Pixelated kisses [The Backrooms]

Цветные крепости, трубы и ямы встречают его радушно. С плеч будто падает груз, но Глеб все еще не позволяет себе раскиснуть с концами. Особенно опасно — оказаться в безопасности и потерять бдительность, забыв о том, что везде в Закулисье безопасность лишь мнимая, лишь иллюзия. instupendo — six forty seven.mp3 На уровне слишком тихо, Глеб почти плывет по нему, оглядываясь каждую секунду — пример с гончей, что и стала причиной всех приключений, все ещё вызывает подгорание… заднепроходного колечка мышц. И напряжённое внимание во все стороны, что отражается от безобидных цветных композиций уровня, вызывая то самое чувство… наблюдения. Глебу не нравится, но он вымотан слишком, чтобы пытаться искать причину. Ему просто нужно побыстрее добраться до базы Н.Т.О.З. Впрочем, холодное внимание пропадет само за очередным поворотом и попаданием Глеба в оживленную часть уровня, в Фойе. Взрослые безликие безмолвно наблюдают за своими играющими детьми. Столы забиты фастфудом, и Глеб осторожно подходит к одному свободному. Вздох облегчения прокатывается по телу. Терять бдительность все ещё нельзя, но можно выдохнуть и поесть среди хоть немного… человечных сущностей Закулисья. Если закрыть глаза и прислушаться, можно найти сходство с почти забытыми торговыми центрами Сцены. Тот же шум большого количества людей. Если представить, что у безликих, ха, есть лица, то будут веселящиеся на игровых площадках дети и взрослые, следящие за своими исчадиями. То есть, чадами. Глеб почти не помнит особенностей, каких-то мелочей и деталей жизни там, жизни до. Здесь не принято об этом вспоминать вслух. Но на самом деле все — или, вернее, многие вспоминают. В головах, в мыслях, иногда делясь этим с кем-то, кто поймет. Вдруг окажется, что вы жили не так далеко друг от друга, и могли бы встретится там, на Сцене, но — ха. Встретились здесь. Глеб открывает глаза, и на мгновение кажется, будто он действительно не в Закулисье. Опрометчиво, но иногда он позволяет себе эту слабость. И лица безликих на секунду озаряются иллюзорными лицами… людей. Ха, до чего докатился. Кажется Закулисье слишком впиталось в него, раз за почтилюдей он принимает безликих и их детей. Глеб сбрасывает с себя наваждение и находит себя сидящим за столом с едой. Вздохнув, он осторожно ставит свой рюкзак под стол и ставит на его цветную поверхность локти. Теплая еда заполняет желудок, и по телу расходится приятная нега. В сон не просто клонит, Глеб почти засыпает сидя, потому что он не спал около… тридцати часов. Кряхтя, он встаёт, но почти падает обратно, стоит только попытаться поднять на себя тяжёлый рюкзак. Как знал, что нельзя было садиться и отдыхать, не дойдя до безопасности, даже учитывая, что фойе, охраняемое безликими, является самой безопасной частью уровня 283. В конце концов они защищают эту часть от сущностей, что могут обидеть их детей. Хотя, стоит признать, что дети безликих сами обидят, кого захотят, и на других уровнях Закулисья являются намного опаснее, чем взрослые безликие. Тем не менее, здесь все ещё опасно. А у Глеба нет сил. Он опускается лбом на стол с ощутимым грохотом, что отдается цветными кругами в закрытые глаза, и обмякает. Всего несколько минут отдыха, и он пойдет. Точно. Обязательно… Пронзительный рык почти под самым ухом бьёт по ушам набатом, и Глеб вскакивает, одним движением закидывая на плечо тяжеленный рюкзак. Закулисье умеет стимулировать активность. Убогий из коридора несётся в сторону парня на высокой скорости, рыча и шевеля конечностями. Глеб ошалело глядит на него круглыми глазами, но успевает сориентироваться и отпрыгнуть в сторону за секунду до их столкновения. Убогий вмазывается всем телом в стол с едой, руша все на линии своего короткого полета-прыжка. Он встаёт, отряхивая с себя еду и поворачивается к Глебу, который лихорадочно ищет выход из ситуации. Он не знает, где точно разместилась база Н.Т.О.З. — в этом и суть всего Закулисья, потому бежать сломя голову куда-либо слишком опасно. Провалится в яму или выбежит навстречу другим сущностям. Убогий прыгает, стараясь поймать, уронить и подмять под себя странника, но Глеб вновь уворачивается, только в этот раз не самым удачным образом — сущность задевает его рукой, из-за чего парень теряет равновесие и со всей силы ударяется об стену, падает и откатывается в сторону. Вовремя, потому что убогий не медлит, впечатывается туда, где секунду назад был Глеб. Глаза слезятся от ослепляющей боли, тело ноет, но Глеб умудряется встать. Закулисье учит находить силы из неоткуда. Пошатываясь, он оборачивается к убогому, что скребётся у стены на четвереньках и злобно скалиться на постоянно ускользающую добычу. Слишком умный для твари, которую унизили и обозвали убогой. Глеб понимает, что не сможет убежать, и в этот момент в дело входят безликие. Один из детей, будто специально, впечатывается всем телом в тело убогого, и сущность отвлекается от Глеба, одним рывком отталкивая от себя надоедливое дитя. За что в ту же секунду оборачивается врагом для взрослого безликого. Глеб не хочет видеть и знать, что будет дальше, потому, воспользовавшись моментом, он встряхивается, ощущая боль и усталость во всем теле, и срывается на медленный бег в залы ожидания. В одном из таких залов находится «Белый замок» — та самая база Н.Т.О.З., которая нужна Глебу. И в этот раз Закулисье, кажется, вспоминает, что такое милосердие, и третий зал предстает перед ним вооруженной защитой людей. И взрослых безликих, также охраняющих базу. Облегчение — слишком желанное чувство, и в полной мере Глеб ощущает его только оказавшись в одной из жилых комнат, что расположены в лабиринтах, куда распространяется влияние и территория Белого замка. Там он без сил падает и засыпает, едва успев стянуть с себя рюкзак. И кажется сознание настолько измотано, что снится ему абсолютное ни-че-го. Он не знает, сколько проспал, изображая труп, но в первые секунды пробуждения чувствует себя таким отдохнувшим, что хочется уснуть и не просыпаться больше. Но стоит лишь открыть глаза, как сердце замирает где-то внутри защиты отбитых ребер. Чистые, льдистые серо-голубые радужки, как два бездонных озера, поглощают его за секунду. Живой. Целый. Его. bonjr — if it’s real, then i’ll stay.mp3 — Глеб, — хрипло опадает с сухих, потрескавшихся, покрытых едва заметно кровяными корочками губ. В воздухе слышится непроизнесенное «живой», но все и так понятно. — Серафим, — слегка раскатывает «р» Глеб в ответ, с трудом отрывая взгляд темно-карих с светлых, размазанных серым голубых. Теплые карий взгляд плывет по ссадинам на лице, часть из которых заклеена пластырями; по явному напряжению в челюсти — он пока не понимает, почему; по исцарапанному подбородку и покраснениям на шее, что хочется погладить кончиками пальцев едва ощутимо, обязательно слыша тихое шипение в ответ; по крупному, сильному телу, кажется похудевшему с прошлой их встречи; по рукам, истертым и обмотанным бинтом, что свободные, чистые кусочки кожи остались лишь на внешней стороне, у запястья. Серафим этот взгляд осязает — настолько ощутимо-теплый и заботливо-внимательный. Даже если закрыть глаза, все равно будет знать, куда сейчас Глеб смотрит, радужками кофейными прилипнув. И своими серо-голубыми сейчас наблюдает, как парень осторожно кладет свою руку ему на обмотанную ладонь, как гладит кончиком пальца голую кожу, как обхватывает уже двумя ладошками израненную руку и медленно подносит к лицу, будто давая возможность остановить. И касается теплыми тонкими губами кусочка кожи, потому что Серафим не остановил, и это место отдается теплом по всей ладони, лишая боли лучше любых лекарств. А Глеб следует дальше, оставляя невесомые поцелуи на оголенном наполовину предплечье. А затем отрывается, но еще держит запястье в руке. Не сжимает, не давит, ни-че-го. Просто держит, позволяя Серафиму все. И Серафим неуклюже встает с насиженного табурета, делает крошечный шаг, оказываясь в упор к кровати. Ткань его штанов касается ноги Глеба, что сидит, вытянув конечности по длине постели. Ждет. Глеб смотрит на его крепко сложенное тело над собой и молчит. Спохватившись, он двигается к краю, сложив ноги по-турецки. Серафим садится рядом, убрав подушку из-под задницы. Молчат. И впервые за долгие недели тишина вокруг кажется уютной обоим. Осязаемой, как взгляд Глеба, теплой, как ладонь в ладони, обволакивающей, как… — Пойдем перекусим. — Конечно, — кивает так быстро, будто знал, что услышит именно это, — только… сначала… Сим… — Глеб называет его так очень редко, потому что для Серафима это… сложно. — Можно я… — Можно. Глеб обхватывает его руками за плечо слегка неуклюже и обнимает. На короткие секунды, всегда кажущиеся мгновением и вечностью одновременно. Серафим кладет руки ему на поясницу, осторожно притягивая ближе. А затем отрываются друг от друга одновременно-резко, будто ошпарившись. Парни выходят в один из залов Белого Замка, находят свободный столик и присаживаются. Трапеза проходит в уютной тишине. Ну как… шум и разговоры других странников окружают их с боков и спин, но сами молчат, лишь пережевывают старательно пищу и поглядывают друг на друга исподлобья. Глеб случайно толкает ногой маленький рюкзак Серафима, тихо ойкает и наклоняется под стол, чтобы поднять его и поставить. Разгибаясь обратно, он грозится ударится затылком об край стола, но Серафима успевает накрыть его голову ладонью в последнюю секунду, спасая от столкновения. Серафим несдержанно шипит, когда ладонь прошивает болью от удара об поверхность стола. Глеб округляет глаза на мгновение, становясь похожим на сову, а затем обхватывает травмированную руку и начинает гладить, поправляя сползшие бинты. Никому, кроме Глеба и Андрея он бы не доверил себя, свои раны, уязвимости. Да и рука болела несильно, чтобы так беспокоиться об этом, но… это же Глеб. Ему можно. Ему нужно. Знать обо всем, что касается Серафима. Касаться, когда может, обнимать, когда разрешат, целовать, когда не видит никто, быть рядом, пока не прогнал, быть его, пока позволяет. Они сметают весь стол — часть съедают, часть забирают с собой в путь. Пока Глеб в очередной раз проверяет содержимое рюкзака, чтобы понять, нужно ли пополнить запасы чего-либо, Серафим идёт на склады Белого Замка, где хранит свои рюкзаки. Он меняет маленький на большой и оставляет на складе мешок с кровавыми яблоками — тащить их с собой слишком затратно, к тому же есть риск потерять в одной из возможно предстоящих схваток. Они встречаются на выходе с территории базы Н.Т.О.З. «Белый замок». Безликие, охраняющие вход, провожают их «взглядами», и вновь концентрируются на защите базы. А двое странников направляются в залы уровня 283. Они переходят из одного в другой, внимательно осматривая все стены в поиске определенной картины. Один из залов кончается Трубами — очередной локацией уровня. Решают проверять каждую цветную трубу по одному, а в случае неудачи повернуть назад. Несколько из них оказываются бесконечными, ещё три кончаются тупиками, а две крайние соединяются входами. По последней трубе Глеб скатывается на Ямы. Ещё одна локация — самая опасная из-за предположительно бездонных бассейнов с цветными шариками. Коварные и яркие шарики слишком манящие к себе, но странник не обманывается. Холод пробегает по позвоночнику, и парень содрогается воспоминанием. maebi — the lobotomy.mp3 Глеб с Даней исследовали уровень «Игролэнд» в самый первый раз их попадания сюда. Их удивляли яркие и пестрые цвета со всех сторон, ужасающее сходство с игровыми площадками в торговых центрах Сцены, не враждебно настроенные дети безликих и много других особенностей уровня. Скатившись поочередно по цветастой трубе, они оказались перед самым классическим бассейном с шариками. Даня, так ярко и заразительно смеясь, как умел только он один, с разбегу прыгнул в самый центр ямы. И это стало его последним развлечением. Чем больше он ещё радостно бултыхался в море шариков, тем сильнее проваливался в глубину. И осознание пришло слишком, слишком поздно. Он понял, что тонет слишком поздно, и попытка доползти до Глеба, который судорожно тянул к нему свои руки, чтобы поймать и вытащить, стала его последней возможностью увидеть и запечатлеть в сердце черты лица друга и его глубокие карие глаза. Глеб слишком хорошо помнит, как Даня сантиметр за сантиметром пропадал в куче цветных шариков, сучил руками, словно котенок, в сторону друга, надрывал голос… и одними губами прошептал «спасибо и прощай», прежде чем море шариков сомкнулось над его головой, а из глубины спустя несколько десятков бесконечных секунд раздались короткий душераздирающий крик и хруст, заставивший кровь застыть в венах, а сердце перестать стучать на долгое мгновение. Глеб задыхается. Он не может не дышать и не может заставить лёгкие работать, принимая в себя воздух, он не может не чувствовать разрывающее сердце боль, не может не слышать тихое «.прощай», набатом звучащее в голове, не может не помнить затравленный взгляд лучшего другого в последние мгновения, не может, он не может, он не справляется… Отдаленный крик почти не колеблет разрывающееся от боли сознание, но это заставляет руки парня начать двигаться самим. Мышечная память решает все за него — и доза успокоительного распространяется по крови. А из-за спины уже отчётливо слышится шорох — Серафим, на крики которого Глеб не отзывался, спустился по трубе и застал парня, сидящего на полу с прижатыми к груди коленями и остекленевшим взглядом. — Блять. Серафим хватает его за плечи, чтобы оттащить от края ямы ко входу в трубу, и тратит бесконечные минуты ожидания, пока успокоительное приводит парня в себя, а ритм сердца в норму. Серафим не спрашивает, лишь подталкивает Глеба вверх по трубе обратно. Там оба тратят время на отдых, питье миндальной воды, а Серафим скармливает ему немного сладкого. Глеба потряхивает, но уже мало заметно, и он поднимает испуганный взгляд на Серафима. Тот молчит, предлагая поделиться переживаниями при желании или отдохнуть еще немного и отправиться в путь. Глеб выдает короткое «Даня умер на моих глазах в Яме» и встаёт, чтобы двинуться дальше. Серафим его обнимает. Коротко, но крепко, одними прикосновением, подставленным плечом и крепким телом обещая защиту от всего. Глеб замирает от неожиданности, а затем вжимается в него всем телом и прячет нос в ткань куртки где-то у плеча. Раздается судорожный вздох. Они покидают злосчастный зал и исследуют другие, после пары удачных поворотов находя искомое — грустную картину клоуна на одной из стен зала. — Готов? — Всегда. Парни кладут по одной руке на картину и вместе сдвигают ее с места — картина с расстроенным клоуном перекашивается, и странников перекидывает на уровень 57 — «Галерею искусств». — Никогда не понимал, как появляются уровни здесь, — роняет Глеб, осматриваясь вокруг. Здесь он был всего пару раз — уровень мало чем интересен, зато безопасен. Выход из него один, так что практической ценности почти никакой. Разве что спрятаться, придя с других уровней, ну или райское место для любителей искусства — мало ли кого сюда занесет. Сюда, в смысле в закулисье. Бывалые странники утверждают, что в картинах можно найти схемы других уровней — но находится мало идиотов, готовых рискнуть шкурой и проверить их достоверность. Хотя схема самого уровня действительно близка к правде. — Если бы кто-то это понял, закулисье бы схлопнулось, — усмехнулся Серафим, вместе с Глебом крутя головой по галерее. Вокруг висели картины разных размеров и форм. Новичок бы удивился, как их еще не растащили, а старики бы посмеялись, зная, что ментальный барьер на уровне не дает прикасаться к ним никому. Без исключений. Вопрос насчет сущностей еще висит, но здесь она одна — Художница, рисующая все эти картины. Именно ее им предстоит найти. Глеб замирает напротив картины, отдаленно напоминающей уровень 9. Домики на картине похожи на те, что он видел в Пригороде, но чем-то неуловимо отличаются — он не может сказать, чем именно, но картина вызывает смешанные чувства. — Пойдем? — зовет его Серафим, оказавшийся в дальней части галерее. — Нам нужно найти Студию. — Бегу. Глеб поправляет лямку рюкзака и спешит к парню. Тот протягивает руку, и вместе они продолжают путь. Картины вокруг всегда странные и непонятные, но не им этому удивляться. Глеб бы сказал, что галерея похожа на те, что он посещал в западных странах, когда был на Сцене, но воспоминания об этом давно размылись, так что он не уверен в своих чувствах. — Как прошла твоя вылазка? — внезапно спрашивает Серафим, останавливаясь напротив картины с чем-то, похожим на лестницу с уровня 92. Характерное багрово-красное свечение и золотые поручни — лестница уровня «Багровое сияние». В голове вспоминаются мотивы джаза, который играет на этом уровне. the caretaker — libet’s delay.mp3 — Убийственно, как всегда, — усмехается Глеб, стоя рядом, — чуть не помер от гончей, все еще плечо побаливает. — Ты как умудрился? — удивляется Серафим. Гончие быстрые, но все же очень шумные, чтобы ненароком на них напороться. — Сам не понял, какая-то бесшумная тварь попалась, — ворчливо пожаловался тот. — Еле ноги на нулевой унес. Повезло дверку найти. — Сколько не странствуй, всегда что-то новое узнаешь, — глубокомысленно произносит Серафим. Он тянет Глеба дальше по галерее. — Особенно когда потакаешь собственным слабостям, — поддакивает Глеб, — прилег после тридцатки без сна в Фойе, а на меня убогий выскочил. Едва не прикончил, спасибо безликим. — Веселая у тебя ходка получилась, — улыбается Серафим, повернув голову к нему, но улыбка какая-то дрожащая, а голубые глаза светятся нежным беспокойством. Глеб замирает, каждый раз, как в первый, смотря на заботу в чужих глазах. В закулисье так не принято. Но Серафим смотрит, и сердце заходится в бешеном ритме. Пальцы чешет от желания коснуться, и Глеб не сдерживает себя. Приникает к чужому телу, запуская свободную пятерню в чужие мягкие и кудрявые волосы, и утыкается носом в подбородок. Серафим с короткой заминкой опускает ладони на его талию, прижимая к себе, и они стоят так в тишине, прерываемой лишь смешанным дыханием. Слишком уязвимо, слишком опасно — так в закулисье нельзя, если хочешь выжить, — но они цепляются друг за друга, как в спасательный круг, как в свежий глоток миндальный воды. Серафим оставляет короткий поцелуй на лбу Глеба, прежде чем мягко отстранить его от себя. Тот вздыхает, мимолетно улыбаясь, вкладывает свою ладонь в руку парня, и они продолжают путь. Серафим никогда не ругал его за безрассудность, пережитые опасности и риски. Он сам не лучше, в общем-то. Да и можно ли назвать любую вылазку в закулисье безопасной? Конечно, нет. Закулисье не признает слабых и безвольных, уничтожает их с особенной жестокостью. Здесь нельзя позволять себе неуверенность или стагнацию. Только вперед, только движение. Иначе не выжить. Только не пробуй считать себя равным закулисью. Или хотя бы слишком сильным и умным. Закулисье живое и оно наблюдает. И ты не поймешь, когда окажешься неугодным. — А как твои дела? — «Пока не родила» — так говорят на Сцене, да? — Лучше, чем могло быть, — жмет плечами Серафим, — выполнил пару заданий, но последнее не успел отдать. И путь обратно получился длиннее обычного, везло мне на «редкие» пути в уровни. — Всегда тебе везет, — тихо отвечает Глеб, — жаль, не всегда положительно. — Как есть, — спокойно отзывается Серафим. — Зато в Саду слишком везло — как раз положительно. — Вау, — вздыхает в ответ, — действительно удача. Не зря говорят, что закулисье тебя любит. — Кто говорит? — резко оборачивается Серафим, хмуря недовольно брови. Глеб чертыхает себя за то, что ляпнул глупость, сплетней разошедшуюся по странникам. Знал ведь, что плохо кончится, Серафим к закулисью относится щепетильнее него — не зря обоих шизанутыми считают. Оживлять закулисье и правда смахивает на помутнение рассудка, вот только мало кто видел столько, сколько выпало на них двоих. — Конкретно никто, — неловко отвечает Глеб под тяжелым взглядом льдистых глаз, — слух такой ходит. — А ты не ходи там, где ходят такие слухи и идиоты, — грубовато бросает Серафим, отворачиваясь и продолжая путь. Глеб поджимает губы, жалея, что испортил момент и спокойную близость, но тихо вздыхает и спешит следом за парнем. Раздраженный и хмурый Серафим двигается быстрым темпом, обходя галерею в поисках двойной двери — и видимо его настроение сказывается на окружении, раз дверь прячется от них. Серафим редко выходит из себя так открыто — но его искренность и уязвимость та самая особенность, которую может видеть один только Глеб. Он как таблетка обезбола и одновременно с этим вспарывающий брюхо до кишок нож — Глеб для Серафима самое страшное, что может быть в закулисье. Вопрос времени, когда оно решит воспользоваться этим оружием. omori — remember to be patient.mp3 Глеб предпочитает об этом не думать. Слишком больно, слишком сильно. Слишком… нельзя. Он отряхивается и бежит к Серафиму, чтобы повернуть его голову руками к себе и поцеловать. Болезненно, отчаянно. Приподнимается на носочки, чтобы углубить поцелуй, когда его подхватывают под бедра и прижимают к стене между двух картин. Серафим грубый, почти до боли сжимает, норовя оставить синяков — но такие отметки закулисья Глеб готов принимать, кажется, бесконечно. Раны не уровней, не сущностей, не собственной неосторожности — травмы чьей-то боли, отчаяния и желания жить. Травмы рук Серафима, нанесенные с такой сломанной, закулисной любовью, что у Глеба сердце замирает на миг. — Серафим, — хрипло зовет Глеб, когда от его губ отрываются, — стой, нам не стоит… — Знаю, — едва ли не рычит тот в ответ, — я знаю. Еще минуту, подожди. И Глеб покорно расслабляется, чувствуя себя в безопасности между чужим тяжелый телом и стеной за спиной. Серафим хватается за него руками, сердцем и кажется даже душой. Прижимается, дышит шумно и молчит, уткнувшись взглядом в никуда. Отпускает осторожно, разжимая руки и делая шаг назад. В глазах читается «прости», но Глеб качает головой, ощущая легкую боль там, где с силой сжались чужие пальцы. — Попустило? — Да. — Я рад. Серафим я… — замолкает Глеб, — ничего. Пойдем? Серафим взгляд уводит, явно стыдясь своей вспышки, но Глеб ему раскиснуть не позволяет — слишком опасно здесь быть уязвимым — хватает за руку и тянет по галерее дальше. Интересно, что двойная дверь в Студию находится буквально через десять минут. Художница там же, впрочем, она в Студии всегда, кроме случаев, когда вывешивает в галерее новые картинки, нарисованные ею. Студия крупная, заполнена недорисованными картинами — и все из них со Сцены. Ни одной закулисной, когда как в галерее ни одной из тех, что изображают Сцену. Художница красива, насколько вообще так можно говорить о сущности — девушка средних лет с каштановым цветов волос. Она дружелюбно улыбается странникам, но в большинстве своем никак не реагирует, если к ней не обратиться. Глеб подходит к незаконченной картине, изображающей самый классический двор между многоэтажками Сцены — он смутно помнит, что жил в таком же, а картина вызывает то самое пресловутое дежавю. Серафим кладет руки на его плечи, обращая на себя внимание, и карие глаза Глеба сталкиваются с его голубыми. — Поможешь? Я смог добыть мешок из 83-его для поношенного рюкзака. — Что? Как… а ты сможешь создать его сам? — ошалело вопрошает Глеб, забыв обо всех картинах разом. Разобрать переносной пылесос — тот самый объект 83 — нелегкая задача, как бы самого «механика» не сожрало при попытке. Но куш, в виде мешка и в перспективе рюкзака с карманным измерением для носки вещей — того стоит. — Почему здесь? — Тише, — улыбается самодовольно Серафим, — мне Федя нашептал, что если принести материалы Художнице, то она нарисует рюкзак, который можно будет правда получить. — А он сам проверял? — тут же скептически отзывается Глеб. — Лично нет, но, поверь, он бы мне пустую инфу не выдал. — Ну-ну. — Есть только одна проблема, — Глеб на этих словах тут же напрягается, но Серафим успокаивающе гладит его по скуле пальцем, — после получения телепортируешься в начало уровня. Придется искать студию вновь. — Тьфу, напугал, — выдыхает тот, чуть наклоняя голову на ласковое касание, — потратим время, но мы же не торопимся? — Нет. — Тогда пошли пробовать, вдруг наврал твой Феденька. Серафим останавливается недалеко от сущности уровня и начинает рыться в своем рюкзаке. Глеб смотрит на него сверху-вниз, чувствуя, как на губах сама по себе вырисовывается улыбка — красивее и искреннее любой, что можно найти на картинах — Сцены или закулисья. Сердце в груди кажется готово сорваться с места и закрутиться юлой — ради таких мометов Глеб раз за разом вырывает свою жизнь из лап закулисья. Выжить и вновь увидеть блеск льдисто-голубых глаз, вновь коснуться и понять, что он здесь не один. Серафим вытаскивает на свет мусорный мешок — самый классический внешне, но являющийся главным и достаточно тяжелым в добыче объектом для создания поношенного рюкзака. Основу для которого странник вытаскивает следом. \ — Достаточно поношенный, как думаешь? — спрашивает у Глеба так, будто тот эксперт в определении старости вещей. — Мне кажется в самый раз. — Пробуем. Серафим оставляет рюкзак на полу и вместе с Глебом идет к Художнице, что роется в коробке со своими художественными принадлежностями. Таких коробок в Студии очень много, как и картин, что оправдывает название частей уровня. — Кхм, — привлекает внимание он, — Художница, нарисуете мне рюкзак? Сущность оборачивается к странникам, улыбаясь доброжелательно, и забирает из рук Серафима необходимые вещи. Она ставит их на подобие тумбочки, а затем отходит к чистому холсту. — А как ты получишь свой рюкзак? — почему-то шепотом спрашивает Глеб, стоя позади и чуть сбоку от Художницы. — Она повесит картину и я смогу через нее пройти, — тем же тихим голосом отвечает Серафим, — потом найду Студию и мы попросим вывести нас отсюда. Глеб послушно кивнул, принимая к сведению. Хотя он был недоверчив к разного рода источникам информации, предпочитая доверять себе и — в качестве исключения — Серафиму, все же допускал, что может получится. Сущность как минимум уже рисует рюкзак, который вырисовывается на холсте серыми мазками ее кисти. Художница делает шаг назад, будто осматривая критическим взглядом свое творение, а затем внезапно оборачивается к странникам. И улыбается. — Как зовут тебя, странник? — журчащий голос обращается к Серафиму. — Э? — сбоку морду косит Глеб. — Я Серафим, — отвечает тот, глядя в ответ. Сущность кивает и отворачивается. Она дорисовывает что-то на холсте, откладывает кисти и берет картину в руки. Серафим с Глебом следуют за ней. Они выходят в Галерею через те же двойные двери, проходят следом за Художницей к пустой стене и ждут, пока она повесит картину на место. — Бери свой рюкзак, — говорит Художница, обращаясь, очевидно к Серафиму. — И будь осторожен, — с этим напутствием она покидает странников, уходя в Студию. — М… — мычит невразумительно Глеб, глядя ей вслед, — ладно. Давай, Сим, буду ждать тебя в Студии. Серафим улыбается ему коротко, сжимая на мгновение руку в своей. «Жду тебя» от Глеба каждый раз звучит клятвой, проклятием и чем-то большим, чем просто слова. Глеб всегда что-то большее, чем слова. Больше, чем что-либо. Но закулисью не нужно этого знать. Он кивает и делает шаг вперед, а затем еще один, на глазах Глеба входя в картину. Стоит ноге Серафима пропасть в ней, как та испаряется следом, оставляя голую стену. А Глеб отворачивается и заходит в Студию, присаживаясь на пол недалеко от рюкзака Серафима.