Асимптота

      Я так и не стал ничего дописывать в беседу — новость не вызвала заметной обеспокоенности, разве что Сёма задал пару уточняющих вопросов, но они всё равно остались без ответа, потому что его сообщения быстро утонули под потоком сомнительных мемов и бестолкового флуда, в конце которого никто уже не помнил заданную тему. Неизбежность изменений была принята нами окончательно, а мной ещё и с радостью — я ведь больше не чувствовал себя одиноким.       Андрея было много — любопытный взгляд, попытки ещё не открывшего глаза щенка ткнуться в нужном направлении: «А что, горячей воды нет? Ааа, вот так кран повернуть, понял», «Тут поблизости можно дубликат ключа сделать?», «Дим, а где маленькие ложки лежат?» Прозрачно-ясные глаза, стремительные движения. Постепенно пристраивая свои вещи и поднимая с полок годичную пыль, он иногда натыкался на такие артефакты, о которых я уже и думать забыл. Комната будто вывернулась наружу, показывая то, что скопила в себе за эти годы, с готовностью демонстрируя всю себя новому жильцу, хвастаясь, красуясь. Так снова появились и жестяной портсигар, который Сёма привёз из Берлина, а в нём немецкие Чапман и горстка безнадёжно испачканных табачной крошкой разноцветных драже, и буддийские чётки, терпко пахнущие сандалом, и номерной автомобильный знак 525 (как у нашей комнаты), который в приступе хмельного безрассудства скрутил с какой-то Тойоты Вася, и катушка непроявленной Давидом фотоплёнки, которую мы потом смотрели в свете настольной лампы, и я угадывал отпечатанные в чернильных негативах обрывки прошлой зимы, находил себя и Давида с Сёмой в череде разных лиц — счастливых, смешливых, хмельных. Появились и тут же улетели в мусор постер с Уэйном Руни, снятый с дверцы шкафа сразу после выпуска Васи — и это был, пожалуй, единственный плюс его отъезда, потому что я болел за Ливерпуль, — стопки старых чеков, набор валентинок и открыток от бывшей девушки Сёмы, кипы шпаргалок и помятый пластиковый трафарет для надписи, которую Давид ещё на первом курсе нарисовал черным баллончиком прямо на обоях, у изголовья своей постели между ярусами.       «В 17 лет я огляделся по сторонам и подумал: а что я умею? Ничего я не умею. Буду журналистом» (с) Терри Пратчетт       Андрей долго смотрел на эту надпись, а потом произнёс:       — Жаль, что это сказал не историк.       — Станешь историком и скажешь лучше, — утешил я.       Я лежал на кровати, листал в телефоне новостную ленту и краем глаза поглядывал, как покачивается рука Андрея, свисающая сверху. Спустя пару секунд вслед за рукой опустилась и его голова — лицо вверх тормашками в косматом ореоле волос.       — А ты мечтал стать экономистом?       — Чего? — фыркнул я не то от глупости вопроса, не то от внешнего вида Андрея. —       Нет, конечно. Просто с точными науками дружил. Захотелось ещё и с деньгами подружиться.       — Умно. — И голова Андрея исчезла. Кровать мелко встряхнулась, позволяя ему улечься поудобнее. Я полюбопытствовал в ответ:       — А ты по баллам только на историю проходил?       — М-м. Нет.       — А почему захотел именно туда?       — Да я не хотел никуда. Я бегать хотел.       Голос, оторванный от самого Андрея и не украшенный рамкой его улыбки, будто сбросили сверху тяжёлым камнем, и я ничего не ответил. Но после паузы он продолжил сам, уже бодрее:       — Я с детства на Олимпиаду собирался. В Москву переезжал, чтобы тренироваться. Чтобы выступать. А потом травма. Лечили неправильно, много времени потеряли… В общем, нужно было сразу оперировать, но родители поздно решились. Потом надеялись, что после операции всё нормально будет, что восстановлюсь и побегу. И я не готовился никуда поступать, даже не думал об этом. Ну а когда стало понятно, что мой максимум — это региональные соревнования, то уже поздно было. Ну и вот, — неуклюже закончил он.       — Дерьмово, — только и сказал я. Мне было жаль.       Всю жизнь ограничиваемый стенами спортивных стадионов и разметками узких беговых дорожек, Андрей будто открывал для себя жизнь заново, и, после того, как меня хорошенько приложило по голове тишиной и пустотой, я с готовностью вовлекался в это изучение уже знакомого мне до потёртости мира. Большую часть дня мы проводили за пределами комнаты, слоняясь возле университетских корпусов (чаще всего это заканчивалось часовыми посиделками на газоне, возле главного здания) или бродя по окрестностям студгородка и прилегающего к нему жилого микрорайона — всё располагалось в одном месте, концентрировалось в одной точке на карте, на расстоянии десятков шагов друг от друга, образуя собой отдельную, неразрывно-цельную систему, которая откололась от города осколком, застрявшим посреди лесной глуши. И мы с Андреем день за днём кружили по студгородку, словно по орбите. Плотная зелень и нити тропинок между деревьев, череда общажных блоков — все как один серые, громоздкие, как брикеты хозяйственного мыла, — спортивный комплекс, маленький окраинный торговый центр и небольшая площадь перед ним, набитая киосками и палатками с овощами и фруктами, где мы покупали варёную кукурузу у весёлого старика с широкими, смятыми до пергаментной желтизны руками, которыми он жестом фокусника выуживал из огромной, дышащей паром даже на жаре, кастрюли маслянистые початки и щедро посыпал их солью. Андрей как-то сказал, что никогда такую кукурузу не пробовал, и вообще — ел только консервированную, и мне на один короткий, солоновато-обжигающий миг показалось, что я и сам впервые чувствую этот вкус, и он кажется мне самым лучшим из всего того, что я когда-либо ел.       И вот так, прежде чем заскочить в супермаркет за продуктами и средством для мытья посуды, заглянуть за тетрадями в книжный или свернуть вбок от торгового центра и уйти на залив, мы останавливались на той площади, возле маленького, облепленного побитой мозаикой фонтана и неторопливо грызли эту кукурузу. Вокруг — треск воды и музыки, бьют в глаза пёстрые растяжки реклам, натужно гудит насосом и повизгивает детским смехом надувной батут, остро бликуют попавшие в лучи солнца спицы велосипедных колёс; стук, шарканье, цокот десятков шагов. Теперь мы сидели почти плечом к плечу, не глядя друг на друга лениво перебрасывались беззлобными колкостями — такой неспешный пинг-понг, соревнование без победителя — и морщились от яркого солнца. Август катился к концу, цепляясь последними неделями за исчезающее тепло.       Но по вечерам становилось всё прохладнее, и в это время Андрей уходил на пробежки. Иногда он бегал подолгу, возвращаясь в промокшей насквозь футболке и с налипшими ко лбу и вискам волосами. Тогда он сидел на стуле у входа — заострившиеся скулы, длинное дыхание, мелкие, жадные глотки воды, заставляющие кадык пританцовывать вдоль шеи — и настраивался на поход в душ, перекидываясь со мной пустыми фразами. А иногда за время его пробежки я не успевал даже доиграть получасовой онлайн-матч. В этом случае он, поднявшись в комнату, не задерживался, только заглядывал за чистыми вещами и уходил, оставив после себя мутное, неспокойное чувство разочарования. И потом, как мне казалось, Андрей едва уловимо взгляду прихрамывал — а может, не решаясь спросить причину, я просто придумал для себя самую очевидную.       Но вне зависимости от того, как долго он бегал, после мы стабильно шли пить пиво или сангрию — обычно к берегу реки, но иногда возвращались из супермаркета обратно в общежитие, чтобы сидеть за столом у окна, заедая алкоголь чипсами или, если мне было не лень, то жареными пельменями. Особой разборчивостью в еде Андрей не отличался, и это было ему на руку — он совсем не умел готовить, даже омлет вызывал у него неуклюжий ступор, поэтому он питался тем, что было в моем скудном меню. Правда, я управлялся с готовкой ненамного лучше, дома за меня это всегда делала сестра, а в нашей комнате за приготовление еды отвечал Семён, и за время его отсутствия я здорово успел соскучиться по его коронным макаронам по-флотски с тушёнкой вместо фарша. Я попробовал повторить рецепт, и получилось и вполовину не так хорошо, но мы с Андреем всё равно прикончили по двойной порции, варварски соскребая вилками остатки прямо со сковородки, и сыто переговаривались.       — Очень вкусно, — дожёвывая, одобрил Андрей, явно преувеличив качество блюда.       — Ну да, бывало и хуже. — Я встал, чтобы обойти стол и сесть на свободный край подоконника. — У нас однажды сломалась плита, а денег на новую ни у кого нет — конец месяца, от стипендии ничего не осталось, ну и микроволновки у нас тогда не было. Лапша, если посчитать, тоже накладно выходит, это если её с колбасой и яйцом есть, плюс хлеб с майонезом, а если без, то смысла нет, потому что нихрена не наешься. Короче, уже прикидывали, где можно будет костры разводить. Полторы недели варили пельмени и сосиски в чайнике. Вот это была пытка.       — Беару Гриллсу бы у вас поучиться. — Андрей звякнул вилкой, отложив её, и откинулся на спинку стула, приподняв его на задние ножки. — А я всё не могу понять, почему чай на вкус как пельмени.       — Скоро у тебя всё будет на вкус как пельмени. — Я открыл окно нараспашку, и стекло в рассохшейся оконной раме тонко задребезжало. К вечеру воздух отчетливо и сыро насыщался приближающейся осенью, но её запах мгновенно сменился сигаретным дымом. Я, затянувшись, добавил: — Вообще, всегда есть те, кто поможет. Мы иногда туда ходили готовить, — кивнул на стену, за которой жили наши соседи по блоку, — в маленькую комнату, к лингвистам. Ну, и Варя с Аней нас подкармливали.       — Варя с Аней?       — Журналистки с третьего этажа. Они часто к нам в гости заглядывают, скоро познакомишься.       — Круто, — сказал Андрей, приглушив голос поднесённым к губам стаканом с сангрией и покачиваясь на стуле. — Надеюсь, они всё ещё занимаются продовольственной благотворительностью.       — Что-то не вижу, чтобы ты в ней нуждался, — кивнул я на пустую сковородку.       — Да ладно. Еды много не бывает.       Андрей отмахнулся и тут же паническим рывком ухватился за столешницу — вставший на дыбы стул покачнулся и едва не опрокинулся. Сангрия в стакане взбрыкнула, дёрнулась от края к краю и расплескалась Андрею на футболку. Несколько белых полос на принте с иллюстрацией обложки «Unknown Pleasures» Джой Дивижн стали пунктирно-красными.       — Осторожней, — хмыкнул я, чуть не подавившись сигаретным дымом в попытке не расхохотаться в голос, — алкоголь тоже не лишний.

***

      В общем, можно было сказать, что мы с Андреем неплохо поладили, и теперь ему оставалось всего ничего — найти подход к ещё четырём людям. Варвара была следующей в этой очереди. Со своей стороны она оправдала надежды Андрея на безвозмездные поставки продуктов с первой же встречи — на четвертый день после его заселения она пришла с пакетами замороженных наггетсов и сырных палочек. Я лежал на кровати и листал оставленного Васей Уэлша, но сразу же приподнялся, услышав знакомый стук — я уже давно выучил звук костяшек Вариных пальцев о дверь и безошибочно определял её среди других гостей. Но Андрей опередил меня, запустив Варю в комнату.       — Это мне с кухни подогнали, тут срок почти подошёл, поэтому нужно быстрее съесть, — с ходу, не поздоровавшись, пояснила она, сваливая еду на ближайшую к двери поверхность. Потом встряхнула кистями, сбросив с пальцев влагу от покрытых испариной конденсата пакетов, лёгким, танцевальным движением перебросила длинные волосы за спину и протянула вперёд руку: — Меня Варвара зовут.       Я наблюдал за тем, как Андрей поздоровался с ней, как они друг другу улыбнулись — сдержанная вежливость, бессловесное «очень приятно, да-да, взаимно». Я знал, что для Вари первокурсник — это клеймо, знал, как холодно и трезво она умеет мыслить, и даже почти слышал, как в ответ на «Слушай, ты, кажется, Андрею нравишься» громким шепотом от Ани она бы рассмеялась, мол, «Ну и что я буду с ним делать, он же маленький, а у меня выпуск в этом году». Но в самой глубине души, настолько далеко, что я никак не мог туда дотянуться и раздавить это ощущение, меня всё равно дёргало какое-то тяжёлое, вязкое беспокойство, подсказывающее мне, что Андрей может нравиться — вопреки.       — Волосы у тебя очень красивые, Андрей, — оценила Варя мимоходом, пройдясь взглядом по его вихрам. А потом добавила, кивнув на пакеты: — Убери в морозилку, пожалуйста, а то точно испортится.       Она здорово умела вот так невзначай сказать что-то точечное, неожиданно-приятное — сбросить и не заметить, будто выронить монетку из порванного кармана, и сбить с толку плохо знакомого с ней человека, который принимал эту мелочь за редкую монету и превращался в одержимого нумизмата. В своё время я тоже попался на таком коллекционировании, а когда разобрался в подлинной ценности, это было уже неважно, потому что я бы и без этих уловок её полюбил.       Реакцию Андрея я не увидел, потому что он сразу же отвернулся, занявшись загрузкой морозилки, гремел выдвижными ящиками и шуршал пакетами. Да и вообще, я смотрел на Варю. С неконтролируемым вниманием следил за тем, как она подходит ко мне, как опускается на противоположный краешек кровати и закидывает ногу на ногу — заострились оголённые колени, взмыла вверх стянутая ремешками сланца ступня, покачнулась. Варя оглядела меня и со смешком констатировала:       — Слушай, ну с твоим ростом нижний ярус — это издевательство.       Она была права — чтобы сесть, мне приходилось горбиться, наклонять голову и даже самому себе напоминать какое-то поломанное, угловатое существо.       — Согласен. Я даже знаю, как меня спасти, — я откинулся на подушку, захлопнув книгу, и отстранился от Вари автоматически, подчиняясь едва ли не инстинкту самосохранения. Но пошутил о противоположном: — Не зря же в вашей комнате кровать пустует.       В прошлом году Варя с Аней отвоевали своё спокойствие, уговорив комендантшу никого к ним не подселять. У них была тесная комнатка на троих человек с обычными односпальными кроватями, одна из которых была отставлена в дальний угол и служила одновременно и дополнительным шкафом, и диваном для гостей.       — Обойдёшься. — Варя насмешливо сверкнула на меня глазами, а потом её лицо стало серьёзным. — К нам тоже первокурсницу подселяют.       — Не так страшен чёрт… — пожал я плечами.       — Чёрт, может быть, и нет, — тот же блеск в её глазах, покосившихся на Андрея, — а вот ведьмы — очень даже.       — Раз речь о ведьмах, то это первокурсница должна вас бояться.       — Иди ты, — отмахнулась Варя, улыбнувшись. — Я вообще к тому, что нам перестановка нужна, столы передвинуть и холодильник, кровати по-человечески расставить. Я только сначала всё разберу, столько хлама там… В общем, надеюсь, к началу следующей недели успею. Поможете?       — Без проблем, — согласился я.       — Конечно, — в тон мне отозвался Андрей.       В начале следующей недели возвращались Давид с Семёном, да и Аня должна была уже прилететь, и я подумал о том, что общий труд вполне расположит к налаживанию связей. Мне хотелось, чтобы мы приняли Андрея.