует на носочках, закрывая рукой камеру видеонаблюдения, пока целует Ваню в лифте. А он всё пятится и пятится назад, позволяя Хенку зажать себя в углу. Будто им по шестнадцать, и они только начали пробовать на вкус свою запретную близость.       Такое ощущение, будто вся смелость Хенка обусловлена тем, что он втихаря дунул. Но нет. Ни запаха, ни заторможенности, ни расширенных зрачков. Маниакальная фаза, что ли? Интересно, надолго его хватит?       Хенка хватает даже на то, чтобы дойти до Ваниной комнаты и завалиться на его кровать. Даже разрешения не спросил. Просто увалился следом, когда они негласно решили перевести дух после плотного ужина. Даже обнять поперек живота не стесняется.       Забавный челик. Довольный такой, как подобранный с улицы кот. Вида не подаёт, но будто светится сам по себе, когда утыкается лбом Ване в плечо. Будто дорвался до чего-то запретного. — Спасибо за сегодня. — Бубнит Боря, пытаясь улечься удобнее. — Можешь, когда хочешь. — Усмехается Кислов, для верности потрепав чужие волосы. — Страшно было? — Нет. — Делай выводы. — Делаю. — Надеюсь, правильные.       В ответ Хенк лишь сгребает его сильнее, подтягивая к себе. Нихуя себе, как умеем. — Ты бы пошел со мной куда-то ещё? — Может быть, если это закончится не тем, что мы обсуждаем моё прорвавшее шесть лет назад днище. — Всё закончилось приятнее. — Обиженно ворчит ему в плечо Боря. — Ага, тебя очень воодушевили туалетные шутки. Теперь понятно, почему ты выбрал мужика. — Прыскает Ваня. — Перестань. — Своих же фетишей застеснялся?       Хенк несильно щипает его за бок, но визжит Ваня скорее из-за внезапной щекотки. — Все мы люди, Хинкалина. — Продолжает он, пытаясь выпутаться из чужой хватки. — Кому романтика, кому глину месить.       Хенк всё сильнее щипает его под рёбрами, пока Ваня неуклюжей змеёй извивается на кровати, отбиваясь от настырных рук. Он, признаться, упускает момент, когда суматоха доходит до того, что Хенк нависает сверху, перехватив оба его запястья. — О, как. — Вздёргивает подбородок Ваня. — А дальше что? — А дальше я не планировал. — Пожимает плечами Боря. — Давай, «не надо», «не сейчас, Кис». — Подсказывает Кислов. — Ты говорил, что уже не злишься. — Не злюсь. — Пожимает плечами и Ваня, сочиняя речь на ходу. От пронзительного взгляда в нескольких сантиметрах от чего-то стало неловко. — Четыре года без этих ваших сексов жил, и ничего. Мало ли, вдруг у тебя на фоне зависимости уже импотенция развилась, а тут я со своими домогательствами соль на рану сыплю. — А ты проверь. — Не то с вызовом, не то с обидой бурчит Хенк.       Ваня хмурится и смотрит недоверчиво, но Хенк в лице не меняется, да и отстраняться будто бы не спешит. Руки всё ещё сдавлены чужой хваткой, и он не придумывает ничего лучше, чем провести коленом по Бориному паху. — Не хочу знать, на что у тебя встал. На шутки про… — Договорить ему не дают.       Хенк прижимается губами к Ваниным, сразу же проскальзывая языком. Продолжить говорить нет ни возможности, ни желания. Позволять Хенку углубить поцелуй – занятие куда более приятное. Чувствовать, как Борин вес придавливает к кровати, а волосы щекочут щёки. А ещё ощутимое сквозь слой одежды сердцебиение говорит за Хенка без слов. — Я думал, что этого не заслуживаю. — Признаётся Боря, медленно отстраняясь. — Смотреть на тебя вот так. — Что-то я не вырываюсь и не кричу «помогите, насилуют». — Фыркает в ответ Ваня. — Ага. — Презики в ящике под кроватью, смазка там же.       У Хенка – округлившиеся глаза и взлетевшие на лоб брови. Он приоткрывает рот, явно намереваясь что-то спросить, но Ваня, с трудом приподнимаясь, быстро мажет по чужим губам поцелуем. Хватит. Он за сегодня наслушался. Выдержки не хватает надолго, и он вновь валится на кровать, выжидающе поглядывая на Борю. У того, видно, в голове сложнейший мыслительный процесс, но зависает он не надолго. Кивает неуверенно и вновь наклоняется ниже, целуя уже по-нормальному. — Ты потрясающий. — Шепчет ему в губы Хенк между поцелуями и наконец отпускает руки. Ваня не знает, куда их теперь деть.       Удовлетворение – явно последнее, что сейчас нужно Хенку. Ваня видит это по блестящим глазам и растекшемуся до самой шеи румянцу, по дрожащим ресницам и оглушительному сердцебиению. Кажется, всё это время Хенк нуждался не в сексе. Хенк нуждался в Ване.       Всё это в очередной раз рушит сформировавшуюся на подкорке картинку, а Ваня не может понять, как выстроить новую. Ему страшно. Страшно с концами довериться и поверить. Страшно оказаться преданным вновь. Страшно вновь что-то почувствовать и признаться себе, что уже чувствует.       Если бы Хенк зажал его где-то в коридоре или на кухне, и они бы потрахались без лишних слов – Ваню бы всё устроило. Если бы Хенк не слил его пару дней назад – тоже. Ваня не ожидал, что это будет вот так.       Вот так трепетно и нежно со стороны Хенка. С его всё ещё виноватым взглядом и робкостью, будто всё происходит в первый раз. У них уже был секс до этого. Не раз, и не два. Регулярно, почти каждую встречу. На столе в доме Хенкиных. На балконе дома у Вани. В учительском туалете. В ванной у Мела. Почему же сейчас ощущения такие, словно Ваню выворачивают наизнанку?       Хенк не спешит. Оставляет дорожку из поцелуев на его шее и крепко переплетает их пальцы. Гладит по щеке ладонью и почти невесомо оставляет на губах очередной поцелуй. Ваня жмурится, пытаясь прогнать так не вовремя подступившие слёзы. — Кис…? — Прости, вспомнилось всякое. — Может, тогда… — Иди сюда. — Перебивает Ваня ненавистное «не сейчас».       Он держит Борю за затылок, соединяя их губы в очередном поцелуе. Вдыхает прерывисто, обводит чужой язык своим, забираясь под Борину футболку свободной рукой. Тот на каждое прикосновение отзывается с небывалым трепетом и мелко дрожит, будто в глубине души тоже боится. Боится, что не заслужил, – Ваня уверен.       Боря медлит. Касается легко и аккуратно, будто впервые. Будто боясь зайти дальше. Лишь трепетные поглаживания по щекам и лёгкие поцелуи в шею, пока Ваня вовсю старается наощупь вспомнить расположение каждой мышцы на Бориной спине. Главное – не думать о том, сколько воды и времени утекло, когда картинка в воспоминаниях не сходится с явью. Хенк явно стал шире в плечах, а упругие мышцы как так и надо перекатываются под ладонями. И почему Ваня ещё ни разу не сходил с ним на тренажеры во дворе? Хотя бы поглазеть.       Хенковская робкость заразна. Ване теперь тоже неловко, особенно когда руки против воли скользят к бокам, а после и к животу. Дальше он знает лишь одну дорогу. А Хенк заходить дальше совсем не торопится. — Жарко. — Шепчет Ваня после очередного поцелуя. — Это намёк? — Да.       Намёк перестает быть намёком, и Хенк, будто только и ждал одобрения, тянет за край Ваниной футболки, медленно стягивая ту через его голову. К счастью, намекать, что он не грезит один валяться полуголым, Хенку не приходится. Тот сам догадывается снять лонг и прильнуть к Ваниной груди, пока пытается расправиться с его ширинкой и своей собственной. Когда они оба остаются в одном белье, – ощущения слово утраиваются, а обстановка вокруг накаляется. Особенно, когда Хенк придавливает его к кровати, а Ваня чувствует тёплый член у своего бедра.       Хенк, будто в прострации, обводит кончиками пальцев контур Ваниного тату на шее, но особенно долго задерживается на груди, выцеловывая давно поплывшие контуры букв. У Хенка такая же. Не свёл. — Хочу такую же. — Шепчет Боря, вновь возвращаясь к шее. — Сделаем. — Сквозь зубы вдыхает Ваня, когда Боря несильно кусает за шею.       В боксерах слишком тесно, а в паху ноет так, что у Вани всё сильнее дрожат руки и трясутся колени. Он не находит ничего лучше, чем развести их в стороны. Хенк тянется поцеловать его вновь, не то случайно, не то намеренно проезжаясь по его ноющему члену своим. Горячим и твёрдым. В поцелуй стонут они оба. Ваня подаётся навстречу специально, притираясь, а Хенк быстро схватывает и этот намёк. — Как мы… — Неловко мямлит тот, медленно снимая с Вани трусы. — Как раньше.       Ваня хочет как раньше. Хочет вновь ощутить весь трепет и давно забытое чувство, когда Боря плавно заполняет его собой и томно дышит на ухо. Вспомнить, как Боря выцеловывает его губы, пока даёт время привыкнуть, как медленно двигается, пока он не попросит ускориться, как смотрит, не моргая, ловя губами каждый его выдох. Как раньше.       Хенк зависает, завороженно разглядывая раскрасневшегося под ним Ваню. Может, на первый раз нужно было выключить свет? Нет, точно не нужно. Борин взгляд говорит больше любых слов. Такой же, как раньше. Нежный, внимательный и полный любви. Кажется, Ваня вот-вот рассыпется.       Он поднимает бедра, притираясь к Хенку через ткань, и тот наконец отмирает. Снимает собственные трусы и всё сильнее краснеет, пока мечется взглядом между Ваней и валяющейся на другом конце кровати смазкой. Вот-вот дыру просверлит, и не остаётся ничего лучше, чем схватить тюбик самому и приподнять бёдра.       От соприкосновения холодного геля с кожей ощущения отвратительные, но он упорно старается не морщиться, пока Боря так внимательно за ним наблюдает. Ему, кажется, всё ещё неловко, и Ваня благодарно стонет в поцелуй, когда Боря вновь наклоняется к нему и медленно проводит ладонью от груди до ноющего члена. Боря будто пытается спросить одним взглядом, но сам отыскивает ответ во влажных губах Вани и бегающих по его телу мурашках. Чужая рука несильно сжимает его в кулак, а Ваня даже не стесняется своего высокого стона. Хенк, видимо, принимает его за одобрение и сжимает сильнее, медленно водя рукой вдоль.       Под горячими касаниями растягивать себя легче, пусть под внимательным взглядом Бори до мандража неловко. Не верится, что всё происходит вновь. Не верится, что уже через пару минут…       Он нетерпеливо ёрзает, когда ладонь на члене замедляется, лишь подразнивая, а не выбивая из Вани всю душу. Боря не даёт всему закончиться прямо сейчас.       Он убирает пальцы и разводит ноги шире, приглашая прильнуть ещё ближе. Хенк долго возится с презервативом, а Ваня едва сдерживается от шутки про то, что он пропил опыт. Вдруг Боря ответит, что не пропил? Ваня предпочел бы не знать, что у него было и с кем.       Главное – Хенк помнит, как было у них. Помнит каждую чувствительную точку, помнит, в какие моменты Ваня ждёт поцелуя, помнит, как много времени им нужно на подготовку, помнит, какой темп Ване нужен.       Всё происходит так, как и было когда-то. Боря шумно дышит над самым ухом и невесомо проводит ладонью по его щеке, когда медленно входит, замирая ненадолго, дожидаясь, пока Ваня расслабится. Всегда поражало, каким нежным он бывает в такие моменты. — Нормально? — Шепчет он. — Да. — Судорожно кивает Ваня, стараясь расслабится. — Ты в своей качалке не только жопу, что ли, накачал? — А что, видимые изменения? — Смеётся на ухо Хенкин. — Я бы сказал ощутимые. — Не нравится? — Поменьше пизди и займись делом.       От хриплого смеха и теплого дыхания около уха Ваню вновь пробирает до дрожи. Ноги предательски дрожат, пока Хенк без лишних слов проводит от коленок до бёдер. Наверное, делом стоило бы заняться как раз Ване. Взять себя в руки, например. Но получается, берёт его Боря.       Ваня ждёт прежних, давно забытых ощущений, но теряется в новых. Плавится под каждым заботливым взглядом, обжигается о горячие касания, задыхается ощущениями внутри.       Хенк делает это плавно. Осторожно двигает бедрами, будто наслаждается вовсе не процессом. Ваню дурманит так, что произнеси Боря своё тысячное «извини», и он простит ему всё. Хорошо, что Боря не спрашивает.       Боря вновь близко-близко, вновь льнёт к его губам, зарывается рукой в растрепавшиеся кудри и прижимает к себе. У Бори покрасневшие губы и шумное сбившееся дыхание, Ване жизненно важно ловить каждый его вдох. Делить воздух на двоих, как когда-то он мечтал разделить целую жизнь.       Мысли скачут по каждому уголку сознания, не угнаться ни за одной, но в каждой из них лишь Боря. Старый Боря и новый, воспоминания и новые ощущения. Ваня старается не думать о том, как далеко затаилась накопленная годами обида.       Внизу живота вяжет, он срывается на томные и шумные вдохи, скулит в голос, стоит Боре толкнуться чуть сильнее. Обнаженная кожа касается кожи, жжет всё сильнее, нуждается в большем. Он цепляется за Борины плечи, обнимает за спину и жмёт к себе, пока глаза сами собой слезятся от накатывающего удовольствия.       Боря касается его на ничтожные пару секунд. Ване хватает. Хватает, чтобы вцепиться в чужие плечи до онемения пальцев, громко заскулить и неосознанно сжаться, пока Борю тут же кроет в ничтожных миллиметрах. Он валится сверху, жадно хватая воздух ртом. Жадно прижимаясь к Ваниной судорожно вздымающейся груди.       Пока они пытаются отдышаться проходит ни то минута, ни то вечность. Затяжная и расплывающаяся по всему телу нега, остатки которой они ловят между ленивыми поцелуями и ощущением сердцебиений друг друга. Боря близко. Щекочет шею дыханием и отросшими кудрями, жмётся к Ваниному плечу щекой и обнимает. Цепляется из всех оставшихся сил, будто молча клянётся больше никогда не уйти. Ваня не признается, что ему верит.       На душе наконец-то спокойно. Лениво и умиротворённо, будто он только что пересёк свой финальный рубеж. Ваня думает о многом, но приходит в себя от копошений придавившего его своим весом Бори, которого он, как выяснилось, всё это время осторожно гладил по спине, словно утешая. Судя по виду – в этом Боря и нуждался. Немой поддержке и показательной демонстрации того, что всё хорошо. — А ты всех в койку утаскиваешь после первого свидания? — Прыскает Ваня, пытаясь заглянуть в чужое лицо. — Запрыгнуть в койку ты пытался ещё до первого свидания. — Фыркает Боря и забавно скатывается на кровать. Ваня наконец вдыхает полной грудью. — А тебе принципиально нужно было доказать намерения миской лапши. — Тычет его в ребро Ваня. — А нужно было сразу с кольцом на коленях? — Насчет кольца не уверен, но на колени можешь и стать. — Отложим на завтра. — Смеётся Боря и жмётся ближе.       Удивляет не согласие Хенка на фантомный отсос, а то, что он больше не пытается перед Ваней выслужиться. День за днём Ваня всё чаще узнаёт настоящего Хенка. Того, которого знал раньше, и того, которого когда-то вопреки всем принципам и стереотипам полюбил. Того, кто всегда считал его равным. Не стеснялся возразить и не боялся вспышек защитного гнева. Кто отвечал подъебом на подъеб, чернухой на чернуху и кулаком в лицо, если считал нужным. День за днём он видит всё чаще, что прошлое – не единственное, что связывает того Хенка с ним же настоящим.       И всё-таки, глупо было полагать, что у них есть шанс всё вернуть.       Зато есть шанс построить всё заново на ошибках, чувствах и опыте прошлого.       Боря больше не уходит из его комнаты. Ни этой ночью, ни следующей.       Боря больше не уйдёт.