Асимптота

      Налаживанию связей поспособствовало новоселье у Васи и следующее за ним похмельное утро: первые выходные сентября, лихая долгая ночь, никаких мыслей о недоделанной домашней работе — последний глоток свободы перед учебным годом. Но до него оставалось ещё полторы недели, а пока мы сидели в комнате Вари и Ани и ели закрутки, заготовленные бабушкой Сёмы, и ранетки с её же огорода. От сладости во рту уже першило, но я продолжал механически загребать малиновое варенье, сталкиваясь с Аней ложками.       — С такой фамилией ты, наверное, ещё и музыкой занимаешься? — спросила она у Андрея после того, как больно ударила меня ложкой по руке за то, что я не давал ей протиснуться в банку.       После долгой разлуки все торопились снова насытиться друг другом, разузнать новости, поделиться впечатлениями — Давид впервые побывал на родине своей матери, в Израиле, и прилетел оттуда с нездешним загаром и коротко остриженной щёткой курчавых волос, а Сёма привёз всем из Англии символические подарки (открытки с двухэтажными автобусами, миниатюры Биг-Бена, а мне — брелок с залитым в эпоксидную смолу клочком газона с Энфилда), но всеобщее внимание, переключаясь с одного на другое, с регулярностью приливов возвращалось к Андрею. Постоянно звучали вопросы, на которые я уже знал ответы, и он повторял их снова.       — Музыкой? Нет. Я хотел, но — нет. — Андрей, упёршись затылком в стену, полулежал-полусидел на пустой кровати, свалившись в провисшую почти до пола железную сетку, и его колени торчали едва ли не выше головы. Он ничего не ел, уверяя, что не хочет, но я знал, что он просто немного тушуется перед нашей по-чаячьи голодной, стихийной жадностью.       С перестановкой мы разделались быстро благодаря умелому, по-строительски снабжённому сотней ругательств руководству Сёмы — невысокий и жилистый, он был наполнен такой основательной и уверенной крепостью, что легко справился бы и в одиночку, и даже интеллигентно сидящие на носу очки ничуть не портили его образ заправского прораба. Мы несколько раз перетасовали мебель в разном порядке пока девочек не устроил один из вариантов, но, на мой взгляд, ничего толком и не изменилось — всё те же молочно-белые стены с разноцветными прорехами книжных полок, воздушно-жёлтый тюль вздувается над распахнутым окном, с портрета над рабочим местом Вари задумчиво и чутко смотрит Политковская, а на дверцах шкафа расклеены фотографии, на которых сплошь наши лица в разных комбинациях. Нежно, дурманно пахнет набором самых разных парфюмерных нот и объятиями Варвары — недорогими духами из стеклянных флакончиков размером с мизинец, чем-то чайным, вроде бергамота, и вишнёвым дымом.       — Жаль, тебе бы пошло петь, — предположила Варя и хрустнула отправленной в рот ранеткой. — Ну, или фортепиано. Красота.       Андрей сдержал улыбку в краешке рта:       — Если бы ты слышала, как я пою, ты бы так не говорила. Я только этим летом начал учиться на гитаре играть.       — О, гитара! — Лицо Ани прояснилось, глаза распахнулись шире, сверкнув васильковой синевой из-под тёмной чёлки. Наполнились надеждой найти применение своему звонкому, вышколенному долгими годами музыкальной школы голосу. — У тебя есть гитара? Ты привез с собой?       — Не. У меня собственной нет. Чтобы учиться я у друга брал.       — А Вася свою увёз? — Аня уже знала ответ, но всё равно с надеждой оглядела нас по очереди.       — Он бы скорее мать родную забыл, чем гитару.       Сёма собрался что-то добавить к моему ответу, но его перебил резко затараторивший затвор фотоаппарата. Из Тель-Авива Давид привёз новый объектив и не упускал момента его протестировать — сейчас ему, вероятно, понравилось то, под какими углами изогнулось тело Андрея, и как он, запустив руку в волосы, оттягивает их со лба, и как между его пальцами и прядями вспыхивают и путаются полуденные, яркие искорки солнечных лучей. Андрей теперь попадал в объектив чаще всех — от нас в качестве моделей Давид порядком устал и теперь радовался новой жертве, которая не отваживалась возражать или отказывать.       — Да блять, дай хоть поесть спокойно, — вздохнул Сёма, поправляя то и дело съезжающие с носа очки. За эти годы он так и не проникся искусством фотографии и как никто другой понимал, насколько Андрею сложно противостоять таким внезапным «расстрелам».       — Андрей не ест, — резонно возразил Давид.       Сёма пошуршал пакетом и запустил в Андрея ранеткой так, будто бросил спасательный круг.       — Не благодари.       Сам Давид всегда предпочитал оставаться за кадром, хотя его лицо — воплощение экранной, сложноустроенной красоты, печальной и бессловесной привлекательности юного Бастера Китона — больше всех нас вместе взятых заслуживало остаться запечатлённым на плёнке. Высокая, с изломом, линия носа, надрывный взгляд из-под тяжелых век, усталый изгиб рта, а в дополнение к этому — резкие линии плеч и коленей и длинная шея, которую он вместе с отметинами от Аниных поцелуев прятал в высокие горла водолазок сразу, как только столбик термометра падал ниже пятнадцати градусов. Но сейчас было жарко, на Давиде болталась футболка и — ни одного засоса. По этому факту можно было безошибочно определить, что они снова находились с Аней в той фазе отношений, в которой оба старательно делали вид, что они приятели и ничего больше.       — Ну, ладно, — сказала Аня, которой соблюдать правила игры и долго держать лицо удавалось гораздо хуже, — нам тут ещё прибраться нужно. Спасибо, что помогли… Мы нехотя откликнулись на этот намёк и, оставив всё недоеденное — Сёма только сгрёб в горсть несколько ранеток, — потащились к себе на пятый этаж.       С появлением Семёна и Давида пространство комнаты будто распахнулось, раздалось и переполнилось до краёв — пополнившаяся шеренга кроссовок в блоке у входа в комнату, вернувшаяся на свои места одежда в шкафах, на столах банки с недопитым Сёмой Ред Буллом, тянется из динамиков Давидова ноутбука тоскливый голос Тома Йорка, в углу навалены сумки и привезённое в них из дома барахло — мать Сёмы отправила вместе с ним тяжёлые, плотные шторы, потому что (ласковым, настоятельным голосом заботливого родителя:) «полноценным сон может быть только в полной темноте», — и Андрей всё пытался определить в этой новой реальности существование каких-либо рамок. Он не знал, что ему необязательно было дожидаться возвращения остальных, чтобы попытаться осторожно прощупать границы — всё равно их не существовало. И когда он интересовался: «А продукты в холодильнике как-то делятся?», то Давид смешливо говорил: «Нет. Бери что хочешь», а Сёма в ответ на: «А эта полка в шкафу чья?», растерянно потирая пятернёй затылок, тянул: «Э-э… Да там всё общее» — он любил приговаривать, что у нас в комнате «коммунизм», хотя при встрече с шестиметровым бронзовым Ильичом в центре города очень уж многозначительно фыркал.       Сёма как раз подтверждал свою не выходящую за рамки комнаты коммунистическую позицию, сидя в моей одежде, в застиранно-синей помятой толстовке с логотипом экономического факультета — она была ему длинновата, засученные рукава то и дело скатывались к пальцам, зато в плечах — в самый раз, — жевал привезённую Давидом халву и обновлял страницу сайта, на котором должны были выложить учебное расписание.       — Вот сука, — хлопнул он рукой по столу, — нам в субботу две пары поставили, с одиннадцати. Лучшего-то времени для восточной философии не подобрать.       — Скажи спасибо, что не по восточному часовому поясу, — хмыкнул Давид, не отвлекаясь от развёрнутой перед ним страницы Ворда, которая в полумраке нижнего яруса кровати высвечивала лицо инопланетным светом. Его пальцы беглым, приятным стрекотанием непрерывно касались клавиатуры.       Сёма не ответил. Покликал мышкой и поздравляющим тоном сообщил:       — Андрюх, а у тебя на выходных выходные.       Не прицеливаясь, Андрей закинул последний пёстрый, разнородный комок одежды из своей сумки куда-то в середину шкафа, хлопнул дверцей и подошел к Сёме. Согнулся над его плечом и хмуро вгляделся в столбики расписания; Сёма услужливо покрутил колёсиком мыши, заставив таблицу забегать по экрану. Спустя минуту Андрей констатировал:       — Понятно, что ничего не понятно.       Это Сёму обрадовало. Он принялся деловито и быстро объяснять про то, как расписание делится на чётную и нечётную недели, про отличия практики от лекций, про длительность перерывов между парами и показывал, где написаны номера аудиторий.       Наконец-то Сёма мог противопоставить вечно довлеющей журналистской коалиции своего союзника по учёбе, и он, с присущим ему обстоятельным энтузиазмом, с самого первого дня знакомства принялся погружать Андрея в жизнь исторического факультета: рассказывал про преподавателей («у Романовой лекции лучше не пропускать, потом отрабатывать будешь дольше, чем универ оканчивать» или «Давыденко вообще мировой мужик!») и дисциплины, про знакомых с разных курсов, травил местные байки и, пожалуй, чересчур красочно расписывал месяцы полевой практики — археологические раскопки и этнографические экспедиции, исследование древних сибирских пещер, изучение старых могильников, которые, как мне было известно из более детальных рассказов, на деле являлись всего лишь многочасовой изнурительной работой лопатой и киркой с перерывами на попойки у костра и сон в палатках. Но — Андрей воодушевлялся, слушал внимательно, губкой впитывал информацию и с готовностью оглядывал раскрывающиеся перспективы — о таком он, привыкнув распределять жизнь от одного стартового выстрела до другого, никогда и не думал, а потому быстро увлёкся Сёмой и этой заинтересованностью так же быстро расположил его к себе в ответ. Понемногу мне начало казаться, что забота о первокурснике окончательно переходит в его надёжные руки.       Вот и первого сентября, когда мы вшестером выдвинулись от общежития до здания университета, Сёма вызвался довести Андрея по длинным, запутанным коридорам до аудитории, в которой проводили собрание для поступивших, и они откололись от нас, оставив меня и журналистов докуривать первую утреннюю сигарету.       — Завидую ему, — сказала Аня, выпуская в удаляющиеся спины тонкую струйку дыма. — Сейчас бы снова на первый курс, а не вот это всё.       — Ой, нет. Я бы не пережила еще один семестр логики. — При воспоминании о единственном предмете, который ей пришлось пересдавать, да ещё и два раза, Варя поморщилась — линия губ вскинулась капризной волной, по носу словно рябь пробежала, и от этого её лицо на короткое мгновение, стало трогательнее, необъяснимо привлекательнее. Давид, и не взглянув на Варю, фыркнул:       — Это логика бы тебя не пережила.       — Точно. Причем любая, — подчеркнула Аня, и мне показалось, что она почти подмигнула мне.       Мысленно с ней согласившись, я, пройдя несколько шагов спиной вперёд, махнул на прощание рукой, прежде чем развернуться, уйти в противоположную сторону — большая часть пар у экономистов проходила в соседнем корпусе — и нырнуть в новый учебный год, переступить ещё один маленький, но безвозвратный порожек.       Расписание четвёртого курса окончательно раскидало нас по разным зданиям и их крыльям, не дав путям от одной аудитории к другой пересечься, и если раньше во время перерывов мы виделись нечасто, то в этом году вовсе потеряли такую возможность, за всю первую неделю не встретившись друг с другом в стенах университета ни разу. Впрочем, нас это заботило мало — мне с лихвой хватало одногруппников (в какой-то момент я даже признался себе в том, что скучал по ним), журналисты держались друг друга, а Сёма держался всех, кто рад был попасться под его радушную руку. Андрей же быстро влился в свой новый первокурснический и спортивный коллектив, и мне представлялось, что рано или поздно он так и отстранится от нас, потеряется в своих буднях, уйдя в собственное русло, как уходит вода вытекающей из озера реки. Но я быстро убедился в обратном.       Чем меньше мы виделись, тем старательнее Андрей не упускал возможности поговорить со мной. Сопровождал в походах до магазина, подскакивая с места и откладывая в сторону тетради: «Подожди меня, я с тобой. Не-не, мне не нужно ничего брать, я хочу сам дойти», перед сном опускал с верхнего яруса руку и совал в лицо экран телефона с каким-нибудь мемом, видео или понравившимся треком, вылавливал меня во время отдыха или в минуты безделья с предложением сыграть в карты, что на самом деле подразумевало под собой демонстрацию нехитрых фокусов, разученных мной для младших сестёр и брата, которые я, после пары партий в дурака, показывал до тех пор, пока Андрей не догадается, в чём подвох. Если ему нужно было что-то узнать, выяснить или уточнить, то первым номером в списке его справочных контактов значился я, следом шли Сёма и Давид и уже потом кто-то из новых знакомых. Возвращаясь в комнату — теперь только под вечер, едва сумев поделить день на пары, общение с одногруппниками и тренировки, — он продолжал искать место где-то подле меня, держаться взглядом, как за опору, но делал он это, скорее, интуитивно, по привычке — так происходит с гусятами, неотрывно следующими за любым объектом, который они увидели в первые минуты своего появления на свет, будь это мама-утка, человек или механическая игрушка. И кто знает, как всё сложилось, если бы в день его появления перед распахнувшейся дверью стоял и готовил яичницу не я, а Сёма или Давид, потому что и в их компании он быстро стал ощущать себя комфортно. И даже придя немного выдохшимся и притихшим от количества обрушившихся на него впечатлений, он всё равно подолгу сидел с нами, свесив ноги со своей кровати и прихлёбывая Хайнекен, а перед сном, сонно проталкивая голос от кровати к кровати через сгущенную новыми шторами темноту, отвечал на вопросы Сёмы или лениво препирался со мной.       — Успеть бы искупаться, пока совсем не похолодало. — Тусклый свет от экрана телефона над кроватью потух, и Андрей заворочался, заглушив скрежетом звеньев неумолкающую клавиатуру Давида. — Я в этом году ещё ни разу не плавал.       — Можешь не торопиться. В бассейне круглый год тепло, — я зевнул, вытянутый из полудрёмы его голосом.       — Я имею в виду — на заливе.       — На залив ты уже опоздал.       — Нихрена. Ещё можно купаться.       — Вода холодная.       — Да у нас такая вода считается кипятком.       «У нас» означало ледяное озеро, на берегу которого Андрей вырос. Я верил в его закалку, но всякий раз меня по привычке подмывало на споры — всё равно что вести из детсада младшего брата и всерьёз рассуждать с ним, кто сильнее — Годзилла или Кинг-Конг. Но из-за навалившегося на меня сна продолжать было лень, я с трудом проглотил пару шуток об обморожении и утопленниках и отмахнулся:       — Ну рискни.       — Ну рискну. На выходных пойду.       — Кстати, о выходных, — вклинился Давид. Лежа лицом к стене, я не видел его, но слышал, как захлопнулась крышка ноутбука, как сам ноутбук стукнул о стол, а сверху по крышке металлически звякнули наручные часы. — Мы к Васе-то едем?       Вопрос звучал глупо — встреча с Васей была безотлагательна. Я пробубнил в подушку:       — Само собой, едем.       Вдруг, коротко, будто подтвердив своё согласие, всхрапнул уже спящий Сёма, и мы синхронно, сдавленно заржали, стараясь не разбудить его.       — Андрей, а ты? С нами? — отсмеявшись, спросил Давид.       — Он топиться пойдёт, не слышал, что ли.       — Завали, а, — дружелюбно огрызнулся Андрей, а потом добавил: — Не, у меня не получится. С одногруппниками договорились в баре посидеть.       — Бар — ну нихрена себе. Хорошо живете, — протянул Давид, — нам на первом курсе только на столовку денег хватало.

***

      Нельзя сказать, что сейчас денег стало намного больше, но такси — от нашей окраины города до другого его конца, к новостройкам, где обживался Вася — мы уже могли себе позволить. Не боясь опоздать на общественный транспорт и потерять кучу времени на перебежки от автобусов к метро, мы вышли из общежития за полчаса до комендантского часа. Первыми уехали Варвара с Аней, пожелавшие прихватить с собой ещё и Сёму, а мы с Давидом пошли до супермаркета, чтобы купить алкоголь и «что-нибудь из еды, ну, сами выберете, и не забудь взять что-то без мяса — Лиза приедет!»       Я лавировал между стеллажами в супермаркете — резкий люминесцентный свет, аляповатые упаковки, попсовый весёленький бит с перебивками на рекламу — и скидывал в тележку то, что попадалось под руку: хлеб и нарезки колбасы с сыром на бутерброды, похрустывающие, пузатые от воздуха пачки снеков, коробки замороженной пиццы, одна из которых вегетарианская, лотки с острой лапшой на похмельный завтрак. Давид катил тележку следом, шелестел полами длинного плаща и изредка подбрасывал что-то от себя — то разглядит на полках сыр-косичку, то зацепит упаковку любимых Аниных конфет. Мы уже вышли на финишную прямую, к отделу со спиртным, когда у меня в кармане завибрировал мобильный. Я ткнул кнопку приёма звонка под высветившимся именем «Андрей М» и зажал телефон между плечом и ухом.       — Да? — Я подхватил со стеллажа коньяк и опустил возле коробок с пиццей.       — Дима, — торжественно начал Андрей, — я дебил. Я ключ от комнаты потерял.       — Поздравляю, — в тон ему ответил я, повторяя манипуляцию с бутылками, но уже рома. — Адрес вокзала подсказать?       Напротив меня — нетерпеливо-вопросительный взгляд Давида. В динамике — тяжёлый вздох, отдалённый шум голосов нетрезвых одногруппников Андрея. Затем:       — Вы уже уехали?       — Нет. Мы в нашем торговом центре, в магазине.       — Сейчас добегу. Дашь свой ключ?       Я поймал Давида за локоть и глянул на его запястье — часы показывали без пяти одиннадцать, до начала комендантского часа и закрытия общежития оставалось всего ничего.       — Ты не успеешь обратно. Поедем к Васе, — решил я и, пересчитав среднее количество алкоголя на человека, взял ещё водки.       Андрей уже ждал нас у входа, когда мы, отстояв очередь к кассе, вывалились на улицу — ручки пакетов впиваются в пальцы, бутылки внутри празднично позвякивают. Выражение лица у него было скорее оживлённое, чем виноватое, но он всё равно несколько раз извинился и переспросил, точно ли хозяин квартиры не против. Уточнять мнение Васи о внезапном госте никто не собирался и без того понимая, что он, конечно, возражать не станет, а наоборот — порадуется, с журналистским охотством заинтересовавшись в новеньком, который пришёл в комнату на его место. Но пока я был занят заказом такси, Давид взял на себя мою обязанность поддевать Андрея:       — Может, и против. Переночуешь на коврике у двери, если что.       Машина подъехала за считаные минуты — мы едва успели докурить и вот уже трясёмся в салоне старенького, изрядно потрепанного сибирским бездорожьем и пропахшего удушливой дешёвой «ёлочкой» Форд Фокуса. Открываем окна и шуршим упаковками батончиков Кит-Кат, включаем музыку (я наугад выбрал что-то из Эминема), болтаем с таксистом: «Да, студенты, к другу едем. Не-ет, не местные. Да ладно, правда? А что за бизнес?» Высадив нас у нужного дома, Форд на прощание поморгал нам дальним светом фар, и мы забежали в подъезд новостройки (глухая глыба с тёмными окнами, большинство квартир ещё пустует), а оттуда — в лифт на двенадцатый этаж, и не успел я выйти на лестничную площадку, как Давид уже со всей силы жал кнопку звонка.       Дверь нам открыла Элла, девушка Васи. За её спиной тут же вырос и сам Вася — широкий, крепкий, кончики волос до белизны обожжены солнцем, рукава футболки впиваются в крупные, ещё больше округлившиеся бицепсы, а улыбка на пол-лица кажется слегка хищноватой и пронзительной, даже злой — всё из-за клыков, в неправильном прикусе наползших на резцы, заострившихся своей выразительностью и броскостью среди прямолинейных, ровных черт лица. Вася пробился ко мне быстро, вбил в объятие хлопком по плечам: «Ну чё? Ну как ты?», что я растолковал как признание в скучании и в ответ подобным образом зашифровал своё. Вместе со всеми из комнаты показался Васин коллега Костя со своей девушкой (я всё никак не мог запомнить её имя и про себя называл Таней или Катей), выглянула Лиза, лучшая подруга Эллы, учащаяся вместе с ней в художественном училище, выкатились навстречу и Сёма с девочками, с которыми мы и расстаться не успели, но поздороваться были обязаны. Все тесно и шумно набились в узкую прихожую, загалдели на один лад, всюду — руки, затягивающие в близкое приветствие, похлопывающие по спине, проходящиеся по макушкам, разбирающие куртки и пакеты.       Постепенно поток схлынул через дверной проём, унося голоса дальше, вглубь квартиры, и Андрея вместе с ними — я только и слышал, как он представляется: «Андрей, очень приятно. Андрей», — а мы с Эллой замешкались, пробившись наконец друг к другу.       — Сто лет, сто зим. Рада тебя видеть, — сердечно сказала она, звякнув браслетами и цепочками на обхвативших меня руках. Объятия у неё были покачивающие, баюкающие.       — И я тебя, очень, — наклонившись, я улыбнулся ей в плечо.       Она всем представлялась как Элла, но однажды я случайно увидел её паспорт, где в графе «имя» было написано «Элене». «Грузинский вариант Елены, — пояснила она и добавила: — Если я буду представляться полным именем, то все начнут называть меня Леной. А я меньше всего похожа на Лену». И она была права. От матери-грузинки ей достались тяжёлые и текучие, чёрные, как нефть кудри, крупный нос и тёмные глаза, и такое знойное и глубоко восточное, почти трагичное таинство в их взоре, с каким на тебя смотрят женщины, написанные Фредериком Бриджменом — на уроках литературы каким-то таким образом я представлял себе лермонтовскую Бэлу. Её трудно было назвать красивой в привычном понимании этого слова, но при одном взгляде становилось понятно, почему даже такой человек, как Вася млеет перед ней, становясь покладистым и ручным, добровольно теряя все свои силы. Они познакомились два года назад, случайно — Вася откликнулся на просьбу друга помочь с репортажем о художественной выставке, согласился просто потаскать технику взамен приболевшего коллеги, там и пересёкся с Эллой взглядами. Я не мог представить себе более контрастную пару, и этим они идеально подходили друг другу — притяжение противоположностей, пресловутый инь-ян.       — Пойдём, посмотришь, как мы тут, — улыбнулась она, и я последовал за ней из коридора в комнату.       Квартира — бездверная трёшка с кухней-студией, голые стены и потолок с линиями проводов, бетонный пол, прикрытый парой слоёв советских, узорно-красных ковров. Из мебели только покрытые цементной пылью кухонные тумбы и стол, за которым ни одного стула. Ремонт здесь даже не начинали.       — Уютно у вас, — произнёс Давид тоном, в котором одновременно угадывался и сарказм, и восхищение. И я отлично его понимал — была какая-то особенная романтика в этом обнажённо-строительном дикарстве.       Мы и сидели как дикари — на ковре, опираясь друг на друга, пачкая пальцы в соусе от разогретой пиццы и крошках сухариков, и пили коньяк — а потом ром, а потом водку — из купленных Эллой с Васей во время отпуска в Турции маленьких затейливых рюмок, напоминающих мне гранёные капельки-плафоны из старой люстры в бабушкиной квартире. Голоса наперебой и смех, на фоне завывает Джефферсон Эйрплан, пахнет масляными красками и холщовой тканью из комнаты, служащей для Эллы художественной мастерской. В груди раскалялось и плавилось чувство бескрайнего, такого правильного и отчётливого счастья, а голова плыла от водки и смеха, и казалось, что шершавый, грубый ворс подо мной вот-вот колыхнётся, оторвется от пола и мы все взмоем вверх, как на ковре-самолёте — куда-то прямиком в безоблачность и близкий, вечный рассвет.       Позже в общий шум вмешался звон гитары — Вася учил Андрея зажимать баррэ. Почти всю ночь Вася просидел со мной, разговаривая без остановки, взапой, неотрывно, но постепенно, отдав свою гитару в чужое пользование, сместился чуть ближе к Андрею, и вот — они уже сидят вдвоём, опустив головы к инструменту, увлечённые музыкой, и выглядят так, будто знают друг друга как минимум пару лет, сойдясь ещё и на теме лёгкой атлетики — Вася, который работал в спортивном издании, пьяно пообещал Андрею написать о нём статью.       — Только познакомились, а уже статью, — с наигранной обидчивостью протянул Сёма. Давид ехидно посмотрел на него:       — А чего, про тебя что ли писать?       — Чемпион по литрболу, — хихикнула Варвара. Она сидела по-турецки напротив меня и перебирала пальцами пушистые верёвочки дредов лежащей на её ноге Лизы, которой я в эту минуту откровенно завидовал — вот бы пальцы Вари в моих волосах, вот бы смешок Вари над моим ухом, вот бы моя голова на бедре Вари, и мне смотреть в сгиб её оголённого из-под подола платья колена, а развернуться лицом в другую сторону и — (вообще-то, я запрещал себе об этом думать вот так, при всех, но был слишком пьян).       — Да какой он чемпион. Он выпить, не закусив, не сможет.       — Смогу.       — И не запивая.       — Легко.       Несмотря на уверенную, мускулистую непробиваемость, отношения с крепким алкоголем у Сёмы были натянутыми и водку он обычно разводил с колой. Но сейчас он отставил недопитый стакан, зачем-то снял очки и налил себе полную рюмку, из-за прозрачности водки кажущейся пустой. Поднял её над головой, обратился к Андрею:       — За тебя, Андрюха, — и, задержав дыхание и закрыв глаза, опрокинул в себя содержимое.       Его лицо, сохраняющее видимое спокойствие, дернулось изнутри, пропуская по мышцам спазм. Он качнулся и подался вбок, обхватил Андрея рукой, зажав его шею в локтевом сгибе, и, уткнувшись носом в его волосы, шумно вдохнул.       — Не-не-не, не считается, договаривались же, что без закуски, — запротестовал Вася, пытаясь шаткой от алкоголя, но непоколебимо сильной рукой поймать Сёму и заставить повторить трюк. Сам он пил водку играючи, со вкусом, после каждой рюмки с чувством отфыркиваясь, как собака, выскочившая на берег после долгого заплыва.       — Да ладно, как тут удержаться, — разулыбалась Лиза.       Потом и остальные пили за Андрея. Просили сыграть на гитаре и пели под его аккомпанемент Сплин (на строчке про девочку с глазами из самого синего льда Давид коснулся руки Ани, что, видимо, означало перемирие, и остаток ночи они сидели склонившись друг к другу, как парочка изящных, чёрных лебедей), расспрашивали о всякой ерунде, фотографировались, пили на брудершафт — звонкий поцелуй в щёку от девчонок, хлопок по плечу от парней. Андрей принимал внимание растерянно, как незаслуженный подарок, и раскаянно улыбался, будто случайно взял то, что ему не предназначалось — он ведь не выиграл соревнование, не получил медаль, не пробежал быстрее всех, а его обнимают, оглаживают взглядами, Костя дарит какую-то книжку из своего рюкзака, Лиза, обхватив тонкими паучьими пальцами запястье и прильнув к плечу, гадает на ладони, а Элла повязывает на руку красную нить, в пару к аккуратному, из чёрных бусин браслету — на удачу.       Растревоженный этим вниманием и хмельной от выпитого, он ещё долго не мог уснуть. Мы лежали вдвоём на ковре, подложив под головы свёрнутые рулоном куртки и накрытые залежалыми пледами, которые Элла раскопала в одной из неразобранных коробок с вещами. Остальные устроились в другой комнате, сложившись на брошенных на пол матрасах как геометрические формы в тетрисе — Костя и Давид по краям, а между ними Катя (или Таня), Лиза, Варвара и Аня; для дополнительных фигур поля не хватило. Вася с Эллой на правах хозяев спали в дальней комнате, единственной, где был линолеум и хоть какая-то мебель, а в дверном проёме болталась штора. Сёма шумно сопел из ванной комнаты, в какой-то момент отключившись прямо на поддоне душевой кабины и не шелохнувшись, когда Варя подложила ему под голову единственную найденную подушку.       Сначала мы с Андреем прислушивались к тихим переговорам и сдавленным смешкам из соседних комнат и, не удержавшись, громко загоготали вместе со всеми, когда Лиза тонко и жалобно вскрикнула: «Да хорош уже сосаться!» Но постепенно все умолкли, и мы тоже застыли, скованные тишиной. Внутри моей неподвижной головы всё крутилось, ворочалось и неумолимо катилось в забытьё, но, едва приблизившись к границе сна, вскидывалось наружу. Меня будто болтало внутри течения, я безостановочно нырял и всплывал, и эти горки начинали меня укачивать, пока я не ухватился за негромкий, вполголоса оклик.       — Слушай.       — М?       — А у тебя откуда этот шрам? — Я почувствовал, как взгляд Андрея уткнулся мне в висок.       — Лоботомию сделали, — вздохнул я с отчётливой «спи, давай» интонацией.       — По тебе заметно.       Я только кашлянул, довольный его ответом. Он ещё какое-то время молчал, но любопытство быстро взяло верх:       — Не, ну серьёзно.       — Стреляли в меня. Пуля вот так прошла и… Ай. — Локоть Андрея больно угодил под рёбра и меня замутило.       — Иди ты.       — Ладно, ладно. Это я с Сёмой подрался.       — Серьёзно?       — Нет. — И, чуть отодвинувшись, чтобы не получить в бок ещё раз, сказал: — Сёма нажрался, толкнул меня, я упал и ударился об стол.       — Допустим, верю, — удовлетворённо хмыкнул Андрей, видимо, представив себе эту картину. — А на щеке? Ну, ямочка. Тоже шрам?       Я повернул голову вбок и удивленно посмотрел на него. Близость к полнолунию и широкие, почти в пол окна превращали комнату в мутно-серебристое, подводное пространство ночного бассейна. В ушах гудит, как под толщей воды, лицо Андрея — бледное, призрачное, — расплывается перед глазами.       — С чего ты взял?       — Не знаю, — задумался он. — Просто странно, что только на одной щеке. У Лизы, вон, шрамы на щеках от пирсинга — тоже как ямочки.       — Ты подумал, что я себе щеку прокалывал? — снова удивился я. Ничего более странного со мной ещё не связывали, я даже отдалённо не напоминал человека, пожелавшего бы сделать пирсинг.       — Да нет, понятно, что у неё по-другому совсем. Но, может…       — Просто родился такой. — Я отвернулся, уставившись в потолок. Водянистый свет, замкнутый в длинные квадраты, слегка покачивался.       — Это хорошо.       Что именно хорошо, я не понял, но уточнять не стал. Впервые задумался о том, что действительно странно, почему ямочка только одна — например, у моих сестёр и брата были обычные, симметричные, — и замечал ли кто-нибудь ещё, потому что Андрей был единственным, кто заговорил об этом. Я почти физически ощущал, как у него назревает ещё какой-то вопрос, и, вдруг осознав, что не готов отвечать на что бы то ни было, спросил сам:       — А ты брекеты, наверное, носил?       — Не, просто родился такой,— тихо усмехнулся он. По его тону стало понятно, что его часто об этом спрашивают. — Вот мне ещё брекетов не хватало.       — Почему?       — Ну-у… меня в школе дразнили и всё такое. И из-за зубов тоже.       — Да ладно? — я снова посмотрел на него.       Андрей не обладал той классической, признаваемой всеми привлекательностью, которая была у Давида, и проще было назвать его обаятельным, чем красивым. Или даже немного необычным — черты лица стремительно переходят от резких глубоких линий к плавной плоскости, и, если лицо вдруг замирает, то кажется усталой, сдержанной маской, прилипшей к великоватым для неё костям. Но замирало оно редко, приводимое в движение механизмами пластичной, яркой мимики, в мгновение подсвечивалось и гасло, непрерывно перетекало из одного состояния в другое. Искрило проходящим где-то под тонко натянутой кожей электричеством.       Да, детям наверняка сложно разглядеть что-то подобное.       — Но зубы-то почему, — рассеянно произнёс я.       Андрей жестом показал «сейчас, погоди» и вытащил телефон. Что-то открыл, полистал, похмурился, а потом вытянул экран над моим лицом. Я сощурился от внезапного света — сквозь яркую вспышку, в круговерти пестрящих красок показался тощий, состоящий из одних углов и локтей мальчишка с короткими, апельсиново-рыжими (раз в пять ярче, чем сейчас) волосами. В той же знакомой, трогательной и открытой улыбке торчали два карикатурно-крупных передних зуба, не дождавшихся, пока вырастут остальные. Он совершенно не был похож на Андрея и одновременно с этим до сих пор проглядывался в нём с отчаянной ясностью, трогательной хрупкостью.       — Забавный, — я невольно улыбнулся.       — В общем, ты понял, — хмыкнул Андрей, неверно истолковав произнесённое мной слово. Он убрал телефон и натянул плед под подбородок. — Меня не травили, конечно, никакой жести вроде той, что с одним пацаном из класса делали — бумажками плевали, в унитаз головой макнули, — но брекеты бы точно лучше не сделали.       — Ну, сейчас-то лучше и некуда, — сказал я, сам не понимая, имею ли я в виду ровный прикус или всего Андрея в целом.       — Ага. Не жалуюсь.       Я хотел ещё добавить, что мне со школой повезло, а потом вспомнил паренька из параллели, которому лепили на одежду жвачки, запирали в туалете и выбрасывали учебники в окно — кажется, классе в седьмом я брезгливо оттолкнул его, когда он на перемене в коридоре случайно прислонился ко мне, — и замолчал. Через какое-то время Андрей снова заговорил:       — Я тут подумал. У вахтёрши ведь должны быть запасные ключи?       — Да. На стенде висят, там, сбоку.       — Так а чего ты не сказал?       — Тогда ты бы с нами не поехал.       Глаза у меня были закрыты, но я знал, что он не смотрит на меня — лежит, таращится в потолок и бесшумно дышит.       — Дим.       — М?       — Спасибо. Вообще — за всё, и…       — Брось, а, — я оборвал его и перевернулся на бок, превращая «а» в широкий, длинный зевок. Зарылся лицом в куртку и сказал: — Спокойной ночи.       — Спокойной.       Но спокойной, несмотря на искреннее пожелание, ночь не вышла — на её исходе я проснулся от того, что моё тело сводило от холода, все мышцы разом будто сжимало, скручивало и мелко потряхивало, а потом отпускало — и так по кругу. Небо плотно заволокло тучами, не дающими жидкому рассвету просочиться сквозь них, а уличные фонари не добирались до верхнего этажа, и комната оказалась погружённой в тревожно-рассеянный, беглый полумрак. Где-то внизу, между домами, метался ветер, по полу сквозил сырой, хваткий холод — он пробирался сквозь плохо прилегающую к косяку балконную дверь и нагонял густой, озоновый запах приближающейся грозы. Я, осторожно двигая головой и жмурясь, потёрся носом о ладонь, прислушался к своим ощущениям — горло забито клейкой, липкой жаждой, желудок тошнотворно скручивает. В спину мне упираются колени, в затылок — тёплое, ровное дыхание.       Приподнявшись на вытянутой руке, я обернулся — Андрей спал, собрав себя в комок под пледом, из-под кромки которого торчали только кончики волос. Я нашарил стоящую рядом бутылку газировки и едва слушающимися пальцами — подрагивающими от похмелья и онемевшими от холода — неприлично долго возился с крышкой. Справившись, я прильнул к горлышку и пил, по ощущениям, минут пять, делая передышки и вытирая рукавом толстовки губы. Потом, покачиваясь — пол то вдруг взбухал под ногами, то резко опадал, — поднялся, доковылял до туалета, хватаясь за шершавые, неотшлифованные стены. Сёма спал ровно в той же позе, в какой мы его оставили, только дверцы душевой кабинки почему-то оказались почти закрыты, зато внутри от его тяжёлого спёртого дыхания было даже тепло. Из туалета я переполз в прихожую. На ощупь отыскал плащ Давида — широкий и длинный, с мягкой тёплой подкладкой, он мог напоминать мне сейчас только одеяло. Подумав, я захватил ещё и большую, набитую синтепоном Васину куртку, купленную им прошлой зимой и сейчас почему-то оставленную среди осенних вещей. Вернувшись, я бросил пуховик на Андрея — как мог, постарался сделать это осторожно, но он всё равно проснулся. Заворочался, высунулся из-под куртки и посмотрел на меня невидящим взглядом, напряжённо сосредоточившись.       — Вода есть?       — Кола.       — Давай.       Нетвёрдо упершись локтем в пол, он допил остатки, отставил пустую бутылку в сторону и нырнул обратно в своё гнездо, перевернувшись на другой бок. Прохрипел оттуда:       — Холодно.       Я завернулся в плащ, как в кокон, сверху набросил плед, и лёг к Андрею спиной. Движение немного согрело меня, но я понимал, что вместе со сном холод вернётся с новой силой.       — Напомни, что ты там говорил про кипяток, — пробурчал я.       Андрей дёрнул локтем в мою сторону, но его толчок смягчил пуховик.       — Я всё равно искупаюсь.       — Я тоже. Если не откинусь сейчас как Джек Торранс.       Андрей пробормотал что-то вроде «договорились», утянув конец слова за собой в сон. Я ещё несколько минут лежал, пытаясь успокоить разволновавшийся от газировки желудок, а потом начал постепенно проваливаться в вязкий, сюрреалистично-кубриковский кошмар, где я бродил по странным коридорам, напоминающим отель Оверлук, и пытался спрятаться от Джека Николсона в смирительной рубашке и электрошоковым кляпом во рту, чувствуя надёжное, мягкое тепло со спины, которую прикрывал Андрей.

***

      Дом просыпался постепенно. Поначалу неспешно и тихо, так, что первое время я едва мог понять: снятся ли мне все эти шепотки из соседних комнат или я уже в сознании, но постепенно звуки становились всё громче и явственнее. Короткие переговоры, сдавленный смех, возня, кто-то шныряет мимо меня в коридор — прошелестит дверь и скрипнет порожек, за стенкой пошумит вода, погудит низкий голос Сёмы — и обратно в спальню. Варю я узнал по вкрадчивой, мягкой походке — шаги из ванной, по ковру вокруг меня, то замирают, то снова бесшумно скользят. В конце концов она остановилась совсем рядом, и по движению воздуха я понял, что она присела возле моей головы.       — Эй. Привет.       Её ладонь быстрым полётом прошлась по моей голове, пальцы — перьями — между волос. Я застыл в попытке задержаться в этом моменте, но он тут же выветрился, обманув осязание и не оставив после себя никаких ощущений. Пришлось открыть глаза и посмотреть на Варю. Пересохшее горло сжалось, завибрировало, и я хрипло протянул:       — Доброе утро.       — Уже полдень, — весело проинформировала Варя голосом «проснись-и-пой». — Там Сёма не может очки свои найти. Ты на них не лёг случайно? — Она по-птичьи склонила голову вбок и улыбнулась, оглядев моё лицо. — Блин, смешной ты такой.       Смешным в её глазах хотелось быть меньше всего. Я вывернулся из плаща, откинул плед и одним тяжёлым, рваным толчком сел. От этого опрометчивого движения комната резко крутанулась, подняв со дна желудка приступ тошноты, но, не успел я хоть о чём-то пожалеть, как стены снова осели со всей своей неотёсанной бетонной прочностью. Тошнота притихла, уступив место головной боли.       — Может, и лёг, — я без особого энтузиазма огляделся. Андрея рядом уже не было, как и курток с пледом, и по плеску воды за стеной я предположил, что он в ванной. Собравшись с силами для нового рывка, я встал, едва удержавшись от того, чтобы покачнуться. Тело ныло после сна на твёрдом полу, шею сводило от неудобной позы, и я с трудом разогнулся, наблюдая за тем, как Варвара разбирает мою «постель», откинув в сторону плед и скомкав в руках плащ, и как она не находит никаких очков и переключается на осмотр другого угла. Я вышел в коридор, оставив её исполнять роль Даши-путешественницы без зрителей.       Дверь в ванную комнату была открыта. Сёма по-прежнему находился в поддоне душа, но уже в сидячем положении, и обнимал голову ладонями так, словно пытался удержать её на подставке, которой служила шея, то и дело склоняющаяся вниз — без очков его лицо выглядело нечётким, по-ребячески беспомощным, и даже вся его фигура казалась расплывчатой, будто это не он страдал близорукостью, а его самого становилось плохо видно. Рядом с душевой, склонившись над раковиной, стоял Андрей и полоскал рот водой с зубной пастой.       — Привет, — просипел Сёма, — ты очки мои не видел?       — Не-а. Варя сейчас найдёт, — пообещал я и, подойдя к Андрею, подтолкнул его. — Подвинься.       Андрей тряхнул головой, разбрызгав с умытого лица капли воды, отдал мне тюбик Колгейта и вышел из ванной. Я склонился к крану, выкрутив смеситель до упора в сторону синей отметки, и начал пить, обжигаясь об ледяной поток — с каждым глотком становилось всё легче, и неизвестно сколько бы ещё простоял, подставив лицо под воду и позволяя ей с весёлым журчанием уносить в слив мою головную боль, если бы не появившаяся на пороге Варвара.       — Нашла. В пакете с чипсами лежали, — оповестила она, вручив Сёме очки, и тут же упорхнула.       Он рассыпался в неслышимых Варей благодарностях и, когда я обернулся, уже принял свой обычный собранный, устойчивый вид, хоть и подпорченный изрядно пожёванной одеждой и помятым лицом, которое морщилось и кривилось от боли, когда Сёма, пошатываясь, выходил из ванной. Последовав за ним, я в последний момент заметил оставленный на раковине браслет — чёрные бусины, зажавшие между собой несколько металлических вставок — и захватил его с собой.       За пять минут моего отсутствия комната успела заполниться, все выбрались из спален и сидели теперь на ковре, зевая и потягиваясь, потирая пальцами лбы, роняя головы на руки и наблюдая за тем, как Элла конвейерными движениями один за другим распаковывает контейнеры с лапшой и выстраивает их рядком на кухонной тумбе возле закипающего чайника. Вася лежал в центре, устроившись головой на моей свёрнутой куртке и, прижав гитару к животу, тихо перебирал струны — в звучании угадывалось «Дыхание» Наутилуса, — Давид неподвижно сидел на высокой коробке у балконной двери, накинув на плечи измятый плащ, и своей тёмной, подчёркнуто-вытянутой остроугольностью напоминал Анубиса, готового в эту же секунду сопроводить тебя в загробный мир. Я на всякий случай выбрал место подальше от него, опустившись на пол между Лизой и Аней, и уже протянул браслет сидящему напротив Андрею, как моя рука остановилась, задержав украшение на раскрытой ладони — взгляд зацепился за символ, выбитый на самой крупной серебряной вставке.       — А что это? — поинтересовался я, большим пальцем поудобнее развернув металлическую пластинку. Андрей, наблюдающий за перемещением Васиных пальцев по гитарному грифу, не сразу понял, что я обращаюсь к нему, и промедлил с ответом, позволив вмешаться Лизе:       — Либра. Весы, знак зодиака.       — А-а, — протянул я, плохо скрыв разочарование в голосе, и броском передал браслет Андрею. Все мои познания в гороскопах заключались в том, что у родившихся в ноябре знак зодиака — Скорпион, потому что сам отмечал день рождения в этом месяце.       — Подарок от мамы, — пояснил он, возвращая его на левую руку. На ней же болталась красная, промокшая после умывания, нить.       — Так, если ты — Весы, — задумалась Лиза, — значит, у тебя день рождения скоро?       — Да не особо… Четырнадцатого октября.       — Совсем скоро, — обрадованно возразила Аня. — Уже думал, как отмечать будешь?       — Не, — неопределённо повёл плечами Андрей. — Придумаю потом что-нибудь.       — Можешь не думать, — присоединилась к разговору Варвара, мимолётным движением потрепав Андрея по голове, — мы сами тебе всё организуем.       На его лице промелькнуло что-то такое, что можно было назвать и благодарностью, и восхищением, и виной одновременно, но вслух он ничего не сказал.       — А подарок? Ты любишь сюрпризы? Или лучше посоветуемся? — не отставала с расспросами Аня.       — Да не надо никаких подарков, — запротестовал Андрей, — просто посидим — и всё. Девочки возражали хором, даже Элла с Катей подключились — не говори ерунды, какой день рождения без сюрпризов, конечно мы тебе что-нибудь выберем, не смей отказываться. В какой-то момент Андрей посмотрел на меня взглядом, просящим о помощи, но я, находясь по другую сторону баррикад, никак не мог его поддержать и только молча улыбнулся, уже зная, на что мы будем скидываться.       — И торт обязательно купим, — твёрдо сказала Варя.       — Какой твой любимый торт?       — Не знаю… Может, медовик, — сдался Андрей.       — О-о, это и мой любимый тоже!       С мечтами о медовике нам пришлось есть лапшу, которую Элла заваривала в три захода — объёма чайника на все контейнеры не хватало. До нас с ней «завтрак» дошёл последним, и мы только доедали, когда остальные, насытившись, успели сходить покурить на балкон, а потом дымной, шумной толпой вернулись обратно, принося с собой обрывки неоконченных разговоров.       — …да меня от «Варвары» тошнит уже, — жаловалась Варя, и я сразу понял, что она имеет в виду песню Би-2, которая, к кольнувшему меня стыду, была одной из самых прослушиваемых в моём плейлисте за последние полгода. Как-то раз её сыграл на гитаре Вася, попав в период времени, когда вся услышанная мной музыка становилась исключительно об одном человеке, и я был рад любому звучанию её имени — рокочущему, шероховатому, сыпучему, будто зажатая в ладони горсть горошин.       — С твоим именем хотя бы есть песни.       — Иногда лучше бы их не было.       Я не вслушивался в их разговор, неуклюже пытаясь выловить пластиковой бестолковой вилкой остатки лапши из ядовито-красной от специй воды. И зря — потому что когда рядом села Варя и, положив мне руку на плечо, напела:       — …а как же «я люблю тебя, Дима, что мне так необходимо»? — я едва не подавился.       — Точно, — щёлкнул пальцами Костя, — вот и про Диму есть.       Рука Вари соскользнула с моего плеча, чтобы сопроводить жестикуляцией ответ на какую-то фразу от Васи. Мне показалось, что похмелье загудело во мне с новой силой, всколыхнув очередной приступ тошноты. На помощь пришла сидящая рядом Элла, шепнув возле моего плеча:       — Пойдем курить?       Я кивнул и медленно отставил одноразовый контейнер к центру ковра, сконцентрировавшись на том, чтобы движение руки было твёрдым. Выпрямился и, не оглядываясь на Варю, встал.       — А про Андрея какие есть? Я помню только в «Батарейке» — «и ты не мой лапушок, и я не твой Андрейка»,— промурлыкала Аня.       — У Наутилуса — «Гулять по воде», про апостола Андрея, — тут же отозвался Вася, берясь за гитару.       Я бы задержался, напомнив им о ещё одной песне про Андрея из репертуара Ляписа Трубецкого, но желание выбраться на воздух было гораздо сильнее.       На улице свежо и чисто пахло прошедшей утром грозой — отсыревший асфальт, глубокий, нутряной запах развороченной земли от стройки напротив. Я упёрся локтями в перила, выбрав из пачки единственную не помятую сигарету, и закурил, разглядывая решётку лесов, опоясывающих недостроенный дом напротив, по которым по-муравьиному толково и сноровисто передвигались рабочие в оранжевых касках. Элла присела возле коробки, которую сюда перенёс Давид, и начала сворачивать себе самокрутку. Я был уверен, что после того, как она закончит, то заговорит о Варваре — Элла была единственной, кто знал о моей влюблённости; однажды она, точно так же оставшись со мной один на один, задала обескураживающий своей прямотой вопрос, и я сам не понял, как всё рассказал, — но, вставив самокрутку в наконечник мундштука, она поинтересовалась:       — Андрей, вроде, славный, а? Не даёт вам скучать по Васе.       Её узкая, воздушная фигура вытянулась, развернувшись спиной к перилам, и ветер тут же кинулся ей в затылок и растрепал кудри. Порывы воздуха то со свистом проносились мимо, то бросались мне в лицо, пригоршнями зашвыривая выдыхаемый сигаретный дым обратно, отчего воспалённые глаза начинали слезиться. Я пожал плечами:       — Да, ничего.       — Мне кажется, ты для него как старший брат.       — Надеюсь, что нет.       — Что так? — глаза Эллы сощурились, собрав в уголках улыбку.       — Мне своих младших хватило, — я улыбнулся в ответ.       — Может, он будет тем, кого тебе не хватит.       — В смысле? — заинтересовался я, не поняв её слов.       Элла ещё ни разу не затянулась. Так и стояла, уперев локоть в бок и зажав мундштук в пальцах у своего лица — кинокартинка, живой оммаж на знаменитые фотографии Одри Хепбёрн. Она смотрела в высокие балконные окна, наблюдая за собравшимися в зале, увлечённо и по-родительски трепетно.       — Ну… — Вздохнула, немного подумала. — Мне кажется, что тебе нужен кто-то родной рядом. Как твои сёстры и брат, или как Вася, например.       Мне показалось, что она чувствует себя немного виноватой в том, что Вася изменил своё решение поступить на очную форму магистратуры и пожить в общаге ещё год-другой, пока делает в квартире ремонт, в пользу того, чтобы поскорее съехаться с ней. Поэтому постарался её заверить:       — Давида с Сёмой выше крыши.       — С ними немного по-другому. Разве нет?       — Не знаю. — Я сделал последнюю затяжку и наклонился к стоящей на полу пепельнице — она была сделана Эллой вручную, вылепленная в форме свернувшейся клубком кошки. Иногда казалось, что она знает меня чуточку лучше, чем я сам себя. — Может быть. Так и Андрей — не Вася.       — Это к лучшему. А то попробуй найди такого дурачка, как Вася, — тепло рассмеялась Элла. А я мысленно согласился — не найти.