Те, кто остались

Дом дяди был небольшим, старым и чужим для Хëнджина. Его раздражало всё: убогая мебель, запах деревенской еды, вид бескрайних полей за окном. Здесь не было ни роскоши, ни комфорта, к которым он привык. К тому же, его дядя Чанбин — бывший полицейский, который отказался от богатства семьи и выбрал тихую, скромную жизнь, — вызывал у Хёнджина презрение. На обеде за столом сидела ещё одна женщина — соседка Моён, которая помогала ухаживать за дочерью Бина, девочкой-инвалидом. Хёнджину казалось, что всё это было фальшивым спектаклем. — Прислуга с нормальными людьми не должна сидеть за одним столом. — бросил Хёнджин, даже не удосужившись посмотреть на женщину. Тишина за столом стала острой, как нож. Дядя Бин медленно встал, взял тарелки племянника и поставил их у порога. Его глаза были спокойны, но в них плескалась угроза. — Ты, видимо, тоже недостоин есть с нормальными людьми. — сказал Чанбин и с силой усадил Хёнджина на коврик у двери. Хёнджин посмотрел на свои тарелки с презрением, но вдруг заметил, что у него нет ложки. Ему казалось, что всё происходящее — это насмешка над ним. — Что за унижения? — начал он возмущаться. — Я не собака, чтобы жрать с миски! Где моя ложка? Чанбин, сдерживая улыбку, спокойно ответил: — Иди, нормально попроси, если хочешь есть как человек! Хёнджин кипел от гнева, но не двигался с места. Он не собирался просить ни о чём, его гордость не позволяла. Напряжение за столом росло, и, наконец, дядя не выдержал: — Марш в комнату, — приказал он, голос его был резким, как удар кнута. — Сейчас же. — С удовольствием, — огрызнулся Хёнджин, вставая. — Лучше сидеть в этой коморке, чем смотреть на ваши рожи. — Хван Хёнджин! — прогремел дядя, его голос был полон ярости, но прежде чем он успел двинуться к племяннику, его дочь мягко положила руку на его руку. — Пап, дай ему время привыкнуть.— её голос был тихим, но уверенным. Чанбин сжал губы, бросив последний суровый взгляд на Хёнджина, который уже направлялся к двери.

***

Теплый летний вечер уже поглощала медленно надвигающаяся ночь, когда в доме Чанбина разгорелась очередная ссора между Хёнджином и дядей. Напряжение, которое давно витало в воздухе, наконец прорвалось наружу, как гнойный нарыв. — Ты снова опоздал на ужин, Хёнджин! Мы не будем подстраиваться под твой график! — сказал дядя с холодным раздражением, когда Хёнджин с вялой усмешкой появился на кухне. — Я не просил вас ждать, — огрызнулся Хёнджин, бесцеремонно садясь за стол. — Ты живёшь в этом доме, поэтому ты должен подчиняться его правилам. Пора бы это понять. — Слушай, хватит уже, — он вздохнул с презрением, ковыряя вилкой еду в своей тарелке. — Как будто я тут по своей воле. Меня силой сюда притащили. Кхун крепко сжал челюсти, подавляя гнев, который закипал с каждым словом племянника. — И ты продолжаешь вести себя как избалованное дерьмо, несмотря на то, что мы пытаемся тебе помочь! Хёнджин резко поднялся, бросив вилку на стол. — Помочь? Да ты издиваешься! Как будто мне нужна помощь от тебя и этой твоей прислуги. — он скривился, кивнув в сторону Моён, которая молча сидела на кухне. Чанбин встал, тяжело дыша от злости. Этот парень доводил его до предела. — Я тебе не позволю так разговаривать с женщинами в моём доме!— его голос был низким и угрожающим. — В твоём доме? — Хёнджин усмехнулся, бросив взгляд на стены, которые казались ему тюрьмой. — Да иди ты со своим домом! Лучше быть на улице, чем с вами! Эти слова были последней каплей. Чанбин резко подошел к нему и схватил за шиворот футболки, грубо вытолкав его из дома. — Хорошо. Тогда иди на улицу! — он захлопнул дверь перед его лицом, оставив Хёнджина стоять на крыльце. Хёнджин замер на мгновение, ошарашенный происходящим. На улице уже становилось холодно, на небе собирались тучи, предвещая дождь. Он ударил кулаком по двери, ожидая, что его впустят обратно. — Ты что, с ума сошёл придурок?! Открой, черт возьми! — кричал он, но никто не отвечал. Хёнджин почувствовал, как его гордость рухнула под тяжестью этого унижения. Как будто его выбросили, как ненужного щенка, которого никто не хочет. Он стоял во дворе, оглядываясь по сторонам. Тишина. Даже те, кого он ненавидел, исчезли, оставив его одного в этой пустоте. Ему казалось, что холод медленно проникает в его кости, и эта ночь обещала быть долгой. Когда начал моросить дождь, он осел на землю, прислонившись к холодной стене дома. Прошла уже половина ночи, и дождь усилился. Конец лета давала о себе знать. Хёнджин дрожал, его голова была тяжёлой и он не чувствовал ног. Мысли путались, и перед глазами расплывались образы. Он понимал, что должен был бы встать, стучать в дверь или хотя бы пойти куда-то под крышу, но его проклятая гордость не позволяла сделать этого. Ему было больно. Он чувствовал себя брошенным, словно потерянный зверёк, который не знает, куда идти, когда мир отвернулся от него. — Мам... — прошептал он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как у него срывается голос. — Забери меня отсюда... Пожалуйста... Но мамы не было рядом, как и в тот день, когда она ушла навсегда. Вместо тепла её объятий было только холодное одиночество.

***

Утро принесло с собой не только лёгкий ветер, но и жар. Хёнджин заболел. Его горло было пересохшим, а каждый вдох причинял боль. Моён заметила его первым, когда вышла из дома. Она ахнула, увидев его мокрым и дрожащим, лежащим у стены дома, и сразу позвала Чанбина. — Что с ним? — дядя нахмурился, подойдя ближе и присел рядом, коснувшись его лба. — Он простудился, — Моён взглянула на него с тревогой. — Нужно срочно уложить его в постель. Чанбин недовольно выдохнул, но затем взял племянника на руки, как ребёнка, и занёс его в дом. Это был один из тех редких моментов, когда даже его строгий взгляд смягчился. Моён начала обрабатывать лоб Хёнджина влажной тканью, шепча слова утешения. Девочка принесла одеяло и помогла Моён уложить его поудобнее. В своём болезненном бреду Хёнджин метался. Он звал мать, говорил, как ему холодно, что он не хочет оставаться в этом месте. — Пожалуйста... Я хочу домой... Мама... Забери меня... Мне здесь плохо... Слова резали воздух, и Моён, несмотря на все обиды, которые он ей нанес, не могла сдержать слез. Она тихо гладила его по голове, словно пытаясь успокоить маленького мальчика, а не взрослого мужчину. — Всё будет хорошо, мой мальчик. Мы здесь, — шептала она. Её забота и доброта, которые она всегда проявляла, наконец-то пробили стену, которую Хёнджин так долго возводил вокруг себя. Он тихо всхлипнул, чувствуя, как слёзы льются по щекам. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец прорвались наружу. Ему было стыдно за своё поведение, за всё, что он сказал и сделал этим людям. Его дрожь не утихала, но теперь это была не только простуда. Это была боль утраты, которую он носил в себе всё это время, и теперь, лёжа под тёплым одеялом, окружённый заботой тех, кого он так долго презирал, он чувствовал себя по-настоящему потерянным. Он плакал, не в силах остановиться, и в этот момент понял: несмотря на всё, что он говорил, он был в безопасности. Здесь, рядом с этими людьми, он был защищён. — Прости...— прошептал он, хотя не был уверен, слышит ли его кто-то. Моён тихо улыбнулась и продолжила заботливо укрывать его.

***

Несколько дней спустя Хёнджин сидел на краю крыльца, глядя в звëздное небо. В его голове крутились мысли, которые он пытался заглушить тишиной и прохладой вечера. Казалось, эта тишина была единственной, что способна сейчас удержать его от крушения. Его пальцы нервно сжимали край футболки, едва прикрывающие его плечи, как будто ткань могла защитить от того холода, что медленно, но верно, разрастался внутри. Тишину нарушил звук осторожно открывшейся двери. Кто-то вышел наружу, и он услышал тихие, едва уловимые шаги по деревянным доскам крыльца. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Это была Сухён. Её присутствие он чувствовал где-то глубоко, на грани осознания, как будто её тишина была куда более громкой, чем всё, что его окружало. Она накинула плед на его плечи, села рядом, уложив костыли на земле и не проронила ни слова. Минуты тянулись мучительно медленно, и с каждым мгновением между ними росло напряжение, словно сама тишина становилась тяжелее. Они оба понимали: скоро одному из них придется заговорить, но никто не хотел делать первый шаг. И всё же Сухён первой нарушила молчание. — Когда я была маленькой, — её голос прозвучал неожиданно тихо, почти неуверенно, словно она боялась, что эти слова могут ранить её так же, как ранили когда-то, — я очень любила кататься на велосипеде. Помню, как ветер обдувал лицо, а волосы развевались за спиной. Тогда мне казалось, что свобода — это просто разогнаться настолько, чтобы казалось, что ты летишь. Она сделала паузу, будто обдумывая, стоит ли продолжать. Хёнжин смотрел в землю, сжимая плед крепче, но не произнес ни слова. — Это было до аварии. — добавила она, её голос дрогнул. — Мы ехали на день рождения. Папин друг тогда праздновал годовщину с женой. Родители торопились. Папа сказал, что нам нельзя опаздывать, ведь он должен быть рядом с другом в этот важный вечер, а мама сказала, что испекла особенный торт, — она слабо улыбнулась, но улыбка исчезла так же быстро, как появилась. — А потом всё оборвалось. Она замолчала, и Хёнджин услышал, как её дыхание стало немного тяжелее. Но она продолжила, несмотря на боль, звучащую в каждом слове: — Машина выехала на встречную полосу... и в следующее мгновение — тьма. Я не помню, как это произошло, но когда очнулась... ноги... — Сухён задержала дыхание, словно слова не могли выйти из её груди. — Я не чувствовала их. Тогда я не поняла, что это конец. Что мои родители больше не обнимут меня, что не скажут, как сильно меня любят... А я останусь с этим на всю жизнь. Её голос стал хриплым, но она не плакала. Хёнджин, почувствовав, что каждое её слово пронзает его словно лезвие, не мог больше оставаться безучастным. Он повернул голову и впервые посмотрел на неё. В её глазах блестели слёзы, но она удерживала их, стиснув зубы. Она давно привыкла к этой боли, но это не делало её легче. — После аварии... меня удочерил Чанбин, — продолжила Сухён, пытаясь говорить ровно, но голос всё же дрожал. — Он стал моим папой. Я любила его как родного отца, хотя иногда мне казалось, что это предательство — любить кого-то после потери своих родителей. Но Чанбин был рядом. Он заботился обо мне, поддерживал, помогал пережить каждую боль, что физическую, что душевную. Хёнджин опустил взгляд, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Он знал, каково это — потерять тех, кто для тебя был всем. Сухён тоже окружала боль. Они оба тонули в ней. — А ты? — её голос прозвучал едва слышно, но Хёнджин понял вопрос, который она боялась задать прямо. — Что с тобой? Он долго молчал, собираясь с мыслями. Слова застревали где-то внутри, словно он не мог найти подходящих, чтобы описать то, что давно вытеснял. Но когда он начал говорить, всё сорвалось наружу. — Моя мама... она умерла, когда мне было шесть.— голос был глухим, он казался чужим. — Однажды утром её не стало. Просто так. Я помню, как отец вывел ее из дома на руках, а потом... всё закончилось. Сердечный приступ, сказали врачи. Он сглотнул, чувствуя, как внутри что-то надрывается. Слова выходили рывками, будто каждое из них приносило невыносимую боль. Хотя так оно и было. — Отец был на работе, когда это случилось, а я остался один. Сначала я не понимал, что произошло, но когда пришло осознание... это было как удар. Я помню тот день, помню, как стоял на пороге нашего дома, смотрел на вещи мамы и... и не мог поверить, что её больше нет. Хёнджин замолчал. Сухён не двигалась, боясь прервать его поток. Она видела, как его плечи чуть подрагивают, как его дыхание становится всё более рваным. — После её смерти... — его голос снова дрогнул, и он на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь удержать слёзы. — С отцом... — Хёнджин на мгновение запнулся, сжав кулаки, — После этого мы стали далеки друг от друга. Он не знал, как справляться с потерей, а я не знал, как жить с ним без неё. Он погрузился в работу, а я...я потерял себя. — Он рвано выдохнул — И, знаешь... я его ненавидел. Ненавидел за то, что он просто оставил меня. За то, что, когда мне был нужен кто-то, кто бы помог пережить всё это, его не было. Тишина повисла между ними, но она была совсем иной, чем в начале. Это была тишина, полная невысказанных слов, боли, которую они оба так долго скрывали. Хёнджин тяжело выдохнул, его руки сжались в кулаки. — Сейчас... — он снова заговорил, его голос был почти не слышен. — Сейчас я даже не знаю, что чувствую. Иногда мне кажется, что я уже давно не живу, а просто существую. Мне страшно. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуть его. И я боюсь, что потерял слишком много, чтобы вернуться самому. Боюсь, что потерял себя. Сухён внимательно смотрела на него, её сердце разрывалось от сочувствия. Она знала эту боль, знала, как тяжело носить её в себе. Также она знала и то, что Хёнджин не должен был оставаться с ней один. — Ты не один, — её голос был тихим, но твёрдым. В этих словах была искренность, которая ударила Хёнджина в самое сердце. — Я здесь. Мы вместе справимся. Эти слова разорвали последние барьеры. Хёнджин, не выдержав, закрыл лицо руками. Его плечи задрожали, и слёзы наконец прорвались. Он плакал, впервые позволив себе показать слабость. Сухён молча обняла его, прижав к себе.