Amelie| У Маршалла всегда был «роман» с женскими волосами.
27 ноября 2024 г., 15:06
— Прости, Эмилия, но я не согласен с тобой, — раскидывает руки Оливер и усаживается на кресло, — Это несуразно. Сейчас мы выдадим ориентировку на эти машины, и, естественно, еще больше запугаем граждан, понимаешь?
— Оливер, выхода нет.
Прошедшие полторы недели в поиске зачинщиков недавнего поджога никакого результата не дали. Доступ к камерам городского видеонаблюдения агенты добивались долго и муторно — более восьми дней. Однако, и это не особо помогало зацепиться хоть за что-то: камера на улице «Авеню» была единственной и наводилась лишь на начало дорожного переулка. Технологические ограничения настоящего года не позволяли создавать устройства с высокой разрешающей способностью и достаточным объемом хранения данных. Аналоговые камеры, используемые в большинстве случаев, имели низкое качество изображения и не обеспечивали надежную фиксацию событий, в чем и заключалась проблема для двоих коллег. Камер по городу было ограниченное количество — стоимость установки и обслуживания систем видеонаблюдения оставалась высокой, что делало их недоступными для многих предприятий и частных лиц.
— Я умываю руки, — фыркает темнокожий, — Дом загорелся в два часа семнадцать минут. За эти два часа по данной улице проехало около семи машин разных марок. Номера еле-еле видно. Что ты предлагаешь? — весьма экспрессивно жестикулирует парень.
— Облаву, — с легкостью жмет плечами.
В каждой фразе, произнесенной Эмилией, Оливер слышал лишь безумие. Люди как безумцы, а не как подопечные. Эта изоляция их пониманий оставляла афроамериканца в замешательстве, напоминая о том, как сложно обойти каноны своей профессии.
— Расставим патрульных по городу и сами отправимся с ними, — излагает она свою идею, — Еще я съезжу и соберу бумаги экспертизы, — поднимается с места, — Сегодня же отправим их снова туда. Возможно, что-то могло измениться.
— Нас убьют, — вздыхает коллега.
— Оливер, я понимаю, что ты чувствуешь себя прекрасно на своей «точке», — с успокаивающей улыбкой молвит она, — А у меня во владениях ленивые шерифы и съедающий мозг прокурор, — проглаживает свои джинсы руками, — Нам некого брать. Проверим документы, осмотрим машины и дело сделано. Может, за что-то и зацепимся, — тихими шагами бредет к выходу из чужого кабинета, — Попробуй разобрать номера, или вызови системщиков.
— Хорошо, Эмилия, — соглашается все же тот, — Я тебя услышал.
Девушка, обладая неоспоримо тщательно разработанным планом, выехала к экспертам для сбора анализа по поджогу дома. Ее цель заключалась не только в непосредственном выявлении фактов, но и в раскрытии мотивов, которые могли бы стоять за этим преступлением. Подразумевая под собой всю сложность задач, она знала, что каждый элемент на месте происшествия может рассказать свою историю, и именно за этой историей она стремилась следовать.
Заключение эксперта о поджоге дома с криминальными мотивами указывало на сложную и многослойную картину события, в которой переплетались факторы, свидетельствующие о преднамеренности действий. Анализ материалов пожара, в том числе химический состав остатков, указывал на использование легко воспламеняющихся веществ, что подтверждало версию о криминальном поджоге. Свидетельства соседей, упоминающих о телефонных звонках и конфликтах между владельцем и неустановленными лицами за несколько дней до инцидента, придавали дополнительную убедительность этому заключению, включая в себя и очевидные гематомы на найденных трупах. В свете собранных улик и показаний, и Оливер, и Рэйн были уверены, что поджог был частью более широкого плана, возможно, связанного с местью или финансовыми махинациями.
Когда Эмилия забрала соответствующие документы, то тут же поняла, что забыла свой мобильный дома — она была обязана быть на связи с учреждением, которое представляло собой подготовительную школу, где находился в это время Томас. Имея немного времени в запасе, Рэйн направилась в сторону своего района, высматривая за окном автомобиля погасшие улицы.
Она все думала о главе этого города и системщиках, которые нехотя предоставили доступ к камерам. Позорным фактом остаётся то, что, несмотря на наличие множества камер, на практике лишь несколько из них обеспечивают реальную защиту жителей. В таком контексте Эмилия и ее подопечные сталкиваются с серьезным вызовом против камер, мониторы которых должны были бы фиксировать инциденты, однако лишь изредка оказывались способны предотвратить преступления. Громкое молчание о необходимости обновления и технического обслуживания этой инфраструктуры, а также недостаток ресурсов приводили к тому, что камеры, которые призваны служить опорой правопорядку, становились обычной декорацией, на которую обращают внимание лишь с достоинством на отчетах о проделанной работе. Город живёт в состоянии уязвимости, и отсутствие должного контроля порождает ощущение безнаказанности у преступников. Поэтому, чтобы вернуть доверие граждан и обеспечить безопасность, именно девушке необходимо предпринять решительные меры к улучшению функционирования системы наблюдения, иначе последствия могут оказаться тревожными и разрушительными.
Подъехав к своему участку, брюнетка резво «нырнула» в дом, и, схватив «ракушку» со стола, также быстро «вынырнула» обратно, где слегка подвисла в стыде, обратив внимание на чужой участок.
На верандном столе соседа по-хозяйски сидел Саймон, который без совести нещадно подъедал чужое «лакомство». Приоткрытая дверь дома Маршалла намекала на то, что сам хозяин находился внутри, и шелест пачки снеков, кажется, пока не услышал.
Факт того, что у блондина не было симпатии к ее домашнему животному, был подтвержден спустя двух недель «совместного» проживания. Небрежное отношение парня к пушистому стало замечаться во всем. Каждый раз, когда она брала кота на руки и решалась вернуть домой, то тут же привлекала внимание парня, вечно «застрявшего» на своей веранде, который оставлял только холодный, невидимый барьер. Вероятно, ему казалось, что эта дама помешана на несчастном куске шерсти. Непосредственно, этому было великое объяснение, и за «нелюбовь» Эмилия была не в праве к соседу относится иначе. Он, ведь, себе никого не заводил и не «прописывал» на своем участке. Мэтерс не обязан вести себя с животным, которое так и рвется к нему на участок, так, словно тот являлся ему внебрачным сыном. Саймон, действительно, приносил неудобства соседу, но противостоять этому Рэйн никак не могла. Единственной хорошей идеей было обустроить дворы громоздким ограждением. Однако, после одного такого «предложения» никто об этом более не заикался, да и сам блондин больше тему о мешающимся рыжем не заводил.
Между тем, дожидаться «взрыва» эмоций Эмилия не хотела.
Темноволосая пыталась шепотом подозвать кота и заставить его оторваться от «важного» дела, но тому, казалось, было всё до одного места. Кот, словно повелитель вечного праздника, с ловкостью акробата расправлялся с нежданными снеками, оставленными на столе. Его глаза блестели, как изумруды, отражая свет, игриво танцующий на поверхности закусок. Каждый хрустящий кусочек был для него не просто едой, а настоящим сокровищем, завуалированным в пленку забавного праздника.
Эмилии ничего не оставалось, кроме того, как незаконно проникнуть на чужую территорию и прикрыть бессовестного «преступника», дабы того не словили с поличным и не «наказали».
Девушка тихо открыла засов маленькой калитки и ступила ногой меж двух цветочных кустов, после чего стала аккуратно вышагивать по выложенной плитке, постепенно приближаясь к лестнице, ведущей на веранду. Но, к сожалению, брюнетка не успела осуществить свой план: блондин вышел из дома в момент, когда девчонка только-только оказалась на первой ступени.
— Хочешь ко мне в гости? — безэмоционально и холодно произнес Маршалл, словно ему совершенно безразлично нарушение его личных границ, — Не сегодня, — мотает головой и вставляет ключ в замочную скважину.
— Прости, Маршалл, — вздыхает она и опирается на перила.
— For what? — хмурится, обернувшись.
— For this, — девушка кивает в сторону стола, где виднелась сумасшедшая картина: рыжий застрял мордой в фольгированном пакете и сновал туда-сюда, теряясь в ориентации.
Молодой человек набрал полные легкие воздуха и испустил про себя короткий вздох. Блондину казалось, что удивляться больше нечему, но этот кот всегда найдет себе новые «проблемы». Несмотря на всю свою грациозность, рыжий умудрялся попадать в неловкие ситуации. Он запутывался в собственных лапах, пытаясь поймать воображаемую муху, и сбивал с ног хрупкие предметы, как будто играл в неумелого артиста цирка. Его попытки прыгнуть на подоконник соседа часто заканчивались комической неудачей — он оказывался прижатым к стене, пыхтя от усилий и недоумения. И когда Слим слышал заглушенное падение из вне, то смеялся во весь голос, радуясь, что пушистый снова получил по заслугам.
Он привык к тому, что может происходить с ним. Но привыкать к самой его личности Маршалл не собирался.
— Все нормально, — мужчина освобождает кота от мук и снимает с шерстяной головы упаковку от снеков, сминая ее в руках. Кот же остался сидеть в недоумении на столе, не замечая на своей морде сырные крошки, — Эта пачка изначально предназначалась ему.
— Не корми его, пожалуйста, — молвит она и отходит от лестницы, освобождая путь «знакомому», — Ему можно есть только определенную еду.
— О-оу, извини, — Эм артистично делает поклон в ноги, — В следующий раз обязательно учту предпочтения этого комка шерсти, который даже не спросил, хочу ли я поделиться с ним.
— Я не об этом, — улыбчиво произносит она, — Прости его, ладно? Я пытаюсь его перевоспитать, но ему многое интересно.
— Признаюсь, я часто злюсь, — кладет руку на сердце, — Но недавно он поймал грызуна у моего дома. И за это я даже почти решился его погладить, но факт того, что он положил труп прямо под мою дверь, оттолкнул меня от этого действия, — звенит автомобильными ключами в руке, — Как думаешь, может, это угроза?
И сердце, и облик ее наполнился скромным смехом, когда парень заговорил с ней без тени недовольства, несмотря на сложившиеся обстоятельства. Эмилия чувствовала, как его позитивная энергия проникает в каждую клеточку ее существа, рассекая пелену повседневной рутины. В этом городе, кроме кота и собственного сына, ей, к сожалению, не с кем посмеяться и сбросить груз должностных обязанностей с плеч.
— Можем заняться ограждением, — соседка жмет плечами, — Правда, времени на это нет.
— Времени, действительно, нет, — ступает он на каменную укладку и тихо бредет в сторону ворот, — Как твои дела на работе?
Спросил, и вправду, из вежливости. Вежливые вопросы служат своего рода ритуалом, который помогает снизить напряженность в новых или непривычных ситуациях. Просто, Маршалл видел ее неловкость — девушке действительно стыдно за своего домашнего.
— Как раз еду туда, — пятится она назад, отвечая неправильно на поставленный вопрос.
— Us along the way, — слегка ухмыляется и увиливает к автомобилю, прекрасно понимая, что продолжению диалога не быть.
Маршаллу неистово надоели отметки в участке полиции. Каждый раз, когда он заходил туда, в сердце его нарастало гнетущее чувство. Серые стены, отделанные облезлой краской, словно напоминали о тех, кто уже попал в эту ловушку. Сотни папок, аккуратно сложенных на стеллажах, таили в себе истории, полные неудач, страхов и безысходности. Каждый визит дарил ему лишь холодный взгляд дежурного и фальшивые улыбки копов, а штамп на бумаге стал символом его рутинного существования. Закон, правопорядок — звучало уже не так торжественно. Время шло, а он оставался в этом бесконечном круговороте печатей и подписей. Непонимание, раздражение, усталость — все это собрало в его душе ком, который теперь не получалось разжать.
Маршалл все это время следовал за машиной Рэйн, к чему-то оценивая навыки ее вождения. Блондина смешило то, как ловко девушка пыталась соблюсти все правила дорожного движения, в связи с чем они задерживались практически на всех светофорах.
У здания ждать ее не стал — вошел в участок первым и проследовал прямиком к ее нынешнему кабинету. Со всеми, кто тянул ему руку, Слим здоровался молчаливым кивком, и лишь с Уильямом, сидевшим в обезьяннике за очередной пьяный раздор, он поприветствовался взаимным рукопожатием через прутья решетки. Уильям был старым бродягой: лет ему больше, чем, казалось, этому зданию. Старика этого знали все, и местные ребята относились к нему с уважением и добром. Проговорил он с «разбойником» недолго, после чего направился к нужной двери, которая оказалась закрыта на ключ. Почему он решился пойти именно к ней? Потому, что он не хочет лишних и лицемерных разговоров с шерифами, которые постоянно пытаются угодить ему. Вечно что-то спрашивают про жену, про Голливуд и прочие несуразные темы.
От этого тошнит.
Натянул кепку на глаза, накинул капюшон кофты и облокотился плечом о стену, выжидая появления агентши, которая где-то запропастилась, чем вызывала малое недовольство у парня, хоть тот никуда и не торопился. Две минуты ожидания заставили Слима рассмотреть весь контингент коридора, где проходили мимо лишь неживые люди. Заприметилась голубоглазому больше девушка, сидящая около кабинета напротив. Девчонка была знакома Маршаллу и его друзьям: она, кажется, в свое время жила на «Авеню» и была значительно младше парня. Выглядела белокурая жалко — нервно потирала правую ладонь и озиралась по сторонам, словно боясь и ожидая чего-то «страшного».
— Да, Оливер? — темноволосая отвечает на звонок, спокойно вышагивая по коридору.
— Отправил тебе по факсу всю информацию, — слышится на том проводе, — Мои освободятся через полчаса.
— Спасибо, — быстро отвечает она, — Будем на связи.
— Сообщи.
Мили заметила блондина у своего кабинета сразу же, чему нескромно удивилась. Она понимала, что он будет здесь, но то, что он снова намеревался отметиться именно у нее — сбивало с толку. Рэйн, конечно, этому рада не была. Скорее всего, молодого человека вновь отправили к ней ввиду занятости или отсутствия других. И она искренне надеется, что в ее кабинет не станет поступать еще больше «условников», а работа брюнетки не превратится в чужую должность.
— Где остальные? — вставляет ключ в замок и ловко отворяет дверь.
— Не слежу за ними, — последовал весьма безразличный ответ.
Осуждающе помотала головой и впустила молодого человека в помещение первым. В кабинете было прохладно — оба значимо поежились, а после молчаливо уселись по своим местам. В тишине комнаты, где мягкий свет лампы стекал на стол, девушка сосредоточенно печатала документ об отметке. Звуки клавиш, ритмично щелкающие под её пальцами, создавали почти музыкальный фон, который казался единственным нарушением умиротворяющего молчания. Её длинные каштановые пряди, выпавшие из косы, обрамляли лицо, скрывая лишь часть её выразительных черт — высокие скулы и нежные губы, которые временами задорным изгибом преображали усталое выражение. Парень, сидящий напротив, украдкой наблюдал за ней: его взгляд неотрывно скользил по её лицу. Он заметил, как уголки её глаз слегка приподнимаются при каждом новом слове, как на лбу появляются легкие морщинки сосредоточенности, когда она углубляется в нелёгкий текст. Его внимание было захвачено, как муха, попавшая в паутину, и он не мог оторвать взгляд от её рук, которые, как будто, танцевали над клавиатурой, вызывая в воображении образы интеллекта и грации.
Между тем, связь эта не разорвалась даже тогда, когда девушка закончила с документом и выжидала печать принтера, параллельно изучая бумагу, высланную по факсу Оливером.
Девушка не любит долгое наблюдение. Периферийное зрение ее давно заметило взор, тщательно изучавший женские действия. Обычно, ввиду тактичности, люди долго не задерживают взгляд. Она понимала, что смотреть парню здесь больше и некого, а опустить глаза в пол — не его тема.
— Do you want to tell me something? — сапфировые глаза, наконец, столкнулись с голубыми.
— С чего ты взяла? — не теряет зрительный контакт.
Она молчит, но взгляд не отводит. Ей, к чему-то, важно «додавить», что спустя десять секунд выходит у нее успешно — Маршалл моргает и переводит фиксацию зрения на папки бумаг, что лежали оставленными на рабочем столе девушки.
— Долго тебе еще отмечаться? — «забирает» документ у принтера и ставит свою подпись, после чего передает лист молодому человеку.
— Долго, — немногословно молвит он и хватает ручку со стола.
— За что?
Молодой человек с презрительной эмоцией отвлекся от подписания и глянул на темноволосую. Ему кажется, что она слишком плохо играет «театр» одного актера, будто ни разу не читала его дело.
— Убийство домашних животных, — с усмешкой произносит он.
— Надеюсь, рецидива не случится, — поддерживает она шутку без смеха.
— Я на грани, — ставит подпись и двигает документ ближе к девушке, после чего встает и делает шаг к выходу, — Хорошего дня.
— Marshall, stop, — останавливает она молодого человека голосом, — I still need you.
— Зачем это? — хмуро и настороженно.
— Прошел месяц с твоих отметок, — смотрит в компьютер, — Составлю отчет и попрошу с тебя подпись.
Вздохнул, но все же «упал» снова на стул, откинувшись на спинку сидения.
Когда Эмилия, весьма торопясь, доставала с верхней полки папку с известной фамилией, то заметно оплошала: из скоросшивателя тут же посыпались некоторые снимки, которые стремительно попадали лицевой стороной вниз и разлетелись по столу и полу. Мэтерс строить из себя никого не собирался — вполне резво помог поднять девчонке нужные фотографии, после чего вручил их лично в руки. Ему показалось, что девушка должного внимания на снимки не обратила: Рэйн просто-напросто с пренебрежением сунула их обратно в «дело» и уселась на место, щелкая мышью по рабочей системе.
Однако, спустя секунду, Эмилия решилась вымолвить фразу, не смотря на собеседника.
— В первый раз вижу, чтобы в здание суда являлись так официально.
В тот ясный и холодный день мужчина прибыл к зданию суда, словно сам закон и порядок. Его форменный пиджак, черного цвета, идеально сидел на стройной фигуре, подчеркивая строгость и уверенность. Сероватая рубашка, аккуратно заправленная, завершала его образ. На шее красовался изящный галстук с тонким геометрическим узором, который в сочетании с остальными элементами гардероба создавал гармоничное впечатление.
— В следующий раз приду менее официально, — раскидывает локти на подлокотник, проговаривая фразу с ледяным выражением, — Копам, ведь, в любом виде не угодить.
— Marshall, are you snapping at me? — голос ее стал суровее, чем был.
Встречный взгляд ее стал тяжелее. Блондин прочувствовал, кажется, женскую обиду. Но обида эта выражалась не так, как у всех девушек. Вероятно, эта дама выражает обиду в нападении.
Между тем, Мэтерс портить и так несуществующие отношения не собирался — сказал ненарочно.
— Нет, — кривит губы в перевернутой улыбке, — В чем ты увидела грубость? — хмуро и непонимающе, — То, что я не улыбаюсь и не потираюсь у твоих ног, не значит, что я настроен ненавистно, — объясняется, жестикулируя одной рукой, — Я имел ввиду, что, будь я в том или ином облике, все равно я останусь для них дерьмом, а для других — идолом. Это я, кстати, о шерифах.
— Показалось, — отводит внимание обратно в монитор, — Извини.
— These things happen.
В каждом взгляде, полном осуждения, она ощущала тяжесть неприязни. Даже в радостных лицах знакомых проскальзывала тень недоброжелательства, словно невидимая стена отделяла её от мира. Работа, на которую она окончательно посвятила себя, стала её бременем — каждый день приносил не только достижения, но и дозу ненависти, проистекающей из зависти и непонимания. На совещаниях коллеги обменивались хмурыми взглядами; шёпот за спиной стал её постоянным фоном. Девушка пыталась разглядеть искренность в натянутых улыбках, но каждый раз сталкивалась с волной охладевших чувств, сплошной завистью к её успехам. Её достижения вызывали не восхищение, а лишь ещё большее отторжение, как будто каждый шаг лишь углублял клин между ней и людьми. Каждое утро, одеваясь для работы, она ловила себя на мысли, что теперь, возможно, вместо сплоченности стоило бы выбрать одиночество. Но в этом хаосе неприязни она всё же надеялась найти людей, кто сможет видеть в ней не только соперницу и «врага», но и человека.
— После грубости ты обычно сажаешь людей в изолятор? — продолжает тот, — Мстишь?
— Это не месть, — останавливается в печати по клавишам, — Это справедливое отношение к несправедливому отношению.
— Завуалировано сложно, но я тебя услышал, — усмехается, — Не стоит пугать меня.
— Ты же не боишься, Маршалл, — жмет кнопку печать и возвращается к документу с номерами машин, переданным коллегой, — Я вижу, когда люди боятся, а когда нет.
— И как это вычисляется?
— Защитная реакция, — не поднимая глаз, твердит она, — Это вычисляется нападением без причин. Например, твой приятель относится к этому типу людей, — пожимает плечами, — Я поняла, что людям не стоит идти на уступки из-за их единоразового хорошего поведения, но все равно продолжаю закрывать глаза не некоторые вещи, получая в ответ кинутый камень.
Маршаллу показалось, что она привела в пример не только Стива, но и его самого. То есть, он спас кота — она «закрыла глаза» за его ношения оружия. В общем, оба они воспринимали слова друг друга радикально, что приводило к непониманию. Вот, что значит, люди из разных «миров»!
— Мне не нужно одолжений, Амели, — неправильно называет ее имя, на что та хмурится, поднимая взор, — И тебе, как агенту, стоит всегда держать глаза открытыми. Это, так, — хмыкает, — К слову.
— Намек? — напряженно.
Диалог оборвался, когда в помещение вошел шериф Мэйсон, который даже не поздоровался с блондином, а сразу перешел к просьбе в счет Эмилии. Мэйсон был единственным шерифом, который не «ластился» к Мэтерсу. Расистские взгляды не давали сделать ему этого, да и творчество «белых» мужчина не принимал никаким образом. К коллегам он относился более лояльно, хоть пару раз и вступал в полемику с Брюсом ввиду этой же темы. К темноволосой Дэвис претензий не имел лишь потому, что чувства к ней он ощущал более, чем «рабочие», но и менее, чем «любовные».
— Поступила девушка с изнасилованием, — быстро тараторит Мэйсон.
— What should I do? — сурово и без интереса спрашивает Рэйн.
Ей, в целом, не понравилось, что парень вошел в кабинет без стука, да еще и на всеобщее обозрение сообщает о новом деле.
— Собери данные и направь в специализированные службы, — возвращается глазами в компьютер, — Через пятнадцать минут собрание, будь готов.
— Я не глупый, — с раздраженностью отвечает он, — Знаю, что нужно делать. Ты, все-таки, женщина, и там нужна твоя помощь.
Все думки Маршалла обнулились. По началу ему казалось, что девушка слишком эмпатична к любому делу в своей работе. Женщины же, обычно, жалеют каждую брошенную собаку. А здесь она говорила с копом окрашенным голосом, но в её словах не было ни теплоты, ни искренности. Каждый выпад её речи оставлял холодный след, словно она вычерпывала из души свет, оставляя лишь пустоту.
— Подойду через пару минут, — вздыхающе произносит она, после чего темнокожий ретируется из кабинета хлопая дверью.
Все её ранние улыбки казались механическими, как сцены из театра, где актёры знали свои роли, но не чувствовали их. Парню было трудно понять, как такая привлекательная девушка могла быть так безразлична. Он ожидал увидеть в её глазах отражение чувств, но вместо этого встретил холодную бездну. Лишь на некоторое время ему, действительно, показалось, что она не робот, как все остальные. Не действует по уставу, а из личных соображений.
Он показательно мотает головой, но молчит, мысленно осуждая девчонку, которая непременно замечает и это.
— Какие еще замечания на счет моей работы? — устало спрашивает она, — Я же, Маршалл, не лезу к тебе в душу.
— Я в твою душу не лез, — сидя на стуле, кладет руки в карманы и осматривает свои кроссовки, — Она у тебя вообще есть?
Ей необходимо строго соблюдать все правила и процедуры, что требует высокой степени самообладания. Эмоциональная вовлеченность может помешать объективной оценке ситуации и снижению эффективности работы. Работая под давлением, она часто погружается в аналитическое мышление, не оставляя места для проявления чувств.
— Я поняла, о чем ты, — кивает, не обращая внимания на вновь несуразное высказывание, — Тебе со мной семью не строить и детей не женить. В мои обязанности не входит подстраивание под твои стандарты.
— У тебя есть дети?
На поставленный вопрос ответа не последовало. Общение с этой дамой показалось Слиму «душным». У дома она выглядела совсем другим человеком: чувственным, со смехом и другими эмоциями.
— Тебе может показаться, что я бесчувственная, однако…
— Извини, Амели, но так и выглядит.
— Понимаю, — слегка улыбается.
— Я не пытаюсь тебя задеть. Тебе не понять меня, а мне — тебя, — констатирует факт.
— У меня есть устав, отклоняясь от которого, я могу потерять себя и работу, — объясняется.
— Что в этом уставе? — заинтересованно спрашивает, — Роботизированность?
Эмилия, отвлекаясь на разговор, совсем забыла об отчете, который был уже напечатан, и все, что оставалось — это подписать его и вложить в дело.
— Я понял, — кивает он самому себе, — Тебе ничего нельзя. Ни эмоций, ни ответов на вопросы, ни простого общения, — загибает он пальцы, — Так?
— Рада, что ты осознаешь это, в отличие от некоторых.
— Не боишься?
— Кого? — сводит брови.
— Yourself, — отрезает, — Aren't you afraid of going crazy?
Маршал что-то почувствовал. Это была определенно жалость. Но это определенно ее собственный выбор, а, значит, девчонке нормально проживать жизнь в такой роботизированной рутине. В конце концов, Слим сам не понял, к чему стал осуждать ее безэмоциональность. Он ведь, и сам жестокий человек. Не ко всему, конечно, но меру порой пересекает. Логично, что она не должна была бежать, сломя голову, и истерить насчет чужой беды. Это, и вправду, не профессионально. За такое безразличие он осуждал и шерифов, но они, в отличие от этой девчонки, лишь протирают штаны и думают о том, где бы «хапнуть» денег с очередного «кормящего» их лица.
— Не имею права жаловаться, — усмехается девушка и тянет очередной документ для подписи, — Разве у тебя простая «работа»?
— У меня есть право на мнение, даже, если оно будет не принято обществом, — ведет ручкой по листу, — Мой рот не заклеен скотчем, хоть многие и пытаются его заклеить.
Прозвучало это не с язвительностью, а с некоторым сожалением. В жизни Эмилии было множество людей, которые также «лечили» ее: старые друзья, коллеги ниже по статусу и бывший муж. Ей, правда, нельзя никогда плакать и «брыкаться». Проживать каждое дело через себя приравнивается к самоубийству.
Расписавшись, Маршалл хотел было уже уйти, но заметил раздосадованное женское лицо. Вероятно, он сказал немного лишнего и влез своим носом в чужие дела. И его самого зачастую не волнуют чувства людей, если это не близкий человек. В конце концов, не ему учить ее жизни: он никогда не видел примера правильных правоохранительных органов. Однако, осознав свою «возможную» неправоту, Шейди решился на заключительную фразу.
— Делай свое дело, Амели, — встает с места и кладет руки в карманы, — Тебе лучше знать, как поступать. Судить тебя могут только те, кто плавает с тобой в одном море, — старается улыбнуться, — В конце концов, бездушные люди не заводят домашних животных.
— До свидания, мистер Мэтерс, — улыбчиво произносит она, — К следующему посещению выучите мое имя.
— Окей, мисс Рэйн, — хватается за ручку двери и толкает «дерево» наружу, — Надеюсь, к моему возвращению домой ваш кот будет на домашнем аресте.
Когда блондин покинул помещение, улыбка девушки тут же спала с ее лица и внезапно к ней вернулась «кара». Темноволосая корила себя за слишком длинный диалог с малознакомым ей человеком. Казалось, она рассказала ему всего-ничего, но это «всего-ничего» может обернуться для нее очень плохими событиями. Стоит перестать поддаваться своей нехватке «человеческого» разговора и вернуться в прежнюю хладнокровность
Взяв нужные документы для собрания, девушка покинула свой кабинет, предварительно закрыв его на ключ, после чего заглянула в помещение напротив, где Мэйсон встретил ее один и со скрытыми претензиями.
— Где потерпевшая? — непонимающе спрашивает она, засматриваясь на шерифа, который даже не обратил внимание на вошедшую и лениво заполнял важные бумаги.
— Ты не успела, — произнес с натяжкой, — Ты же была занята более важным персонажем.
— Что значит «более важным»?
— Я попросил тебя о помощи, девушка тебя попросила о помощи, — кладет руки в замок и пускает высокомерный взгляд в сторону агентши, — Ты не явилась.
— Мэйсон, я не могу разорваться. Это, в целом, твоя работа.
— И моя работа также отмечать «условников». Между тем, сегодня и на прошлой неделе это, почему-то, делала ты и без всяких нареканий. Кстати, — смотрит на наручные, — Ты возилась с ним полчаса.
— Засекай свое время, а не мое, — сурово отвечает она, — Я не по своей прихоти это делаю.
— Ты не вела с ним профилактическую беседу, так? — выгибает бровь.
— Мэйсон, держи границы, ладно?
— Такой же совет и тебе, — встает он из-за стола, — Иначе начинают падать некоторые подозрения.
Сердце забилось быстрее, а в голове закружились обидные мысли. Она не могла позволить себе быть такой уязвимой, но чувствовала, как краснеют щеки. «Почему он думает, что может говорить со мной таким образом?» — пронеслось в голове. Профессиональные рамки были раздвинуты, и она решила больше не оставлять это без ответа. Внутри неё разгорелось желание показать, что она заслуживает уважения, независимо от мнения коллег.
— Don't talk to me like that, Davis, — холодным взглядом сверлит темнокожего, — You and i are not friends.
— Боишься потерять работу — выполняй ее правильно.
— Ясно, — вздыхает она, — Жду тебя в зале через минуту.
— Yeah, — с безразличием кидает тот.
В зал собрания явились все шерифы, которые были вынуждены послушать вещание мистера Холса и двух агентов, настроение которых было ниже нуля по различным причинам. Вещал период действий на ближайшие три дня главный прокурор: объяснив ситуацию, тот резво назвал фамилии и главные точки для шерифов, такие как выезды из города, центры и дальние районы. Документ с условными обозначениями автомобилей был раздан по рядам и «тщательно» изучен копами. Непосредственно, коллегам такая идея пришлась не по нраву, но те выражать недовольствия права не имели — особенно при «дирекции». К сожалению Дэвиса, именно его одного на «операцию» высылать не собирались: мистер Холс сообщил, что Мэйсон остается за дежурного в участке и все эти три дня будет совместно с другими отделами «охранять спокойство граждан». Афроамериканец покинул зал собрания с возмущением, стрельнув злостным взглядом в сторону агентши, что держала лицо непоколебимо.
В темных переулках города, освещенных лишь мерцающим светом уличных фонарей, полицейские вместе с агентом ФБР неустанно патрулировали, их автомобили легко скользили по мокрой мостовой. Вечерний воздух наполнялся ароматом дождя и настороженности. Каждый поворот, каждое пересечение улиц могло скрывать то, что они искали — определенные машины, которые, согласно последним данным, могли быть вовлечены в преступную деятельность. Свет маяков бесконечно мелькал на стеклах прохожих, и полицейские, привстав из своих автомобилей, останавливались, чтобы спросить у граждан документы. Эмилия с проницательным взглядом внимательно изучала не только документы, но и лица людей, искаженные утомлением. Каждая успешная остановка могла стать шагом к раскрытию загадки, свивавшейся вокруг этой ночи, словно паутина, на которой висели надежды и страхи целого города.
После трех пойманных автомобилей, Брюс, по велению Рэйн, нехотя затормозил еще один автомобиль, где сидело трое представителей темнокожей расы, которые были явно недовольны произошедшим. После остановки шериф заметно для Эмили к чему-то сымитировал телефонный звонок от дочери, в связи с чем свалил все обязанности «досмотра» на девушку.
Темноволосая самостоятельно подоспела к чужой машине и постучалась в тонированное окно водительского сидения, поскольку после того, как девушка подошла ближе, никто опустить стекло не соизволил.
— Что за красота нас остановила? — тянет улыбку незнакомец, — Новенькая?
Низенькая и стройная, она излучала уверенность, которая подчеркивалась идеально подобранным офисным костюмом темно-синего цвета. Утонченные линии плечевого кроя выгодно подчеркивали её фигуру, а классическая белая блузка создавала контраст, придавая образу строгость и элегантность. Её волосы были собраны в аккуратный низкий пучок, а несколько выбившихся прядей нежно обрамляли лицо, добавляя женственности в этот деловой наряд. С уверенной осанкой и решительным лицом, она фиксирует внимание на собеседнике, излучая высокую степень авторитета. Ее удостоверение — не просто пластиковая карточка с фотографией и личными данными, это символ теневой силы, который перекрывает любые сомнения. С безупречно аккуратными манерами, девушка медленно, но уверенно достает удостоверение, словно раскрывая тайный артефакт, чтобы зафиксировать момент в сознании собеседника.
— Федеральное Бюро Расследований, — молвит она пока парень всматривался в удостоверение, опустив солнечные очки на нос, — Ваши документы.
Все трое в машине практически были удивлены такой «просьбе», кроме одного — Стива Симмонса. Молодой человек хоть и пытался держать свои расшатанные нервы в порядке, но выходило у него это не так, как хотелось бы. Он все поглядывал на «занятого» Брюса, который явно делал вид, что не заметил, кого остановила эта дама.
Сначала она уставилась на удостоверение личности, которое он протянул ей, и её глаза, как лазеры, пронзили данные. С каждой секундой, проведённой там, девчонка анализировала каждую букву и цифру, сверяя информацию с базами данных. Затем, без лишних слов, Рэйн попросила молодого человека предоставить документы на автомобиль. Он неохотно достал их из бардачка, и, снова ожидая, когда она изучит бумаги, в его взгляде читалась некоторая усмешка. Агентша переворачивала страницы с прочной уверенностью — проверяла VIN-номер, удостоверялась, что водитель действительно является владельцем транспортного средства.
После тщательного прочтения документ были переданы в руки шерифу Лоре, чтобы та влезла оперативную систему, интегрированную в компьютеры патрульных автомобилей, и мгновенно сверила данные с центральной базой.
— What's the problem, lady? — усмехаясь, молвит Стив, — Deadlines are looming again, but there’s no one to catch?
В автомобиле с шутки друга посмеялись все, и только брюнетка вновь не оценила юмор приятеля Маршалла. Голубоглазая слегка пригнулась, дабы осмотреть лица всех сидящих в салоне, и строго проговорила:
— Выйдите все из машины.
Мужская компания не сильно сопротивлялась: всё пускала шутки на счет женщины, работающей в правоохранительных органах. Несмотря на недовольство Стива, молодые люди все же покинули автомобиль, скомковавшись возле патрульной машины.
Внутри салона царила атмосфера обычности — запах нового пластика смешивался с легким ароматом дорогого освежителя, но Эмилия знала, как углубляться в обыденность. Каждый предмет, каждая деталь имела значение. Она внимательно осмотрела передние сиденья, затем открыла бардачок, обнаружив дорожные карты и несколько старых чеков, но это не отпускало ее. Сосредоточив внимание на заднем сиденье, девушка заметила что-то, что сразу позволило ей насторожиться — небольшая трещина в обивке, которая могла скрывать тайну. Легким движением руки она проверила «дно» салона, но ее инстинкты не подтвердили подозрения — там, среди обшивки, ничего не оказалось. Далее, по просьбе агентши, хозяин автомобиля открыл багажник «железа», а после самостоятельно раскрыл дорожную сумку, неизученную женскими руками. В бауле, кроме пары футболок, одеколона и купюр ничего подозрительного не оказалось. Был, конечно, пистолет, но к нему прилагался также официальный документ и о разрешении на ношение, и на легальность приобретения.
— Follow me, — кивает она и увиливает в сторону патрульной машины, из которой в этот же момент вышла Лора и лично вернула чужие документы парню в руки.
Без излишней нервотрепки темнокожий выполнил приказ и сел в полицейскую машину вместе с брюнеткой, пока двое расспрашивали Лору о причинах «сумасшествия» местных копов, и, собственно, той леди. К Кроуз они относились, как к своей младшей сестре — знакомы были с детства. В этом маленьком, насыщенном цветами мире, её тёмная кожа становилась символом единства и понимания. Они, по сути, были частью одной и той же истории, её экранизации, где отсутствие предвзятости и стереотипов создавали атмосферу дружбы и поддержки. Лора чувствовала, что они признают её как свою, как лейтенанта в бесконечной битве за справедливость и равенство. Каждый раз, когда они собирались вместе, идеи о мире, свободном от расовых предрассудков, наполняли воздух.
Между тем, о «сотрудничестве» речи никогда не шло, да и сама Лора не горела желанием лезть на «территорию» этих парней, потому к их делам никогда не прикасалась.
— Брюс всё никак не положит свою чертову трубу, — плюется Стив на асфальт.
— Потом поговорим с ним, — озвучил свои мысли Арчи, — Подруга, — обращается он к Кроуз, — Что за дерьмо у вас случилось?
— Машина Муиза попала на камеры видеонаблюдения, когда случился поджог на «Авеню», — почесывая затылок, объявила она, — Ищем свидетелей.
От услышанного Стив заметно окаменел, и, кажется, мысли его заострились на чем-то секретном.
— Хочешь сказать, что эта дама сейчас допрашивает Муиза? — вскидывает брови афроамериканец.
— Не совсем, — мотает головой, — Несколько вопросов. Но, если он откажется, то придется допрашивать в официальном виде.
— I don’t care, — фыркает Стив, — Now I will despise him.
Темнота окутывала улицы, когда голубоглазая, усевшись на переднем сиденье патрульного автомобиля, взглянула на молодого человека, сидящего напротив. Внутри машины царила гнетущая тишина, разрываемая только редкими звукозаписями. Эмилия с суровым выражением лица открыла блокнот и начала задавать вопросы, голос ее был ровным и холодным. Темнокожий вел себя абсолютно спокойно — даже не отшучивался. В глазах его читалось полное безразличие, словно такие «допросы» с ним происходили ежедневно. Из мужского рассказа, Рэйн выяснила следующее: Муиз Миллер в ту ночь направлялся на студию звукозаписи; огня, криков и прочего он не слышал и не видел — заявил, что по сторонам не смотрел. О тех, кто может подтвердить его слова, говорил уверенно. Правда, имена назвал несуществующие, да и о Стиве, что находился в автомобиле Маршалла, которого он благополучно использовал без разрешения в ту ночь, также не заверил. Делом молодой человек особо не интересовался: больше его «манила» информация о новенькой в городе, которая на личные вопросы ответов совершенно не давала.
— Что там, Муиз? — спрашивает Арчи, когда вся компания вернулась в свой автомобиль и тронулась с места.
— Смешная девчонка, — жмет он плечами, — Безопасная.
— За меня говорили? — переживающе задает вопрос Симмонс, — И какого черта ты так легко сел в эту тачку?
— Steve, don't fuck my brain, — останавливается на светофоре и поворачивается лицом к другу, — Have you seen this hoe? It's got fifty kilograms of fear in it.
— Веришь или нет, но приходилось с ней общаться, — кривит он губы, — Блядство! Слим меня убьет.
— Не говори ему, — жмет плечами Арчи, — Может, его уже ловили?
— Он бы уже сообщил.
— Поехали к нему, — уверенно твердит Симмонс, — Хочу расслабиться.
Сквозь вечерние огни Детройта, их машина мчалась по пустым улицам, оставляя за собой лишь легкий шлейф выхлопных газов. Парни, уставившись в окна, погружались в свои мысли, разглядывая играющие тени на стенах старых зданий. Каждый из них был занят размышлениями о том, как жизнь в этом городе и так полна прочего дерьма, и копы, словно призраки, внезапно решили «активизироваться» и следить за всем, что происходит. Внезапно мысль о том, что все их прошлые занятия, и занятия знакомых могли заинтересовать законников, повесила над атмосферой тонкую нить неопределенности. Они обменивались взглядами, полными сигналов недосказанности. Пока они мчались к блондину, каждый из них будто бы неосознанно проверял свои собственные границы. В этот момент улицы Детройта стали не просто картой маршрута, а сценой их внутреннего конфликта, на которой копы олицетворяли всю ответственность и риск.
О гребанной камере на той улице они и знать не могли.
Мэтерс же после посещения участка чувствовал себя плохо: его тело морозило и било в дрожи. Потому, молодой человек решил отставить все свои планы, закинуть в желудок супрессивное и лечь спать, дабы вся тревога нервной системы прошла мимо него. Проспал он, к своему удивлению, до самого вечера, что нехило напугало блондина, хоть и следствие такого долгого сна ему было известно. Впрочем, дремать бы он мог так и до глубокой ночи, если бы не громкий автомобильный сигнал за пределами территории, который раздавался с перерывами и без.
Открывать дверь приехавшим друзьям Маршалл не торопился: немного потерев глаза, он надел штаны и привычные для его ног тапочки, после чего последовал к холодильнику, где нашел «спасение» в виде жестяной банки газированной соды. Каждый вздох отзывался горьким, язвительным дискомфортом, перебивающим покой уставшей души. В глазах еще оставались остатки сна, а в уме — размытыe картины недавних ночных странствий под влиянием психотропных веществ, которые, как оказалось, унесли его слишком далеко в лабиринты собственного подсознания. Подхватив напиток, он едва успел воспользоваться моментом очищающего глотка. Прозрачный, искрящийся нектар скользнул по горлу, мгновенно оживляя каждый застарелый нерв. В каждом пузырьке скрывался момент облегчения, позволяя ему ненадолго забыть о переплетении мыслей и воспоминаний.
Спустя пять минут, Эм все же вышел на улицу и медленно побрел к железным воротам, еле перебирая ноги и жмурясь от уличного освещения. Его, в целом, заинтересовала охранная деятельность этой территории — чем постоянно занимается этот бедолага на посту, если открывает шлагбаум для каждого?
— Мать твою, где тебя носит? — на участок тут же «залетает» раздраженный Стив, — Я уже подумал, что ты откинулся после прошлой ночи.
— Не дождешься, придурок, — сонно усмехается блондин и здоровается с друзьями, впуская их во двор, — Я даже успел отметиться сегодня.
— Дерьмо, — молвит Симменс, двигаясь к веранде, — Я забыл об этом. Но, — усаживается на кресло, — Считай, уже отметился. Надеюсь, эта сучка запомнила меня и записала.
— Запомнила и записала, — смеется Арчи, — Только не с хорошими намерениями.
Вся компания «черных» парней по-хозяйски разместилась на террасе, и только один Слим, облокотившись на перила и сунув руки в карманы, стоял смирно, боясь сделать лишний шаг. В ушах его гудел тихий звон, а уличные фонари давили визуальным шумом.
— О чем речь? — кивком задается вопросом Эм.
— У копов сегодня рейд на дорогах, — вещает Муиз, — Брюс остановил нас.
— Неужели? — вскидывает брови блондин.
— Брюс мудак, — выплевывает Стив, — Он сделал вид, что ни к чему не причастен и отправил к нам гребанную агентшу.
— Кого? — хмурится Маршалл, еле-как разбирая мысли приятелей. Ему, честно, сложно сейчас воспринимать какую-либо информацию.
— Слим, не висни, — закатывает глаза Симмонс и достает пачку сигарет, — ФБР, помнишь? Имя я не запомнил.
— О-оу, да, — кивает он, — Что искала?
— Лора сказала, что ищут свидетелей поджога.
— Ясно, — с безразличием пробормотал он.
— Эм, — осуждающе мотает головой Арчи, — Ты еще не проснулся?
Принятые препараты обернули его мысли в сладкий туман, делая каждое слово, произнесенное ими, похожим на сложный код. Он пытался сосредоточиться, но слова сливались в неразборчивую трескотню. Они говорили о чем-то важном, или, возможно, о былом, но смысл ускользал от него, как воробей из рук. Взгляд его был сосредоточен на их губах, но вместо четких слов он слышал лишь приглушенный шум, как будто находился внутри аквариума, окруженный заглушающими стенами. Словно кто-то издалека наблюдал за шоу, где актеры знали сценарий, а блондин оставался в неведении.
— I get it, — отряхивается тот, — What is the result?
— Представь себе, Муиз сел в коповскую машину! — раскидывает руки Стив.
— Мать твою, я не такой принципиальный, как ты, Стив, — огрызается Миллер, — Тем более, девчонка эта вполне безопасная.
— А должен быть принципиальным, Муиз, — тыкает пальцем друг, — Тебе напомнить историю Микки? — подкуривает он сигарету и тихо добавляет, — Пусть покоится с миром.
В темных переулках городского пейзажа, где свет редко пробивался сквозь густую пелену преступности, имя Микки Родригеса звучало с зловещей аурой. Он был не просто главой группировки, а настоящим архитектором криминального мира, манипулировавшим судьбами своих подчиненных, словно шахматной доской. На его плечах лежала ноша, которую немногие могли бы вынести — он отвечал не только за свои поступки, но и за те несчастья, что приходили с каждой новой ночной сделкой. После ареста, когда тьма одолела его свободу, Микки оказался в тюрьме, где его влияние все еще ощущалось. Однако он не знал, что в тот вечер, когда звуки металла и скрежет ключей раздались по коридорам, его время истекло. Полицейские, обремененные его репутацией, решили расправиться с ним, не дожидаясь суда. Смерть Микки Родригеса стала шоком для многих — очередная страница в полицейских отчетах, а для его последователей — сигналом к свержению старого порядка. Микки ушел в тень, но его легенда продолжала жить, как брошенный камень, поднимающий волны в спокойной воде.
— Чувак, ты знал Микки только по слухам, а я с ним общался лично, — заявляет Муиз, — Почему ты говоришь так, словно я слил всю информацию копам за это десятилетие?
— Откуда я знаю, что ты говорил ей? — фыркает, — Твоя беда — менять друзей на галимых женщин. Потому, во мне кричит неуверенность, — переводит взгляд на друга, — Иди вымой руки с мылом, если касался этой девчонки.
— Стив, ты бы лучше завалился, — злостно шипит Муиз, копошась в кармане штанов, — Мне о тебе, к слову, тоже многое известно.
— That's what I'm talking about, — вздыхающе заканчивает полемику Симмонс.
— Славно, — саркастично пожимает плечами Миллер, — А если бы в том доме горели дети, ты бы также себя вел, гребанный противник законов?
— А ты у нас святой отец!
— Заткнитесь уже, — Маршалл отрывает свое тело от перил и сует руки в карманы, — Зачем мне вообще вся эта информация?
— В общем, сегодня тебе лучше не выезжать в город, — произнес Стив.
— Они же не ловят всех, — выдавливает эмоцию абсурдности, — Тем более, чего мне бояться?
— Грядет бунт, Слим, и мы все это прекрасно понимаем, — прорезает голос Арчи, — До появления агентши в городе такое было последний раз в 98-м году, да и парни рассказали, что вы уже знакомы.
— В плане? — непонимающе.
Блондин ненароком обернулся к соседнему дому, где жила та, о которой он предпочитал бы не говорить. Он думал о том, как странно и тревожно для некоторых осознавать, что такое серьезное лицо живет рядом. Маршалл понял, что обсуждать это с друзьями было бы совершенно бессмысленно. Поделившись информацией, он бы рисковал не только своей репутацией, но и своим спокойствием, смешанным со спокойствием друзей. Приятели бы взбунтовались, стали бы вещать о том, что это не безопасно, и что он таким образом может подставить всех. Обсуждение девушки и ее работы придавало бы невидимую тяжесть каждому слову, и разговор, который мог начаться как дружеский, быстро превратился бы в исследование чужой жизни. Но они ведь ей не интересны: ни Стив, ни Муиз, ни сам Маршалл. Соседка, возможно, была просто дамой, у которой имелись свои переживания и стремления, но в воображении окружающих она превращалась в фигуру, окруженную ореолом загадок и секретов. Он понимал, что лучше сохранить это знание при себе, погружаясь в размышления о привычных вещах, оставляя ее жизнь вне его собственного рассказа.
— Вы у нее отмечались.
— Чувак, честно, меня сейчас заботит совсем другое, — издает блондин протяжный вздох, — Копов больше не кормим.
— Не кормим, — соглашается Миллер, — В этом и суть, что, по словам Брюса, рабочие камеры находятся лишь на выезде с города, но он наебал нас, как малолетних сучек.
— И сегодняшнее его поведение слишком странно, — добавляет Стив, туша бычок об подошву своей обуви, — Нужно разобраться с этим.
— Если вскроются записи всех камер, то нас задавят, — констатирует факт Арчи.
— Расслабьтесь, — смеется Слим, — Еще ничего не случилось, а вы уже завыли.
— Серьезно, Эм, — цокнул языком Симмонс, — Да, мы практически ничего не делали, но нам многое известно. И, если нас всех вызовут на допрос, я убью себя прямо перед следователями, — вскакивает он со стула, — Ложить братьев под следствие — самое дерьмовое. Я не крыса, — продолжает возмущенный диалог, — Ты, Маршалл, может и выберешься, а я «сидел». Мне даже в качестве свидетеля нельзя туда являться, всё будет против меня, — паузирует, — Твою мать, о чем я говорю? Хрен я туда заявлюсь!
— Сядь, сумасшедший, — высмеивает Муиз поведение друга, — Подкупим ту девчонку и дело сделано.
— Не подкупишь ты её, Муиз, — подает голос Маршалл, которого весьма смешил этот «цирк», — Не нагнетайте. Камеры, если и поднимут, то только за прошедший месяц. Да и Брюсу это не выгодно — подставлять нас. У него дети, а он — в тюрьму.
— Хоть один здравомыслящий человек! — хлопает в ладоши темнокожий, — Парни, может, выпьем?
— За рулем я? — хмурится Арчи.
— How else, man? — смеется Муиз, — It will never be the same again.
Слим сидел на кожаном диване и молчаливо, в отличие от друзей, распивал алкогольное, обладая осознанием, которое не давало ему покоя. Он понимал, что вскоре этот груз тайны станет слишком тяжелым, и его друзья не смогут игнорировать ту странную ауристику, исходящую от его нежелания приглашать приятелей на свой участок. А когда произойдет раскрытие, когда они увидят всё, что так тщательно скрывалось, он лишь сможет молча наблюдать за тем, как их мир распадется на части, а его собственный — станет мишенью для вопросов, на которые у него не будет ответов. С каждым произнесённым словом о теме нынешнего «бунта» копов, он чувствовал, как тени недоверия могут окутать его уважение среди друзей.
Он «прячет» девушку не для ее безопасности, а для собственной защиты от подозрений и подрыва отношений.
Мужской смех раздавался, словно мелодия, перетекающая из одного угла в другой, наполняя воздух атмосферой дружеского единения. Друзья обсуждали запутанные истории прошедших дней, и каждый стакан поднимался в унисон, отражая дух веселья. Но среди всех этих радостных лиц был и один, чье настроение не разделяло общую волну. Для Маршалла это веселье будто существовало в параллельной реальности, где алкоголь оставлял лишь привкус горечи. Он искал утешение в компании друзей, но чувствовал себя как будто за стеклом. Секунды тянулись, а смех звучал где-то вдали, как ластящаяся, но недостижимая мелодия. Все потому, что молодой человек никак не мог расслабиться под алкоголем — тело будто сковало. Каждый глоток виски, каждая капля пива — все это лишь временно уносило его от реальности, но бремя ежедневных забот продолжало тяжело давить на его плечи. Вспоминая прошлые опыты с психотропными препаратами, он осознавал разницу. Там, среди невидимых облаков, он терялся в безмятежности, где каждый миг наполнялся свето-звуковыми галлюцинациями, и каждая мысль текла легко, словно вода. Под воздействием этих веществ его ум расправлял крылья, позволяя парить над повседневностью и забыть о тревогах. Здесь же, среди шумной толпы и прозрачных бокалов, он вновь ощущал разрыв между желанием забыться, и реальностью, что столь настойчиво возвращала его в объятия тревожного бытия. Алкоголь был лишь тенью того, что он когда-то знал, и блондин понимал, что искал не просто «забыть», а обрести потерянный покой.
Друзья разъехались — Слим тут же принял. Непосредственно, действие препарата не наступало в ту же секунду: к сожалению, нужно было ждать. Ложиться спать до наступления эффекта было небезопасно, поскольку никогда не рассчитаешь дозу для «правильного прихода».
Заварив крепкий кофе для разгона вещества, Мэтерс выбрался на веранду с ручкой и исписанным листком, и принялся «выгребать» мысли из своей головы на бумагу, дабы очиститься и сделать позже что-то с этим «дерьмом». Каждое слово, написанное на белом фоне, казалось живым, выпрыгивая из его разума, оставляя за собой следы эмоций и переживаний. Каждая мысль, как утренний туман, постепенно рассеивалась, но на бумаге оставалась, завораживая волшебством записанного момента. В руках он держал чашку с горячим кофе — густого, как его размышления. Ночь была полна тишины, и лишь звук его почерка нарушал умиротворение.
Но одно вновь жалобное «мяу», которое раздалось где-то сверху, заставило молодого человека отложить свои дела. Кот был, практически, им выучен — просто так этот рыжий голоса не подавал.
Слим желал бы притвориться глухим, а лучше «мертвым», лишь бы животный зов не грыз его совесть. Исходя из угла источника звука, молодой человек ясно осознал, что рыжий «завис» на крыше террасы, и фальшиво делал вид, что самостоятельно спустится для него смертельно опасно.
Тем временем, сама хозяйка животного уже практически вернулась домой и готова была упасть в объятия кровати до самого утра, но телефонный звонок от коллеги нарушил все манящие планы. Парковать атомобиль на участке девушка нужным не посчитала — остановилась у стальных ворот и заглушила «железо», пока собеседник на той стороне провода что-то возмущенно вещал.
— Оливер, повтори еще раз, — молвит девчонка, откидываясь на спинку сидения.
— Are you kidding me?
— Мне нужно посмотреть двигатель, — вынимает ключ из отсека и открывает дверь, ступая ногами на асфальт, — Он издает слишком странные звуки. У меня ощущение, что я со своей машиной не только не могу работать под прикрытием, но еще и бужу половину Детройта просто так.
— Не жалуйся, — хмыкает коллега, — Выбора нет.
— Я не жалуюсь, — вздыхает та и закрывает автомобиль, крутя замок на водительской двери в два оборота, — Но в Калифорнии мне больше нравилось.
— Мне тоже, — слышится спокойный мужской вздох, — Тебе нужно вернуться.
— В Калифорнию?
— Эмили, какая к черту Калифорния? Забудь о ней! — смеется парень, — В участок.
— Оливер, я только уехала оттуда, — размахивает она руками, стоя на месте, — Что могло случиться?
— For example, Emma Johnson was raped.
— Я помню о ней, — дергает ручку железной двери, — Завтра проведу беседу.
— Нет, ты не поняла, — фыркает тот, — По словам этой девушки, изнасилование произошло в час ночи в прошлую пятницу, а в два часа случился поджог на соседней улице, как ты помнишь.
Эмилия коллегу уже особо не слушала: внимание ее «приклеилось» к блондину, который, забравшись по деревянным балкам террасы, проводил спасательную операцию пушистого. Саймон же, на самом деле, еще противился мужским рукам, а молодой человек, кроме как передних лап и мордочки, не до чего другого дотянуться и не мог. Собственно, спустя некоторое количество нецензурных слов, кот был благополучно спущен вниз. Правда, не так, как шерстяной это ожидал — спуск был резким и без утешающих поглаживаний. Сам же Маршалл, спрыгнув с дерева на газон, стал отряхивать футболку и ладони от прилипшей паутины, которую на себе успел принести этот комок шерсти.
— Ты слышишь меня? — возвращает на землю девушку голос в трубке.
— Скоро буду.
На соседку Маршалл глянул без лишних эмоций — намекнул взором, что она была им замечена. Это могло показаться «излишним геройством», но блондин и думать об этом не мог: ему совсем не до спасения дранных котов чужих людей. В любом случае, спускать животное пришлось бы ему, даже, если бы темноволосая об этом не просила.
Поправив одежду, Слим вернулся к чашке кофе и «приказал» рыжему идти домой. Между тем, тот решил, что вылизывание шерсти берет на себя больше приоритетности. Вероятно, кот был королевских кровей, раз уж вернуться грязным домой ему не позволяла совесть.
Эмилия тут же почувствовала себя ужасно. Неудобство перед соседом из-за любимца всегда давало о себе знать, и сейчас было особенно неловко. Маршалл, казалось, был и добрым, но все те эмоции на лице при взаимодействии с кошачьим «другом» выдавали его неприязнь и усталость. В конце концов, раздражение молодого человека в скором времени может выльется во что-то большое, и Рэйн стоило бы как-то загладить вину, и, вероятно, заняться воспитанием Саймона.
Когда девчонка молча скрылась в доме, Слим, конечно, повел уголком губ, будто осудив соседку за отсутствие благодарности. Вечно следить за котом желания у молодого человека не было ровно также, как и второй бесконечное количество раз извиняться за «отпрыска» не хотелось. Однако, только-только отпустив свою бредовую мысль о бестактности девчонки, блондин тут же отвлекся от листа с ручкой и повернул голову влево, заметив голубоглазую, стоящую на своей веранде с неизвестной коробочкой в руках.
— Ты ешь сладости? — слегка громко спросила она, преодолевая расстояние голосом.
Тень дома, падающая на девчонку, заставляла парня видеть ее лицо размытым; смазанным. В отличие от женской террасы, у соседа был полный комплект для ночного единения: старинные настенные светильники, два мягких кресла и дубовый стол, мужская рука на котором застыла с заточенным карандашом.
— Не любитель, — тихо бросает и отворачивается обратно к листку.
Леди эта, хоть и была суровым человеком, но горделивости места в ней не оказалось. Девушка без должного разрешения проникла на чужую территорию сквозь шаткий заборчик, и поднялась по деревянным ступеням, вызвав, кажется, этим действием, раздражение в мужском лице. Свойственно ему: Маршалл сразу же смял лист и откинул карандаш в сторону, вернувшись к чашке кофе и глазами изучая оставленный девушкой десерт на белоснежном столе.
Эмилия не произнесла и слова. Говорить им не о чем, а вместо извинений — купленный яблочный пирог. Покупался он, правда, для Томаса, но малый уже второй день ночевал у бабушки, потому и сдобному оставалось лишь «пропадать».
Слим же злился не на нее, и даже не на кота. Раздражение осталось на исписанном листке бумаги, который через некоторое время полетит прямо в урну.
— What is this? — тихо говорит блондин.
— Яблочный пирог, — молвит девушка, спускаясь вниз с лестницы. Задерживаться она не намеревалась, да и Саймон уже знатно «загостился», судя по грязной шубке, — Тебе должно понравиться.
Маршалл был удивлен данному подарку, но больше его удивило, что девчонка, схватив кота на руки, сразу принялась «бежать» с чужого участка, словно здесь ей находится больше минуты было нельзя.
Впрочем, действия ее были понятны.
— Амели, подожди, то есть…
— Маршалл, если ты делаешь это специально, то я могу извиниться словесно, — в абсолютно добротном тоне бормочет она, поправляя тяжелое рыжее тело, которому было не слишком удобно на женских руках, — Я понимаю, что уважать тебе меня не за что, но это также вежливость.
Слим совсем не понял ее высказываний. Молодой человек даже забыл, что, собственно, хотел сказать этой недовольной даме. Завис в глазах ее и вдумчиво пытался считать мысли, что выходило совсем не так, как хотелось бы.
— My name is Emilia, — старается улыбнуться, — I'm not Amelie.
— Бог мой, леди, — с облегчением выдыхает тот и ухмыляется, — Из-за твоих слов мне пришлось вспомнить сотню своих грехов, — давит улыбку, — Я же просил тебя показать удостоверение еще раз.
— Сомневаюсь, что ты в тот вечер интересовался именно моим именем, — делает шаг назад, — Спокойной ночи.
— Торопишься? — вновь останавливает он ее своим вопросом, — Ты с таким взглядом бросила этот пирог мне на стол, что теперь мне стыдно. Это был намек, чтобы я позвал тебя на кофе?
— Coffee? — смеется она, убирая кошачий хвост подальше от своего лица, — I have coffee at home, thank you.
— Тогда, зачем?
— Маршалл, ты во всем ищешь корысть?
— Let go, — тараторит он и встает с кресла.
— Что?
— Let the cat go, he doesn't like it, — повторяет, — With sugar or without?
Кот был отпущен «по приказу». Девушка глянула на наручные, поразмышляв три секунды, и четко отчеканила:
— No sugar.
Рэйн подумала, что десять минут на кофе, в конце концов, у нее найдется, хоть и время для этого напитка было неподходящее. Тем более, сегодня ее желудок кроме воды и «резинки» ничего другого не принимал, потому и выдавал неистовые звуки «кашалота», который кофе мог бы отлично заглушить, вместе с чувством голода. Вежливость подсказывала, что согласие — это наилучший выход, хотя внутри нее боролись сомнения и страх перед непривычным. Согласившись на кофе, она чувствовала, как неловкость медленно заползает в её душу. Она почувствовала себя обязанной, словно выбирая между безразличием и добротой; выбирая между должностными обязанностями и жизнью вне работы.
Маршалл же возился с чашкой кофе длительнее, чем обычно. Голова его [спасибо препаратам] пуста, однако, именно эта «пустота» позволяла разуму «глючить» и вспоминать, что последнее ответила брюнетка молодому человеку. Спросить еще раз — он бы рассмеялся сам с себя и «вынул» бы свою нетрезвость прямо агентше на стол. Главное, не забыть о том, что ему абсолютно ничего нельзя класть в рот, иначе желудок точно заявит о себе с «непристойным» предложением. Мысленно проклиная себя, он прокручивал в голове ту минуту, когда спонтанно и глупо предложил ей кофе. Став свидетелем того, как ее глаза задумчиво сверкают, он чувствовал, как от его слов, некстати произнесённых в порыве, стала расползаться волна неловкости. Сделал это, чтобы девушка перестала чувствовать себя виноватой, да и этот гребанный пирог был явно принесен ей не зря.
В конце концов, просто поблагодарить и продолжить пить кофе в одиночестве — такие себе показатели человеческих качеств.
Слим вернулся к Эмилии через пять минут: взгляд её сменился, сапфировые глаза искренне светились любопытством, и она медленно приняла чашку, как будто на мгновение остановив время. Восклицание радости или разочарования не последовало. Она просто поднесла чашку к губам и сделала глоток. Нежный аромат кофе окутал её, и в этот момент между ними царила тонкая нить понимания — её лёгкая улыбка сказала больше, чем слова. Он чувствовал, как неловкость сменяется лёгким трепетом, пока она смотрела на него, будто искала ответ в его глазах, от чего Маршалл улыбнулся своей глупости самостоятельно.
— Не угадал? — садится он рядом и хватает свой остывший напиток.
— Угадал, — кивает она, усаживаясь в кресле поудобнее, — Две ложки, как я и просила.
На веранде, окруженной благоухающим садом, между парой повисло неловкое молчание. Каждый из них прислушивался к стрекотанию насекомых, которое заполняло пространство вокруг. Это многоголосое хоровое звучание, перемежающееся трелью цикад и нежным шорохом листьев, создавало эффект уединения, словно мир за пределами веранды перестал существовать. Она нежно покачивала ногой, выбирая маршруты для своих размышлений, в то время как он, с задумчивым взглядом, рассматривал тени, танцующие на полу от колышущихся ветвей. И каждый звук, каждое тиканье создавали ощущение неразрывной связи, которую сложно было бы выразить словами.
Маршалл же, к сожалению, все это время раздумывал о том, как он смог волшебным образом угадать количество ложек сахара, которых просила дама. Ему, честно сказать, даже не помнится, чтобы он спрашивал о количестве — это его и пугало. И также стоило бы исправить ситуацию с женским именем, которое все так и не смог запомнить Слим. Он воспроизводил сцены из их общения, искал знаки, которые могли бы подсказать, как она отнеслась к его молчаливой ошибке.
Возможно, девушка вновь восприняла его забывчивость, как оскорбление.
— Я тебя обидел? — разрезает тишину его голос.
— Нет, почему ты так решил? — улыбчиво.
Он был поражён, увидев, как её эмоции меняются, словно ветер, обдувающий поле. Это был не просто каприз настроения, а настоящая буря чувств. Молодой человек поразительно скинул брови, словно показывая, что именно таких эмоций он от нее не ожидал.
— Знаешь, что меня удивляет? — переводит неважную тему он, — Мы хоть и мало знакомы, но я практически уверен, что у тебя две личности.
В ответ на его слова на женском лице зажглась искорка, почти магическая, и смех, как легкая волна, прокатился по террасе. Смех Эмилии был мелодичным, как звонкий колокольчик, и казалось, что в нем отражалась вся гамма эмоций, что ни разу не дотрагивались до других ушей. Он наблюдал, как ее глаза вдруг вспыхнули, точнее заиграли различными оттенками — от яркого зелёного до глубокого синего, как будто внутренняя борьба личностей действительно выходила на свет.
— А ты не любишь многогранность?
— Люблю, — задумчиво потирает подбородок, — Наверное, это даже хорошо, что ты разделяешь две свои сферы в жизни, — паузирует, — Ты же не прогибаешься под людей, верно?
Взгляд её пронзил воздух, остановившись на его лице, где искрился легкий намек, едва уловимый, но уверенный. Мысли закружились в танце, смешивая недоумение и тревогу. Она не могла определить, что стоит за его вопросом; возможно, интерес, а может, исследование её границ. Внутренний голос шептал о том, что это больше, чем просто разговор. Настроение на террасе изменилось; невидимая нить затянулась, создавая напряжение, которое предвещало перемены. Она попыталась спрятать свои эмоции, но невольный вздох выдал её. Сложные комбинации чувств — страх, интерес, предвкушение — пронеслись по её телу.
— Ох, снова этот взгляд, — пускает усмешку Маршалл, — Не ищи зла там, где его нет. Я просто имел ввиду то, как ты относишься к людям на работе, и вне.
— Это комплимент?
— Скорее, непрошенное мнение.
— Спасибо, Маршалл. Это взаимно.
— Взаимно «что»? — хмурится.
— Я мыслю глубже, — жмет плечами, — Тебе импонирует то, что в участке я отношусь к тебе, как к обычному гражданину, верно?
— Практически, — усмешенно, — Не гражданину, а человеку.
— И мне импонирует то, что ты тоже относишься ко мне, как к обычному человеку, — исправляется и повторяет, — Это взаимно.
— А должно быть иначе?
— Думаешь, нет?
Он вспомнил, как в этом городе отношения между людьми формировались под влиянием страха. Полицейские, словно тени, порой возникающие в самых неожиданных местах, оставляли за собой недовольство и недоверие. Именно эта неприязнь становилась причиной стольких предвзятых мнений, размывающих истинный характер людей. Вздохнув, парень осознал, что часто вину за чьи-то поступки возлагают на тех, кто в этом вовсе не виноват.
— Думаю, тебе известно следствие такого отношения, — делает глоток холодного кофе, — Это был твой выбор.
— Мне известно, что ты таких, как я, терпеть не можешь, — голубоглазая тянется к своему пучку и снимает резинку с волос, что так жадно натягивала все нервы на голове.
В тот момент, когда она распустила свои волосы, пространство вокруг них изменилось. Волны её волос, как солнечные лучи, стремились к свободе, искристые пряди медленно падали на её плечи. Залитый тенью, этот момент показался ему вечностью. Каждый волосок, колеблющийся под лёгким дуновением ветерка, создавал впечатление нежного осмотра. Его сердце забилось чаще, он не в силах оторвать взгляд — в них заключалась вся красота мира, магическое притяжение, заставляющее его забыть о повседневности. У Маршалла всегда был «роман» с женскими волосами. Каждая женщина, познавшая свободу, обнимала его взглядом своих волос, будь то коса, спадающая на плечо, или легкие волны, танцующие на ветру. С тех пор как он помнил себя, волосы женщин всегда притягивали его внимание, словно легкие волны, нежно ласкающие берега его сознания. Он восхищался их разнообразием — от глубоких шоколадных локонов до солнечных блондинок, чьи пряди искрились на свету, как утренние росы. Но было одно, что вызывало в нем легкое отвращение — сожженная солома, оставшаяся после безжалостных экспериментов с химией и красками.
— I can, — хмыкает он, — Provided that you don't touch me.
Взгляд ее оставался спокойным, но в сердце она ощущала, как несправедливые слова со всех сторон сжимают ее, как капкан, в котором, казалось, не было выхода. Она знала, что нельзя позволить себе сорваться, но некоторые фразы вызывали у нее гнев, который стремительно поднимался на поверхность. Условия — не для нее. Между тем, она позволяет себе держаться: выдержка — самое главное.
— Я не собиралась тебя трогать, — подавляет, все же, недовольство произнесенным, — Тебе не о чем переживать.
— И я не собирался к тебе относится плохо из-за твоего жизненного пути, — пожимает плечами, — Долго мы будем обмениваться тем, что лежало на поверхности?
— Да, глупо, — смеется она, — Но это было необходимо. В любом случае, я тебе не верю.
— Почему же? — вскидывает брови.
— Мы же все равно будем осторожны друг с другом.
— Не доверять никому, — кивает, — Я понимаю себя, но о чем переживаешь ты? Мне кажется, я не выгляжу опасно.
— Не об этом речь, — вздыхает, — Мне, Маршалл, нельзя с тобой разговаривать больше пяти минут.
Он скромно улыбнулся ей, не осознавая, что эту улыбку они не имеют права обменивать. Её работа диктовала строгие границы, и общение с ним могло повлечь за собой непредсказуемые последствия. Несомненно, блондин понимал, что девушке запрещено многое: тот даже с утра лично перечислил ее запреты, где прослеживалось ограничение и на общение. Между тем, ему казалось, что не все в ее жизни настолько строго. Она же, с глубоким уважением к своим обязанностям, понимала, что нельзя сближаться с тем, кого рассматривают как потенциальную угрозу или объект расследования. В частности, для нее он угрозы не представлял, как и его судимость. Однако, мистер Холс и высшие лица считали совершенно иначе. В её глазах промелькнуло сомнение, но она быстро его подавила. Правила были правилами. Маршалл, не подозревая о том, что его непринуждённость была также недопустима, самостоятельно сделал «шаг» в её сторону, предложив кофе. Да, это может показаться обычным взаимодействием, но не для этих людей. Каждый из них знал, что в этот момент любое слово могло стать началом конца.
— За тобой могут следить?
— Испугался? — улыбчиво, — Думаю, пока на это оснований нет.
— Прошло уже десять минут, — смотрит на наручные, — Мне жаль, что тебе придется сесть за решетку из-за меня.
— Маршалл, — смеется девушка, — Я уже поняла, что ты считаешь это бредом.
— Считаю, — короткий кивок, — Между тем, ни одного человека рядом с тобой я не видел за все это время.
Каждый ее шаг охраняется не только законом, но и молчанием. Она знает, что при каждой встрече с окружающими неизбежно встает вопрос о доверии. Почему бы не оставить личную жизнь за пределами своей служебной деятельности? У каждой улыбки, у каждого взгляда скрыты причины, за которыми может стоять шпион, предатель или просто жертва обмана. Также обременяет ее сознание груз невысказанных ощущений — цена, которую она платит за правду и долг. Каждый случай оставляет раны, которые с годами только углубляются. Жизнь с одним единственным союзником — работой — приносит лишь временные утешения, но в конце концов, агентша осознает: настоящая дружба требует открытости, а она непозволительна для людей ее профессии.
— Тебе нельзя иметь друзей? — возмущенно спрашивает он, — Семью?
— Можно, — вновь одаривает она его улыбкой, — Но это сложно.
— Так, у тебя есть друзья?
— Есть.
Она ответила немного холодно, а её взгляд стал избегать его. Эм осознал, что забрался слишком далеко в личные размышления, будто поднялся на вершину холма, не задумываясь о той пропасти, что лежит внизу. Искренние глаза перестали выглядеть открытыми — они закрылись, словно защищая внутренние сокровища.
И он замолчал.
— А что твои друзья говорят обо мне? — поворачивается она к нему, удивляя вопросом.
— Я в твой капкан не попаду, — мотает он головой.
— What do you mean? — сводит брови.
— Мои слова ты используешь против меня, или против них, но позже, — жмет плечами, — Гиблая схема.
— Каким образом я их использую?
— Не знаю, Амели, — отнекивается, вновь произнося ее имя неправильно, — В любом случае.
— I'm not interested in your company.
— Грубо, но это радует, — усмехается тот, — Впрочем, я тебе тоже не верю, — и добавляет, — К чему тебе это знать, если мы тебе не интересны?
— Просто, это странно, — размышляет, постукивая ногтями по керамической кружке, — У них совершенно другое поведение, в отличие от тебя.
— Имеешь ввиду Стива?
— Да, именно, — кивает, — Ты полная противоположность его поведению.
Она не ожидала такого человеческого отношения от него. В мире, где многие считали эмоции преградой, он как будто был оазисом души, совершенным воплощением понимания и уважения. Его друзья, как правило, не утруждали себя изысканностью чувств, сводя общение к банальным шуткам и поверхностным разговорам. Они часто шипели, словно злые пчелы, не понимая, что каждый убаюканный стереотип лишь усиливает пустоту взаимодействия.
Но он выделялся из толпы.
Его слова были наполнены истинным смыслом, а его действия — человечностью. Это была не игра, не манипуляция — это было простое, но такое необходимое в человеческих отношениях принятие.
— На самом деле, он забавный, — вещает Маршалл, — Просто не любит копов.
— Ты же тоже не любишь, но контактируешь со мной.
— Меня так пугают твои умные слова, черт, — смеется он, — Я ощущаю себя придурком, когда ты используешь некоторые термины.
— Это привычно, — улыбчиво говорит она.
— Ты же тоже, Амели, не ложишься мне в ноги, и, наоборот, не пытаешься всунуть меня в какое-либо дело, — возвращается к теме, — Я удивлен не менее, хоть все еще и осторожен. И, между тем, ты также контактируешь со мной, хоть это против твоих правил, не так ли?
— Ты прав, — соглашается, — Ничего страшного в этом нет. В конце концов, мы друг другу никто, а, значит, и переживать не о чем.
— Я и не переживал, — хмыкает, — Это для тебя проблема.
— Это станет проблемой для тебя, если об этом узнает окружение.
— Не станет, — устало повторяет, — Мы никто друг другу, — выражается ее фразой, — Тем более, я тебе не интересен, да и мне никто правила не диктует.
— Не нужно так хладнокровно, — смеется с каменного лица мужчины, — Добавь, что я тебе также не интересна, и выражение зазвучит иначе.
— К сожалению, ты теперь в моих интересах, — разводит руками, — В твоем распоряжении мое дело.
— Нет, Маршалл, это была разовая акция.
— Я принципиально буду приходить к тебе, — говорит, прищурив глаза, — Буду стоять у двери вечность.
— Почему? — со смехом.
— Не хочу никого другого, — допивает остатки кофе, — В их глазах любое мое слово является достижением.
— Я тебе завидую, — вздыхает, — Но, наверное, это лицемерие.
— Наверное? — с сарказмом, — Думаешь?
— This is hypocrisy.
— Славно, что мы подвели итог, — усмехается, — Поэтому, пока твой кот еще жив, я имею право на существование раз в неделю в твоем кабинете.
Она сидела на краешке стула, задумчиво поглаживая циферблат своих наручных часов, словно он мог дать ей ответ на вопрос, который не покидал ее мысли. Время, казалось, тянулось медленно, как густой туман, в который погружались ее чувства. Она украдкой взглянула на молодого человека напротив, его улыбка казалась такой искренней и теплой, что хотелось бы замедлить время и остаться в этом моменте навсегда. Но стрелки часов, как нехватка воздуха, напоминали о неумолимом потоке реальности. Рабочие обязанности, закладывающие свои привычные рамки, требовали от нее взять себя в руки и покинуть это уютное убежище мгновения.
— Спасибо за кофе, — добротно молвит она и встает с места, — И за кота.
— Пожалуйста, — в зевке произносит тот и потирает лицо ладонями, — Надеюсь, этой ночью Саймон решится переночевать дома.
— Ты запомнил имя Саймона, но не запомнил мое?
Слим тут-же потерялся в ее зрачках, пытаясь вспомнить имя, которое она недавно вновь повторила для его же блага.
— Помню я твое имя, — обманчиво закатывает глаза, — Это так принципиально?
— Имя? — выгибает бровь, — По-моему, принципиально для всех.
— Кажется, ты куда-то торопилась, нет? — увиливает от темы.
— Ох, да, — вновь обращает внимание на наручные, — Спокойной ночи.
Оба понимали, что за чашкой напитка не скрывалось ничего сверхъестественного; их разговор строился на размытых ответах на незначительные вопросы. Каждый вопрос, словно невидимая нить, соединял их легкие, размышляющие ответы, но ни один из них не был наполнен особым смыслом. Тем не менее, в этом незначительном обмене словами не ощущалось отталкивающего, как ни странно. Они оба понимали, что почти не узнали друг друга, но это не вызывало расстройства. Наоборот, в тишине между фразами они ощущали какую-то невидимую связь, даже если основана она была на безразличии. В этот момент не важно было, станут ли они ближе или отдалятся, ведь в их простом совместном времяпрепровождении был свой, тонкий шарм. Кофе закончился, но неприметная связь осталась, плавно перетекая в воздухе. Но как же странно и забавно выстраивался их диалог, словно они играли в какую-то сложную игру, где каждый ход тщательно планировался, а каждая фраза выверялась на предмет возможных последствий. Да, они не стали ближе друг к другу в этом моменте, но и не ощутили отвращения. Их разговор был просто частью привычного течения жизни, в котором лишь легкий налёт доверия и взаимопонимания на мгновение придавал им уверенности. И, может быть, этого было достаточно — уютного кофейного диалога, который оставлял приятное послевкусие, как первый глоток хорошего напитка.
Правда, когда девушка вернется под утро домой и обнаружит на дубовом столе «подаренную» блондину выпечку, то значительно расстроится такому «показателю».
