Нельзя было сказать

Гешу Линь с высоты второго яруса за тренировкой наблюдает, где прямо сейчас молодые люди под счёт командующего отжимаются. Среди всех наблюдает он, правда, только за бирюзовой макушкой. За тем, как мышцы рук соблазнительно перекатываются под кожей, то натягиваясь, как струна, то вновь расслабляясь. Цзиянь был военным медиком, не так давно принятым на службу в авангард. У действующего генерала было слишком много мыслей, дел и обязанностей, чтобы выкроить свободное время для личного знакомства с новоприбывшими, поэтому достаточно долгое время он мог только слышать из каждого угла о нём, ощущая, как плотно это имя оседает в его армии. И нельзя было сказать, что ему это нравилось. Их знакомство воочию происходит отнюдь не гладко. Генерал специально приглашает медика к обсуждению тактики боя, ведь этот парень прославился именно тем, как трепетно относится к жизни других людей, стараясь сохранить каждую, а генерал был готов оставить гору трупов позади ради победы. Его отчасти забавляла эта разница их мировоззрений. Перед офицерами показывает план операции и удовлетворение какое то чувствует, когда видит, как он взгляд свой недовольный, почти злой, в него вонзает.  Ему становится интересно. – Ты ведь Цзиянь, верно? Наш новый талантливый доктор, – в голосе генерала сквозит едва прикрытая насмешка и это злит Цзияня ещё больше. – Я наслышан о твоей разумности. Есть какие то иные предложения? Интересно, как он будет смотреть, если намотать эти длинные волосы на собственный кулак. Он кивком товарищей отпускает и они остаются наедине. Он думал, что собеседник стушуется от подобного, но, к своему удивлению, взгляд уверенный встречает. – У меня есть некоторый опыт в этом, – он ближе подходит, так, что Гешу теперь в мельчайших подробностях может рассмотреть его чешуйки на щеке. – Чем же ты ещё меня удивишь, доктор Цзиянь?, – Линь с нажимом произносит последние слова, как бы обозначая его место, но в молчаливом разрешении оценивает чужой взгляд на будущее поле битвы. Гешу Линь наблюдает, как Цзиянь мягко улыбается товарищам, благодарно принимая из их рук бутылку с водой, забитые мышцы после тренировки разминает и что-то в ответ проговаривает. Его лицо раскраснелось от нагрузки. Генерал размышляет о том, как он мог упустить момент, когда позволил тому намертво вплестись не только в их военную жизнь, но и в собственные мысли, зачастую едва приличные. Он слишком часто стал мелькать рядом, слишком часто находился близко. Всё было слишком. Он хочет видеть его у себя. Стук в дверь заставляет генерала из мыслей собственных вынырнуть. Из под светлой чёлки наблюдает, как Цзиянь в кабинет его проходит, закрывая за собой дверь. Он выдернул его прямо из лазарета посреди рабочего дня, отчего тот выглядит таким недовольным, взлохмаченным и взгляды дерзкие кидает. Гешу Линю нравится. – Генерал, – кивком головы он главнокомандующего приветствует, а волосы тенью на лицо спадают. – разрешите поинтересоваться, в чем причина моего визита к вам? – Хочу, чтобы ты взглянул, – с полки позади себя стаскивает бумагу и кидает её на стол, сам со своего места поднимается, молча приглашая к обсуждению. На самом деле ему было плевать, что он сейчас ему предложит. Цзиянь в лице меняется, подходит ближе, склоняясь над рабочим столом генерала, и рассматривает представленную ему карту. Он упирается обеими руками в столешницу. Гешу не мешает, лишь обходит свой стол сбоку, наблюдая за ним, хищным взглядом выхватывая каждую эмоцию, каждую деталь его лица. Обводит взглядом бирюзовые локоны, как обычно собранные в высокий хвост. Мужчина думает, что никогда не видел его с распущенными волосами, и ему до чертиков хотелось узнать, какого это будет выглядеть; цепляется за высокий лоб, на котором залегла складка от раздумий, брови, сведенные к переносице - обдумывал сложившуюся ситуацию - и эти яркие, янтарные глаза с не человеческими, почти узкими, зрачками щëлками, заглядывая в которые Гешу Лин всегда чувствовал что то необъяснимое. Губы, плотно сжатые, выглядели такими мягкими и манящими. Посягал ли на них кто либо раньше? Вообще то, действующий генерал давно заметил за собой, что довольно часто акцентирует внимание на его губах. Ему было интересно, каковы они на вкус. Ему было интересно, на что способен был этот человек. Ему был интересен сам Цзиянь. И нельзя было сказать, что ему это не нравилось. Он обходит его со спины, провожая взглядом крепкие мышцы рук, плеч, а затем поднимает взор к его метке резонатора, частично скрытой волосами. Она вытянулась прямо вдоль позвоночника, частично заползала на шею, чёрной линией оттеняла широкую спину. Соблазнительно. Весь Цзиянь выглядел таким притягательным, но он словно бы не осознавал этого сам, хотя генерал лично был свидетелем случаев, когда кто то пытался поближе познакомиться с Цзиянем. Это вызывало странные вспышки негодования в нём. Гешу Линю хотелось одному владеть им. Ему хотелось ввиться в него так же сильно, как это сделал он, хотелось плотно осесть в его лёгких едкой горечью и с каждым вдохом проникать всё глубже, отдавая болью. Гешу Линь больше не может. Он ближе подходит, склоняясь над ним, расставляет шире руки в то же самое положение, зажимает Цзияня между собой и столом, и грудью прижимается к его спине. Чувствует, как каменеют в напряжении его мышцы, как он в изумлении поднимает голову и застывает. Мужчина тем временем ладонь чужую своей находит, сверху накрывает, пальцами врывается в чужой замок. – Что же ты придумаешь на этот раз, –он шепчет ему прямо в ухо, выдыхая горячий воздух, языком проходится по мочке уха, – мой гениальный стратег? Как здесь ты сможешь обыграть смерть? – в усмешке губы тянет, мажет ими по линии челюсти, одной рукой за горло хватает, сжимает и удовлетворенно ухмыляется, когда сильно учащенный пульс под пальцами чувствует. Носом зарывается в загривок и им же откидывает чужие волосы, открывая себе полноценный обзор на метку. О, это слабое место каждого её обладателя и Гешу Линь прекрасно знал это. Любуется, как её края волнами дергаются, то растягиваясь, то снова сужаясь и больше не хочет отказывать себе в удовольствии. Он широко лижет кожу прямо поверх метки резонатора, слыша, как громко и удивлённо Цзиянь под ним втягивает в себя воздух и дрожит, рвано дыша. Метка загорается золотом. Его всё ещё держат за горло и от всего происходящего он понимает, что реагирует не только на взаимодействие с меткой, но и на тело самого генерала. Он возбужден. Когда чужие зубы смыкаются на его загривке, он стонет, выгибаясь в пояснице; всё его тело пронзает волна удовольствия. – Надо же, какой чувственный, – хрипло смеётся старший, смещаясь с шеи на ключицы пальцами, подцепляет карабин на груди и растегивает его. Рука уверенным движением ползёт вниз, трогая грудь, спускаясь на торс, очерчивает все кубики пресса и, наконец, останавливается в области паха. Мужская ладонь ложится там, куда сейчас приливала вся кровь организма медика. Он потирает его, сквозь ткань ощущая чужое сильное напряжение, и внизу живота всё тянет от собственного. Цзиянь стоны сдерживать пытается, стесняясь того, какие звуки издаёт, но он совершенно не может это контролировать, поэтому не придумывает ничего лучше, чем откинуть голову на чужое плечо и закусить собственную ладонь. Он прямо сейчас находится буквально на столе генерала, ему не следовало бы издавать громких звуков. Через пару мгновений Линь издаёт низкий, гортанный звук на ухо и, хватая того за плечи, переворачивает к себе лицом, вновь зажимая к столу. Взгляд Цзияня помутневший, лицо красное от смущения, а губы приоткрыты. У Гешу Линя ситуации не лучше. Он смотрит на него потемневшим, Цзиянь бы даже сказал, голодным взглядом. Его руки вновь ложатся по бокам от него, придавливая своим весом, и у того нет другого выхода, кроме как опереться руками о столешницу. Он бездумно выцепляет взглядом шрам над его верхней губой. Как он будет ощущаться, если провести по нему языком? Удивляется, когда губы человека напротив сталкиваются с его, увлекая за собой туда, откуда больше не было пути назад. Оба это осознавали, оба пошли на это. Цзиянь отвечает неумело на чужие ласки, мычит в поцелуй, пальцами касается затылка, зарываясь в эти пепельные волосы, что серебром в лунном свете отдают. Он рассудок теряет окончательно, когда чужой язык в своём рту чувствует, а у Гешу Линя крышу сносит, когда рука мёртвой хваткой волосы держит. Он прижимается ближе, пахом о чужой пах настойчиво потирается. Ему мало, хочется ближе, развратнее, хочется овладеть им до конца, взять всё без остатка. И он берёт. Расстёгивает ширинку другого, параллельно стягивая с него мантию, ослабляет собственный ремень на брюках, запускает руки под край его майки, задирает её вверх, до самой груди. Рукой по прессу проводит, помогает форму свою снять с себя вместе с майкой, когда младший дрожащими руками тянется расстегнуть пуговицы. Жарко. Цзияню взор открывается на крепкое тело, покрытое старыми рубцами. Взгляд мгновенно зацепился за кубики подтянутого торса, за тонкую талию генерала, за мускулы, выглядевшими подобно натянутым струнам. Он останавливается, оглядывает белеющие линии старых шрамов на теле, подушечками пальцев проводит по разгоряченной бархатной коже, ощущая их выпуклость, сначала боязливо, не зная, можно ли. Гешу Линь позволяет, открывает себя для него, наслаждается его вниманием, пока сам губами целует пульсирующую вену на шее, вдыхает запах тела. Цзиянь пахнет травами, упорством и надеждой, в то время как генерал насквозь пропах безжалостными потерями, ответственностью и табаком. Взгляд ниже опускается, на торс заворожено смотрит, касается всей ладонью уродливого, ветвистого шрама, который страшным узором обрамляет почти весь его левый бок. Цзиянь, как медик и стратег, мог быть не согласен с его решениями, мог осуждать излишнюю жертвенность, но он не имел права ставить под сомнения то, что делал генерал для всех. Он отдал этой войне всё, что имел, и даже больше. Он поднимает взгляд, берет в правую ладонь его лицо, большим пальцем бережно, едва касаясь, обводит шрам над верхней губой, в глаза заглядывает и в этот раз самостоятельно целует его. Линь глаза не закрывает, выхватывает у времени это мгновение. Кто знает, сколько им осталось? Отстраняются друг от друга, лбами соприкасаются и в глаза друг другу смотрят, пока один колено между ног партнера не вклинивает, а второй сдавленно выдыхает. Линь уже был на пределе. Штаны приспускает сначала с партнёра, затем с себя, обхватывает ладонью стоящий, истекающий член своего любовника. По головке большим пальцем проводит, размазывает смазку, пару раз двигая рукой верх-вниз на пробу. Цзиянь глаза прикрывает от удовольствия,  сам на встречу идёт, толкается, опираясь на стол, дышит тяжело. Через пару минут рука покидает его и слышится протестующий стон. Он взгляд расфокусированным опускает, наблюдает, как генерал проделывает тоже самое со своим стояком. Стоном давится, когда головка встречается с другой, такой же влажной, как и его собственная, а рука обхватывает уже оба члена, достаточно широкая, чтобы вошли оба. Он двигается быстро, монотонный темп наращивает. В комнате раздаётся лишь пошлый мокрый звук, тяжёлое дыхание одного и сбивчатые стоны другого. Гешу за волосы хватается, стягивает тугую резинку с волос, и они красивым каскадом лазури спадают на плечи и спину, а короткие передние пряди, что обычно свисают на лицо, сейчас зачесаны назад, на лбу выступила испарина. Красный, как рак, Цзиянь плавится от ласк, от напористости старшего, от того, насколько близко и как откровенно он перед ним сейчас предстал, растекался по поверхности, чувствуя, как у генерала тормоза окончательно отказывают. Тот руку на край стола ставит, опору ищет, срываясь на быстрый темп. Губами приоткрытыми почти соприкасается, буквально слизывает стоны с губ напротив, смотрит так властно своими опасно потемневшими глазами в глаза напротив. Черт бы подрал этого Цзияня. Как же хорошо. Мужчина чувствует, что уже близок. он рычит партнёру на ухо, когда среди чужого скулежа слышит жалобное "генерал!.." Цзиянь заканчивает первым, пачкая собственный живот, чужой торс и руку. Такой Цзиянь - само искусство, полное воплощение разврата, последняя капля, толкающая на грех. И генерал грешит, с таким наслаждением смешивая своё удовольствие с удовольствием партнёра, марает их обоих окончательно и безвозвратно. Им требуется несколько минут, чтобы громкое дыхание, заполняемое комнату, стихло, а к владельцам начал возвращаться рассудок. Первым в себя приходит Линь. Он отстраняется, смотрит на последствия их деяния и улыбается. Наконец то. Берёт салфетки с полки, начиная вытирать их обоих. Документы и карты на его столе разбросанны, пару листков валяются на полу - видимо в процессе они их смахнули; одежда брошена на пол и лежит бесформенной кучей, но главная доминанта этой картины - приходящий в себя медик, который выглядит так, будто только что пробежал марафон, но по факту получил кое что гораздо приятнее. Его длинные волосы растрепались и Гешу Линь снова приближается к нему, запускает руки в них, пропускает между пальцами, как бы расчесывает их и в плечо ему утыкается. Чужие,слегка дрожащие, руки на своей талии чувствует. Пальцы поднимаются, пересчитывают его позвонки, табун мурашек по коже вызывают, останавливаются на спине и он грудью чужое тепло ощущает. - Вот, значит, чем ещё ты можешь меня удивить, - голос его чуть охрип, - Знал бы, что такой человек, как ты, способен так жалобно скулить от чужих пальцев на своём члене, давно бы провернул что то подобное с тобой. Он не видит, но он хочет видеть, поэтому тянет за волосы и взору предстаёт смущенное лицо парня, что взгляд прячет, стесняясь. И нельзя было сказать, что ему нравилось, но можно быть уверенным - именно таким Цзиянем хотелось дышать.