Узник из ювелирного магазина

Феликс не находил себе места. Мысли о магазине Хёнджина не давали покоя: там было слишком много странностей, слишком много вопросов, на которые он не получил ответов. Что-то в этом месте зацепило его и тянет его обратно. Он решил вернуться. Но не с пустыми руками. Сначала его мысль показалась абсурдной, но чем дольше он о ней думал, тем больше эта идея укоренялась в его сознании. Может, магазин это не просто место с вещами и полками, а нечто большее? Может, у него есть своя воля, свои правила? И если это так, можно ли как-то «задобрить» его? «Это бред» — говорил себе Феликс, но всё равно пошёл на рынок Он долго выбирал букет. Среди всех этих холодных и сухих цветов его взгляд привлекла охапка алых роз, ярких, с ещё свежими лепестками, как будто только что сорванных. Продавщица, та самая бабушка, которую он недавно проводил, завернула их в плотную крафтовую бумагу, и Феликс, сжимая стебли, направился обратно в магазин. Он не сразу понял, что что-то не так. Подойдя ближе, он заметил: двери были закрыты, а на стекле висела табличка «Закрыто». Феликс нахмурился. Обычно магазин был открыт в это время. Или Хёнджин знал, что он придёт? Он постучал. Сначала осторожно, потом сильнее. Ответа не последовало. Постояв несколько секунд, он подошёл ближе и заглянул в окно, пытаясь разглядеть хоть что-то внутри. Полумрак скрывал детали, но в глубине помещения он уловил знакомый силуэт стойки, стеллажей, отблеск украшений… Всё было на своих местах, но казалось, что магазин затаился. Феликс сжал губы и снова постучал, теперь уже в стекло. Тишина. Ли почувствовал странное, почти детское упрямство. Он не собирался уходить. — Открывай, — пробормотал он под нос, вглядываясь в затемнённое стекло. Ответа не последовало. Ни шороха изнутри, ни движения тени за занавеской. Феликс отступил на шаг, собираясь постучать снова, но в этот момент дверь перед ним тихо скрипнула и медленно распахнулась. Не до конца — ровно настолько, чтобы он мог переступить порог. Его взгляд тут же метнулся к табличке «Закрыто», всё так же висящей на стекле. Он сжал губы и вошёл.

***

Металлический запах пронизывает всё. Он не просто висит в воздухе — он вживается в каждую пылинку, впитывается в каждый предмет: от полок с книгами до витрин с драгоценностями. Запах, словно невидимый зверь, проникает в дыхание, забивается в ноздри, оседает на языке, оставляет тяжёлое послевкусие, которое невозможно выветрить. Он заполняет лёгкие, как тяжёлое облако, не дающее дышать. Хёнджин лежит на полу, под кассой, прислушиваясь к звукам, которые больше не разделяет на важные и неважные. Три часа по ближайшим часам, семь — по тем, что висят у двери. Он не верит ни одним, ни другим. Не верит магазину. Его зовут Хван Хёнджин. Хотя здесь его имя не имеет значения. Здесь оно сишком громоздкое, слишком человеческое. Достаточно фамилии. Он всего лишь Хван — кратко, точно, пусто. Этим всё сказано. Металлический запах смешивается с дымом благовоний, превращаясь в удушающую, плотную пелену. Он чувствует, как она окутывает его, оседает на коже, проникает в короткие волосы, в одежду. Но он уже привык. Даже кашлять не хочется. Да и дышать, впрочем, тоже. Тик-тик-тик-так. Тик. Тик-тик-тик. Тик-так-так. Так. Так-тик-так-так. Так-тик-так. Тик-тик-тик. Тик-так-так-тик. Этот звук — не просто часы. Это не просто звук. Это больше. Это магазин, говорящий ему всё, что он хочет услышать, всё, что он должен помнить. Эти удары — это не просто пустое время, это пульс, который не оставляет выбора. Он не отвечает… Он держит боль, удерживает её в себе. Не может признаться в том, что его разрывает. Он поднимается на локтях, чтобы встать, но с каждым движением боль становится лишь глубже. Так-так-тик-так-так-тик-так-так-тик-так-тик-так? Имя застревает у него в горле, не выходит наружу, не принимает формы. Даже если бы он захотел сказать — его голос не имеет здесь власти. Он не отвечает. Он знает, что нельзя. Но часы не любят тишину… Удары становятся резче, больнее. Татуировка на запястье будто бы пульсирует, раскаляясь от жара, заставляя кожу натягиваться и трескаться от невозможного огня. Он видит, как тёмные линии растекаются по венам, как от одного единственного слова «Вор» расходятся тонкие прожилки, расползаются, словно их место не на поверхности, а глубже, там, где их невозможно стереть. Всего три буквы, всего лишь татуировка, которую Феликс однажды заметил, разглядывал. Он не спрашивал, но Хван знал: ему казалось это странным. Тик-тик-так-так-тик. Тик-так-так-тик-тик-так. Так-тик-так? Он не знает. Он и вправду не знает. Домой наверное. — Он ушёл туда, где его ждут. Он больше не появится здесь. Тик-тик-так. Тик-тик-тик-так-так-так-так-так. Тик-тик-так. Тик-тик-так-так-так. Тик-так так-так-так. — Не вру. Он больше не придёт. Боль. Каждое слово отдаётся эхом под кожей, закручивается в нервных окончаниях, резонирует внутри черепа. Вены будто набухают, растягиваются, чешутся изнутри, словно пытаются вырваться наружу, разорвать кожу, как слишком тесную оболочку. Двигаться трудно, но оставаться здесь — невозможно. Он заставляет себя подняться. Шаг, ещё шаг. В ногах — свинец, в кистях — цепи. Их нет, но он слышит, как они лязгают. Тик-тик-тик-так. Тик-так-так-так-тик-так-так-тик. — Это ты заставляешь его сюда приходить. Дождь, кошелёк… это всё ты сделал. Веснушки. Он видит их даже сейчас. Феликс не должен больше здесь появлятся. Тик- тик-так-так. Тик-тик-так-так-тик-так-так. Грудь перехватывает судорогой. Татуировка горит. Это не просто жар — это боль, невозможная, выжигающая. Она ползёт по венам, впивается в суставы, забирается в рёбра, сжимая их так сильно, что он не может вдохнуть. Колени подгибаются, тело больше не принадлежит ему. Он падает. Пол встречает его так, как встречает всё: безразлично. Жёстко. Холодно. Воздух покидает лёгкие рывком, грудная клетка ноет от удара. Что-то звонко рассыпается вокруг — его подвески, бусы. Они следуют за ним, как всегда. Так-тик-так-так-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик. Тик-тик. Тик-тик. Так-тик-тик-тик-тик-так-тик-так? Он бы ответил. Но слова не идут. Только дыхание глухое, хриплое. Слюна стекает по подбородку, слёзы — по щекам. Они горят так же, как клеймо на коже. Часы продолжают свой монотонный, властный счёт. Тик-так-тик-так-тик-так-так-тик-тик. Так-тик-так-тик. Тик-так-тик-тик. Тик-так-тик-тик -тик-так-тик-так-тик. Тик-тик-так-тик. Тик-так-тик-тик-тик-тик-тик-тик. Тик-так-так-тик-тик-тик-так. Боль расползается по всему телу, словно огонь, который не даёт ему укрыться. Он больше не чувствует пола, не слышит тикание часов. Внутри — только холодный свет боли и жжжения, которое не прекращается. Его тело больше не слушается, и каждый вдох кажется последним. Руки трясутся. Ноги отказываются двигаться. Он должен упасть. Он должен дать всему этому уйти, пусть уйдёт. И когда очередная волна боли захлестывает его, он больше не в силах сдерживаться. Тело сгибается, и как будто всё вокруг замедляется; Хёнджин ощущает, как теряет контроль. Веки тяжелеют, сознание становится мутным и расплывчатым. Он падает. Падает, и время, наконец, затихает. Тикание часов стихает. Вена на запястье перестаёт пульсировать. И он теряет сознание.

***

Ему снится сон. Сначала это просто старый, далёкий сон. Хёнджину девять. Он лежит, укрывшись тёплым одеялом, а рядом папа тихо читает ему сказку. Голос у папы мягкий, почти убаюкивающий. Его рука осторожно проводит по волосам Хёнджина, словно тот хрупкая фарфоровая фигурка. Хёнджин не спит. Да и не хочет. Он смотрит в потолок, за окном слышен дождь. В глубине души зреет вопрос, который он не решается задать. Он знает, что если спросит, то папа замолчит, его лицо станет серьёзным, слишком взрослым для этого маленького уютного мира. Но всё равно хочет. Хочет спросить, где мама. Но как объяснить девятилетнему ребёнку все тонкости случайностей? Как рассказать ему, почему кого-то нет? Как объяснить то, что сам до конца не понимаешь? Он не спрашивает. Вместо этого в комнате становится чуть темнее. Тени ложатся по другому, потолок словно растворяется — и вдруг всё вокруг плывёт, комната исчезает, отец исчезает. Он падает. И в этом падении его ловят чьи-то руки. Феликс. Он появляется внезапно, как вспышка света среди тьмы. Как будто вырван из другой реальности, не принадлежащий этому месту. Хёнджин всё ещё ребёнок. Его руки маленькие, запястья тонкие, а дыхание лёгкое, почти неслышное. Он сидит на полу среди густого тумана, который клубится вокруг, стелется призрачными языками, будто живой. Мир вокруг бесконечен и пуст. Но Феликс — нет. Он стоит прямо перед ним. Высокий, взрослый, слишком реальный для сна, но в его облике есть что-то неправильное. Глаза, тень от которой не отводится. Черты лица размыты, будто кто-то смазал их влажной кистью по холсту. Но веснушки… Веснушки всё равно проступают. Хёнджин смотрит на него широко раскрытыми глазами, ища знакомые очертания, но находит лишь что-то неуловимое, словно Феликс здесь и одновременно нет. — Я пришёл за украшением, — говорит он. Его голос звучит странно. Тихий, как эхо, которое запаздывает, не успевая за движением губ. — Я… я сплю? — спрашивает Хёнджин. Но его собственный голос звучит приглушённо, глухо, словно доносится из-под воды. Феликс молчит. Он просто тянет руку вперёд, не спеша, касаясь кисти Хёнджина, там, где крошечными чернилами впиталось слово.

ВОР.

И татуировка вспыхивает болью. Хёнджин судорожно вздыхает, но воздух вдруг становится густым, тягучим, наполненным железным привкусом. Кожа обжигает, вены чернеют, тяжелеют. Боль волной накрывает его, как будто кто-то вставил в кости раскалённые иглы. Феликс смотрит на него. Его лицо теперь чуть чётче, но глаза… Глаза пугающе пустые. — Ты не о том думаешь, — шепчет он. — Опять. Хёнджин резко распахивает глаза. Лёгкие с трудом вбирают воздух. В горле першит, в ушах звенит; тело кажется чужим, тяжёлым. Он не понимает, где находится, пока не осознаёт: он лежит на полу магазина. Часы… они снова тикают. Пульс в запястьях колотится слишком быстро. Боль ещё не ушла, но реальность возвращается. И перед ним, совсем рядом, стоит Феликс. Не размазанный, не призрачный. Настоящий. Он смотрит на него, глаза широко раскрыты от испуга. — Хён? Голос дрожит, едва пробиваясь сквозь пелену дыма. Веснушки теперь не кажутся призрачными, не тают в воздухе, как это бывает в снах. Они настоящие. Как и Феликс. Он не должен был приходить. Он не должен был его видеть. Но вот он здесь. Вокруг плотный дым, в воздухе горечь, давящая на лёгкие. Где-то скрипит велосипед, знакомый звук, который обычно приносит спокойствие, но сейчас режет слух, как ржавое лезвие. Хёнджин замечает, что Феликс что-то принёс, однако в полутьме трудно разглядеть детали. Но больше всего его внимание привлекает другое. Феликс кашляет. Глаза его слезятся, дыхание сбивается, он рефлекторно закрывает лицо рукавом, стараясь не вдыхать смог. Хёнджин вздыхает глубже. Намеренно. Он втягивает воздух вместе с густым, удушающим дымом, позволяет ему заполнить лёгкие, задерживает внутри, чувствуя, как он жжёт изнутри, а затем медленно выпускает. Дым клубится вокруг, рассеивается, смешиваясь с тем, что уже наполнил это место. Как ни крути, он часть этого магазина. Его сердце. И этот дым тоже часть его. Он не думает, что это поможет Феликсу полностью, но, возможно, хоть немного уменьшит количество того, что тот вдыхает. Ли кашляет, глаза его слезятся, но он не отводит взгляда. Он замечает. Хёнджин чувствует это в том, как напрягаются его плечи, как сжимаются кулаки. — Что происходит? Феликс не двигается. Он сидит возле него на коленях, чуть склонив голову, глаза широко распахнуты — от испуга, от злости, от непонимания. Дым вкруг него клубится, стелется по полу, оседает на коже тонкой, невидимой плёнкой. Хёнджин чувствует, как он пропитывает его изнутри, становится частью его самого. — Что ты творишь? — голос Феликса срывается, но он быстро берёт себя в руки. Хёнджин медленно моргает, ощущая, как за закрытыми веками проносится пульсирующее свечение, будто сам воздух в этом месте дышит вместе с ним. — Дышу, — выдыхает он, снова вбирая дым в лёгкие, пропуская его через себя. Ли резко качает головой. — Нет… Нет, чёрт возьми, ты делаешь что-то другое! — почти бросает он эту фразу, шагнув ближе. — Ты… ты ешь его что ли?! Хёнджин чуть приподнимает уголок губ в кривой ухмылке. — Назовём это услугой, — голос его хриплый, выдох тяжёлый, но он смотрит прямо на него, не моргая. Феликс напрягается, взгяд мечется между его глазами, его губами, его грудью, что тяжело поднимается и опускается, и этим удушающим дымом, который Хёнджин продолжает вбирать в себя. — Ты несёшь чушь, — Ли делает ещё шаг, едва не наклоняясь к нему, но тут же дёргается назад, когда Хёнджин морщится и цепляется пальцами за собственные рёбра, будто боль пронзает его насквозь. — Хёнджин, прекрати. Феликс звучит почти умоляюще, но в его голосе всё ещё напряжение, сжатое в едва заметную дрожь. Хёнджин медленно моргает, взгляд его будто стеклянный, но он слышит его. Чувствует его. И, что хуже всего, видит, как слезятся его глаза, как он неосознанно трёт рукавом нос, словно пытаясь избавиться от запаха гари. Феликс кашляет. Хёнджин сжимает пальцы на полу, скользя ладонью по покрытию, и снова делает глубокий вдох. На этот раз воздух режет лёгкие, словно пепел оседает в груди. Но он терпит. Он не позволит ему дышать этим. — Ты… — Ли снова кашляет, на этот раз сильнее, отстраняясь, но не уходит. — Ты ведёшь себя как полный идиот. Хёнджин коротко смеётся, хотя смех выходит больше похожим на сдавленный выдох. — Ты уже говорил. Феликс резко опускается на колени рядом с ним, взгляд его прожигает сильнее, чем дым вокруг. — Тогда послушай меня хоть раз. Прекрати. Хёнджин хочет ответить что-то колкое, но Феликс не даёт ему времени. Его ладонь резко ложится на его грудь, прямо над сердцем, и тепло от его руки обжигает сильнее, чем удушающий воздух вокруг. — Дыши нормально. Голос Ли звучит иначе — низкий, твёрдый, но в нём есть что-то ещё, что-то, что заставляет Хёнджина на секунду замереть. Дыши нормально. Он сглатывает. Пытается. Но стоит только вдохнуть, как дым снова наполняет его лёгкие, оседает в горле, и Хёнджин чувствует, как тёплый пепел почти физически цепляется за рёбра. — Дым не ядовит, — наконец произносит он, голос хрипловатый, но ровный. — Но если кто-то будет вдыхать его так, как ты... закончится это может плохо. А мне тут ни к чему жалобы на то, что я, мол, плохо обращаюсь с посетителями. Он смотрит прямо на Феликса, взгляд тяжёлый, но не от усталости — от осознания. Ли отвечает ему таким же напряжённым взглядом. В его глазах ещё осталась тревога, но поверх неё медленно проступает раздражение. — Тогда почему его так много? Хёнджин медлит. Ему даже хочется улыбнуться — в этом вопросе звучит что-то слишком настоящее, слишком… повседневное. Как будто они не задыхаются в густом дыму, как будто он не только что был без сознания, а просто опять сделал что-то глупое. Он чуть приподнимает плечи, неохотно отвечая: — Э… У меня новая поставка благовоний. С ассорти запахами. Решил попробовать всё сразу. Феликс моргает. — …Ты серьёзно? Хёнджин, даже не задумавшись, кивает. Ли приоткрывает рот, явно собираясь что-то сказать, но передумывает, выдыхая через нос. — Ну и как? — Не думаю, что мне понравилось. Феликс зажмуривается на мгновение, как будто молит о терпении. — Ты… — он делает глубокий вдох, но снова кашляет, явно сдерживая ругань. — Ты точно идиот. Хёнджин чуть кривит губы. — Опять? Феликс кидает на него взгляд, полный утомлённого разочарования, но потом вдруг резко хватает его за руку. Хёнджин не успевает среагировать, когда Феликс дёргает его вверх, заставляя сесть ровнее. — Давай. Вставай. — Я ещё не… — Вставай. Феликс не отпускает. Хёнджин чувствует, как пальцы того крепко сжимают его запястье — слишком крепко. От этого касания клеймо на коже будто вспыхивает, но он не дёргается. Он просто смотрит на него. На лицо, затенённое дымом. На прищуренные глаза, в которых больше тревоги, чем злости. На губы, плотно сжатые в упрямой линии. Ли тоже смотрит на него. — Вставай, — повторяет он, и голос его звучит почти… устало. Хёнджин медлит. Затем качает головой. — Ещё не хочу. — Ещё не хочешь? — Феликс отводит взгляд, словно собираясь с мыслями, а потом снова смотрит на него. — Ты, блядь, совсем с ума сошёл? — Ты ведь тоже ещё не ушёл. Феликс сжимает челюсти. Хёнджин замечает, как он глубоко вдыхает через нос, но делает это осторожно, словно боится в очередной раз закашляться. Хёнджин чуть подаётся вперёд, а затем медленно выдыхает, будто снова хочет вобрать в себя большую часть дыма. Ли это видит. — Прекрати, — резко бросает он. — Что? — Ты знаешь что. Он резко тянет Хёнджина вверх, заставляя того подняться хотя бы на колени. Хёнджин чувствует, как у него подгибаются ноги; но Феликс всё равно удерживает его, несмотря на разницу в росте, прибавляющую веса Хёнджину. — Пойдём. — Зачем? Феликс устало выдыхает, будто вот-вот его терпение окончательно кончится. — Потому что я тебя вытаскиваю. Хёнджин качает головой. — Ты так говоришь, будто я где-то застрял. Феликс смотрит на него пристально, напряжённно, так, словно ответ и так лежит на поверхности, а Хёнджин просто не хочет его видеть. — А ты, по-твоему, где? Хёнджин моргает, будто пытаясь сфокусировать взгляд, но вместо ответа лишь медленно выпускает воздух сквозь сжатые губы. — Ты хочешь вытащить меня на улицу? — Ну разумеется. Ты вообще бываешь на улице? Знаешь про свежий воздух? Хёнджин чуть кривит губы, но в этом нет насмешки, только горечь. — Я не могу. Феликс морщится, нахмуривает брови, словно пытается разглядеть что-то, чего не видит. — В чём твоя проблема? Он двигается ближе, и теперь Хёнджин ощущает его тепло даже через удушливый дым, стелющийся по полу. Ли сидит слишком близко. Слишком живой, слишком настоящий на фоне тусклого, дрожащего света. — Это просто… — Хёнджин коротко вздыхает, будто выталкивает из себя слова, которых не должно быть. — Часть проклятья. Феликс застывает. Хёнджин видит, как его взгляд цепляется за каждую черту на его лице, за каждый нервный вздох, за дрожь пальцев. Как в его глазах проскакивает что-то странное — понимание, которого он не хочет. — Проклятья? — Голос Феликса стал ниже, медленнее. Хёнджин не отвечает сразу. Он опускает взгляд, и Ли машинально прослеживает за ним — к запястьям, где под тонкой кожей словно мерцает что-то чуждое. — Того, что держит меня здесь. Слова даются ему тяжело, почти с трудом. На секунду в магазине становится слишком тихо. Тишина давит. Она заполняет собой пространство между ними, стягивается тугими узгами где-то в груди. Феликс смотрит, как по его пальцам пробегает слабая дрожь. Как будто говорить об этом было не просто больно, а почти невыносимо. Но Хёнджин продолжает. — Это не просто магазин. — Его голос звучит глубже, и от этих слов у Феликса по спине пробегает холод. — Это клетка. И я в ней сижу. Ли не сразу понял смысл этих слов, но что-то тяжело опустилось в грудь. — Клетка?.. Хёнджин посмотрел на него. — Я проклят, Феликс. Феликс моргает. Не потому, что не понимает, а потому, что не хочет понимать. — Это… — Он запинается, но тут же одёргивает себя, голос становится жёстче: — Это какая-то хрень. Хёнджин медленно поднимает на него взгляд. — Правда? — Да, блядь. Правда. Ли наклоняется вперёд, упираясь ладонями в колени. — Ты говоришь, что заперт, но кто тебя держит? — Магазин. — Это просто здание. — Не просто. В голосе Хёнджина сквозит усталость, но не только. Что-то ещё. Смирение? Разочарование? — Ты его не понимаешь. — Ну разумеется, не понимаю! — Феликс резко выпрямляется и, проводя рукой по волосам, тяжело выдыхает. — Чего ты от меня ждёшь? Что я соглашусь и оставлю тебя здесь? Хёнджин молчит. Феликс сжимает зубы, скрещивает руки на груди, не сводя с него взгляда. — Скажи мне. Как это работает? Хёнджин коротко выдыхает. — Я… привязан к этому месту. Я не могу уйти. Даже если захочу. — Пробовал? — Да. — И? Хёнджин медленно поднимает руки, показывает запястья. Тонкая кожа, потускневшие татуировки, линии, которые когда-то светились, теперь едва различимы. — Оно не даёт. Ли не сразу отвечает. Он смотрит на него. Слишком внимательно. Будто пытается рассмотреть, почувствовать, найти ту самую невидимую нить, которая держит Хёнджина здесь. Затем снова переводит взгляд на его лицо. — А если я тебя вытащу? Хёнджин на мгновение прикрывает глаза, почти усмехается, но без веселья. — Ну попробуй. Вот только у меня нет сил встать. Феликс не думает. Он просто действует. Рывком хватает Хёнджина за руку, пальцы обхватывают его запястье — горячая, сухая кожа под его ладонью. Хёнджин напрягается, но не сопротивляется. Только смотрит, как Феликс закидывает его руку себе на плечо и, стиснув зубы, тянет вверх. — Давай. Хёнджин не сразу слушается. Ноги под ним ватные, тело чужое, словно он не принадлежит сам себе. Феликс крепче обхватывает его за талию. — Я сказал, давай. Хёнджин хрипло выдыхает, но делает шаг. Первый. Затем второй. Каждый даётся ему тяжело, будто воздух вокруг вязнет в его лёгких, будто пространство сопротивляется их движению. Феликс чувствует это, но не останавливается. Они идут. Медленно, шаг за шагом, пока тёмный дверной проём не оказывается прямо перед ними. — Осталось совсем чуть-чуть, — голос Феликса твёрдый. Ещё шаг. Хёнджин слышит, как его сердце бьётся — глухо, резко, слишком громко. Ещё шаг. И он переступает порог. На секунду ничего не происходит. А потом его пронзает боль. Она приходит внезапно, как удар, как вспышка раскалённого металла, разрывая его изнутри. Хёнджин вскрикивает. Его ноги подкашиваются, он оседает, пальцы впиваются в плечо Феликса, но тот не отпускает. — Хёнджин?! Глаза Хёнджина расширяются. Он пытается вдохнуть, но лёгкие словно спазмируются, не подчиняются. Одежда ноет от боли, словно становилась чужой, тесной, будто скрученной невидимыми цепями. Татуировки жгло, как раскалённое клеймо. Казалось, что в ногах действительно что-то натёрло, что металл на запястьях тяжелеет с каждым вдохом. Его ладони пульсируют, тонкие линии татуировок вспыхивают, едва заметный свет обжигает кожу. Он не может. Он не может здесь быть. Его выворачивает от боли, горячей, острой, пульсирующей в каждом нерве. Магазин тянет его назад. Феликс чувствует, как Хёнджин начинает дрожать. Он смотрит на него, и в этот миг понимает… это не просто его слова. Это не метафора. Хёнджин действительно заперт. Он разворачивается, крепче обхватывает Хёнджина и тянет обратно внутрь. Едва они пересекают порог, боль исчезает, будто её никогда и не было. Хёнджин тяжело оседает на пол, ударяясь затылком о столешницу кассы; ладони дрожат, пальцы сжимаются, будто пытаются схватиться за воздух. Он не сразу дышит нормально, грудь вздымается слишком резко, будто он только что вырвался из ледяной воды. Феликс стоит перед ним, дышит глубоко, широко расставив ноги; губы сжаты в тонкую линию, глаза сверкают от злости. — Рассказывай, — требует он. Хёнджин медленно поднимает голову. — Чего? — Всё. — Феликс делает шаг вперёд. — Весь этот бред про проклятие. Хёнджин слабо усмехается, но в его голосе нет ни капли веселья. — Ты действительно думаешь, что хочешь это знать? Феликс склоняется ближе, хватая его за руки. — Хёнджин. Хёнджин прикрывает глаза, глубоко вдыхая. Его все звали господином Хваном. Звали так вчера, позавчера, сто лет назад, двести лет назад… и не важно, как звали его отца, деда, прадеда или прапрапрапрапрабабку. Имена были не важны. Не имели значения. Пока не появился он. Феликс. Как возрождённый из пепла, он ворвался посреди обычного дня, без спроса, без предупреждения, назвал его по имени, низким, чуть хрипловатым голосом — и всё сломалось. Теперь ломался Хёнджин. Но, кажется, выбора у него нет. — Мой грёбаный предок… — начал он глухо, будто выдавливая из себя каждое слово. — Он был одним из первых, кто ступил на порог этого магазина. Феликс не перебивал, чувствуя, как напряжение между ними сгущается, как воздух становится вязким, пропитанным чем-то неестественным. — И он… — Хёнджин сглотнул, отвёл взгляд, словно не мог произнести это, глядя Феликсу в глаза. — Он взял то, что не принадлежало ему. В магазине стало зловеще тихо, будто само место прислушивалось. — Украл? — Да, — Хёнджин коротко кивнул. — Но этот магазин… он не просто место, он… он дышит. Он живёт. И он не прощает тех, кто берёт больше, чем ему позволено. Хван медленно провёл языком по пересохшим губам, избегая взгляда Феликса. — Он взял нечто, что не принадлежало ему. Глупый, жадный человек, думавший, что ему под силу обмануть то, что нельзя обмануть. — Что именно он украл? Хёнджин глубоко вздохнул, прикрыв глаза, будто на мгновение пытаясь собрать себя воедино. — Если бы кто-то знал… Главное тут то, что он взял то, что принадлежало магазину, не заплатив цену…. И когда у него что-то забрали, он взял расплату…. — И расплата это ты? — Феликс почувствовал, как его ладони начинают холодеть. Хёнджин на секунду задержал дыхание, а затем кивнул. — Не только я…. Все мои предки, родившиеся после него. Магазин не выпускает нас. Он держит нас здесь, пока не решит, что этого достаточно. Феликс нахмурился. — Но ведь… это можно как-то остановить? Хёнджин горько усмехнулся, его губы дёрнулись в кривой улыбке. — Ты правда думаешь, что никто не пытался? Семь поколений до меня пытались. — Хёнджин хрипло усмехнулся, но в его голосе не было ни капли облегчения. — А я… Я, наверное, слишком труслив. Я сдался. Он опустил взгляд на свои руки, на паутину из алых и чёрных символов. — Видишь эти татуировки? «Вор» — вот моё проклятие. Человек, который отнял у кого-то то, что ему принадлежало, не может иметь ничего своего. Даже свободы. Он вор. Преступник. Такова правда. Феликс молча смотрел, как Хёнджин проводит пальцами по узорам, с невероятной нежностью и гневом в глазах. — Эти татуировки не просто рисунки. Это цепи. Цепи, что держат его здесь, не позволяя сделать и шага за порог, пронизывая тело невыносимой болью. Цепи, невидимые для всех, но ощущаемые им в каждой клетке, тянущие его плечи вниз тяжёлым грузом. Цепи, что начинают дребезжать, стоит ему только приблизиться к витрине, напоминая, что он навсегда связан с этим местом. Цепи, что испугались мысли о том, что у них может не быть следующего хозяина. Потомка Хван. Цепи притихли. Хёнджин нахмурился, взгляд стал рассеянным, будто он пытался что-то вспомнить. Затем он медленно перевёл глаза на Феликса, склонил голову на бок и спокойно спросил: — А ты чего тут забыл-то? Феликс моргнул. Будто только сейчас осознал, что действительно стоит в этом странном магазине, среди мягкого света фонарей, среди пыли и запаха благовоний. Что он здесь, а не где-то ещё. — …Цветы вам принёс, — выпалил он и, будто спохватившись, отступил назад. Он развернулся и шагнул в сторону, туда, где оставил что-то, что до этого момента Хёнджин не мог рассмотреть. Хёнджин проводил его взглядом, чуть нахмурившись. Феликс наклонился, и в слабом свете лампы стало видно, как его пальцы аккуратно обхватывают что-то, обёрнутое в крафтовую бумагу. Букет. Хёнджин моргнул, словно слова наконец дошли до него. — Вам? — переспросил он, и в его голосе прозвучало лёгкое недоумение. Феликс пожал плечами, почесал затылок, отвёл взгляд. — Ну, тебе и магазину.? На секунду в помещении повисла тишина. Затем Хёнджин усмехнулся. Глухо, почти устало. — Они завтра умрут, — будничным тоном заметил он, как будто сам факт, что ему вообще принесли цветы, его не удивил. Феликс легко пожал плечами. — Тогда завтра я принесу ещё. Хёнджин снова посмотрел на него. Долго, внимательно, как будто пытался что-то разгадать. Потом качнул головой и, чуть улыбнувшись уголками губ, хмыкнул: — Я почему-то так и думал, что ты романтик. — Не думал, что это так видно… — протянул Феликс, а потом, немного неуверенно, добавил: — Ты не… ну, — Феликс на секунду замялся, — не собираешься умирать, да? Хёнджин выдохнул, посмотрел на свои руки, на потускневшие татуировки. — Не переживай по этому поводу, — сказал он, лениво растягивая слова. — На мне всё заживает, как на собаке. Он чуть наклонился вперёд, глаза в полумраке блеснули чем-то непонятным. — Это место не даст мне сдохнуть, как бы сильно я этого ни хотел. Феликс сжал кулаки в карманах. И повернувшись, прошёл к кассе. В стеклянной вазе стоял букет или то, что от него осталось. Засохшие лепестки осыпались на дно, стебли потемнели, словно давно забыты. Феликс протянул руку, осторожно вытянул стебли, задержал в ладони. Цветы больше не пахли, не источали ничего, кроме тихого напоминания, что время здесь неумолимо. Он опустил их рядом, взглянул на новый букет в своей руке. Крафтовая бумага приятно шуршала, когда он осторожно развернул её, убрал лишнее и бережно опустил свежие цветы в вазу. Вода слегка колыхнулась. Всё. Хёнджин наблюдал. Не сказал ни слова. Феликс не обернулся. Только сунул руки в карманы и направился к выходу. — Увидимся, — бросил он, прежде чем шагнуть за порог. Хёнджин не ответил. Только взглядом проводил его, пока дверь не закрылась. Магазин казался особенно тихим. Тишина здесь была другой — не просто отсутствием звуков, а чем-то плотным, вязким, словно окутывала его, как дым, которым он наполнял лёгкие. Хёнджин склонил голову, взглянул на свежий букет в вазе. Цветы выделялись на фоне тусклого освещения. Они были живыми. Он протянул руку, коснулся лепестка кончиками пальцев. Тёплые, мягкие. Завтра они начнут вянуть. Как и те, что были до них. Хёнджин выдохнул и провёл ладонью по лицу, прежде чем подняться с пола. — …Идиот, — пробормотал он, качая головой. Но, уходя вглубь магазина, всё же задержался на секунду у двери. Просто чтобы посмотреть, не стоит ли Феликс ещё там.