Асимптота

      Мы просидели едва ли не до рассвета, допивая припасённую бутылку сангрии, хохотом сбивая заунывную музыку, не перестающую плыть из ноутбука, который Давид в кои-то веки отставил в сторону, давились с ним ментоловыми сигаретами и, высунувшись из окна, соревновались в организованном ещё на первом курсе поединке, чей окурок улетит дальше, щелчками отправляя тонкие фильтры в высокую, совсем ещё летнюю траву. В конце концов, и сангрия, и сигареты (со счётом четыре-три в мою пользу) закончились, и мы уснули, не заметив, как протянутые между постелями нити диалогов ослабли и запутались, и разговор понемногу сошёл в небытие.       Утром я слепо откладывал будильник и прятал телефон под подушку до тех пор, пока с сожалением не признал, «ещё десять минуток» — и я просто-напросто опоздаю настолько, что меня не пустят в аудиторию; пришлось просыпаться. Мне единственному в нашей комнате по четвергам нужно было только к третьей паре, поэтому возникшая перед открытыми глазами выгнутая под тяжестью тела сетка меня удивила. Оглядев «мамонта» напротив, осиротевшего без Сёмы и Давида — верхняя постель ещё со вчера заправлена наспех растянутым пледом, на нижней пустынными барханами вздымается одеяло вперемешку с простынёй и подушкой, — и сверившись со временем, я убедился, что никакой ошибки быть не может, и громко позвал:       — Эй. Ты проспал?       Ответ последовал не сразу — пять долгих, затруднительных секунд и надтреснуто-хриплое, с трудом просочившееся к нижнему ярусу:       — Мне хуево.       Я поднялся и заглянул наверх, к Андрею. Он лежал, завернувшись в одеяло, с мелкими каплями испарины на лице, от которых волосы намокли и тонкими нитями зазмеились по лбу, и напряжённо дышал выброшенной на берег рыбой — одним ртом, пересохшими губами. Через силу поднял веки и посмотрел на меня тусклым от слабости и раскрашенным зелёным одеялом в болотный цвет взглядом, вяло дрогнул ресницами. Можно было даже не приближаться, чтобы ощутить исходящую от него волну тяжёлого, температурного жара. Я вздохнул и похлопал его по плечу, постаравшись вложить в этот жест как можно больше сочувствия — стоило больших усилий не высказать разом все свои «я же говорил» и утешиться тем, чтобы запасливо приберечь их на потом.       Прежде чем приступить к сборам в университет, я поискал по тумбочкам всё, что могло относиться к аптечным средствам. Улов разочаровывал — активированный уголь и какие-то быстрорастворимые шипучки, обещающие помочь при похмелье, давно вышедшее из годности, как и старые Васины ингаляторы, противоаллергенное, таблетки кофеина и пачки глицина, закупленные Сёмой в сессионном бреду. Единственной подходящей находкой оказался ртутный градусник, который я вручил Андрею. Пока собирался, спрашивал:       — Что болит? — вернувшись из санузла и на ходу вытирая лицо.       — Всё, — растерянно отвечал Андрей, но после уточнял: — Голова. Тело ломит.       — А горло как? — заглянув в комнату из блока, где пытался почистить кеды, которые не надевал с лета.       — Плохо.       — Что там градусник показывает? — от стены с полками, на которых выискивал сменные блоки листов для тетради.       — М… — Сонные, дурманные движения, слабый прищур. — Тридцать восемь и шесть.       — Хуёво.       Затормозив возле холодильника, я раскрыл на ладони пачку творога и приступил к завтраку, загребая его большой ложкой. Говорил, едва успевая проглотить:       — Тебе нужно сейчас встать и постараться дойти до поликлиники... Ты же прикреплялся? Ну вот, знаешь где там и что. Лучше это сделать сразу, в первый день пропусков, чтобы потом справку выписали сегодняшним числом. Поможет мало — всё равно придётся отрабатывать и пропущенное догонять, но хоть с преподами отношения не испортишь. — И, уже у самой двери, застёгивая рубашку: — До аптеки можешь не идти. Я после пар забегу. Всё понял?       — Да. Спасибо.       — Давай. Выздоравливай, — и выскочил за дверь, набирая Варе сообщение с вопросом о том, как она себя чувствует.       «вроде норм. насморк только.» — отправила она, добавив два смайлика, которые вытирали носы платочками, и я с облегчением выдохнул.

***

      Маршрут после занятий у меня был короткий: университет—аптека—общежитие, даже крюк к столовой или супермаркету не стал делать. Зайдя в блок и оценив стоящую там гробовую тишину, я предположил, что Андрей в комнате один, но наткнулся взглядом на маленькие туфли — узкий нос и тонкий каблук, бордовая замша с позолотой застёжки, — тесно прижавшиеся к знакомым кроссовкам, и понял, что Давид с Аней освободились после пар. Я застал их неподвижно сидящими на кровати — они что-то увлечённо смотрели, склеившись друг с другом плечами и проводками провисших между головами наушников и изо всех сил стараясь не потревожить чужой, беспокойно-простудный сон. Но Андрей все равно проснулся, услышав то ли вздохнувшую при открытии дверь, то ли шуршание пакета в моей руке. Содержимое этого пакета оказалось на столе у окна сразу после того, как я прошёл вглубь комнаты.       — Ты аптеку ограбил? — заторможенно поинтересовался Андрей. Он с трудом перевернулся на бок и с высоты своей постели апатично рассматривал упаковки и коробочки.       — Ой, не переживай. Он тебя быстро на ноги поставит, — Аня явно обрадовалась возможности снова разговаривать в полный голос.       — Или залечит до смерти, — добавил Давид.       — Что-то ты не жаловался в прошлом году, когда от ангины страдал. — Аня ласково пихнула его в плечо, и, уже обращаясь к Андрею, пояснила: — У Димы мама — врач.       — Педиатр, — уточнил я, протягивая ему градусник. И поинтересовался у Давида: — Сёма-то сегодня вернётся?       В ответ он неопределённо пожал плечами, и мне пришлось лезть за телефоном и писать сообщение. Сёма текстом бодро отчитался о своём скором прибытии и пообещал захватить по пути в магазине «всё, что понадобится для супа». Он и правда не заставил себя долго ждать, появившись в комнате немного растрёпанным, во вчерашней одежде, и едва уловимо благоухая женскими духами — цветочно и бархатно, — и я подумал, что в квартире его двоюродного брата Лёхи так пахнуть точно не должно, но промолчал.       — Слушай, я ни разу супы не готовил, — с ходу сообщил он, — но постараюсь. А чего тебе вдруг суп захотелось?       — Да это для него, — я кивком головы указал на верхний ярус своей кровати. Немного приободрившийся после жаропонижающего Андрей виновато заворочался.       Мы быстро описали Сёме вчерашний вечер. Точнее, говорил в основном я, как единственный свидетель, способный на длинную, не обрываемую приступами кашля речь, а он только ухмылялся и фыркал, а потом в красках поделился горьким опытом несостоявшегося утопленника, выжившего во время бесхитростного в своей жестокости урока плавания от отца, который внезапно сбросил его с лодки в речку — паника и фейерверки брызг, полный желудок воды, вопли матери и — ничего, поплыл. А вот на расспросы о своей прошедшей встрече (мы осторожничали со словом «свидание») Сёма ничего не ответил, отмахнувшись ложкой, которой помешивал закипающий бульон, но приобретая при этом такой довольный вид, что нам и без рассказов стало понятно — всё прошло как надо и, может быть, даже лучше. Но, несмотря на это и вопреки всем поговоркам, Сёма ничего не пересолил и в очередной раз подтвердил незаурядные кулинарные способности, с гордым видом наблюдая, как мы подливаем себе добавку.       Андрей после позднего обеда — он едва справился с несколькими ложками бульона и куском курицы — снова забылся лихорадочным, спутанным сном, сопровождаемым хриплым дыханием и надсадным кашлем, наталкивающим на тревожные мысли о бронхите. Чтобы ему не мешать, мы тихо переместились на третий этаж — киновечер было решено перенести в комнату Ани и Вари, из которой по счастливому совпадению их новая соседка уехала куда-то с ночёвкой.       Обратно я поднимался, когда время приближалось к десяти вечера — смотреть кино мы даже не начинали, а глинтвейн уже допили, и я вызвался принести алкоголь для приготовления новой порции. Целая кастрюлька вина, наспех разогретого с дольками апельсина и усыпанного специями, ушла на обсуждение подселённой к Ане с Варей первокурсницы — мы уже были осведомлены о том, что они не сошлись характерами, но подробности узнавали только сейчас. Поступившая на историка Маша, однокурсница Андрея, громоздкая и вытянутая («Да ты ей в пупок дышать будешь, Дим!»), задорно румяная, размахом плеч напоминающая пловчиху, а голосом — иерихонскую трубу, сразу настроилась идти старожилам в противоход. Она часами разговаривала по телефону или видеосвязи, брезгуя наушниками, без конца упрекала соседок за накопленные на их столах тарелки с крошками недоеденного завтрака, наброшенную на спинки стульев одежду или закатившиеся под кровать комочки ватных дисков со следами стёртого макияжа — что было вполне справедливо, но, найдя друг друга в любви к лёгкому беспорядку, Варя и Аня чувствовали себя глубоко оскорблёнными, — а утром просыпалась неприлично рано, чтобы зажечь верхний свет и около часа потратить на сооружение какой-нибудь замысловатой причёски из своих русых, канатно-длинных волос, и передвигалась по комнате так яростно и звучно, с решительным стуком вколачивая босые пятки в пол, что филологи со второго этажа, разбуженные и недовольные, уже пару раз приходили жаловаться. Теперь две из них — магистрантки Ксеня и Женя, не похожие друг на друга как небо и земля, но, как люди прожившие вместе долгое время, неуловимо совпадающие какими-то мелочами — внезапно восходящая вверх интонация, наклон головы, манера держать кружку просунув средний и безымянный пальцы под дужку ручки, — со скорбными смешками рассказывали о том, как сперва подумали, что Аня с Варей запустили в комнату пару козлят. Каждая новая подробность заставляла нас с Сёмой и Давидом переглядываться и бессловесно, но отчётливо друг для друга вспоминать о тех опасениях, которые то и дело возникали во время нашего ожидания нового соседа — как оказалось, даже самые страшные предположения не были близки к тому, с чем мы могли бы столкнуться в реальности. Нашей комнате чудом удалось избежать катастрофы.       Исполненный благодарности к судьбе, я проскользнул в комнату, стараясь не разбудить Андрея, и попытался беззвучно достать из тумбочки вино. Тишина была такая плотная и застоявшаяся, что я едва не подпрыгнул, услышав произнесённое чужим тихим скрипом:       — Дим. Ты?       Из-за болезни голос у Андрея изменился до неузнаваемости. Я выпрямился, вглядываясь в тени, которые своим нагромождением образовывали ворох одеяла, откуда шёл звук.       — Я.       — Напугал.       — Прости. Не хотел.       Уже не стараясь сохранять безмолвие, я сложил бутылки в пакет и, оставив его у двери, спросил:       — Будешь есть?       — Нет, спасибо.       — А пить?       — Нет.       — Нужно больше пить. Может, чай?       По секундной паузе перед очередным «нет» я понял, что Андрею просто не хочется отвлекать меня и нагружать лишней на его взгляд работой. Больше ничего не уточняя, я ткнул кнопку чайника, который тихо загудел и зажёгся подсветкой, запустившей сине-газовый, плавящийся по стенам свет. Затем поискал в холодильнике баночку мёда, доставшуюся от Сёминой бабушки, и, оставив её и половинку лимона возле чайника, повернулся к Андрею:       — Как чувствуешь себя?       — Сон какой-то дерьмовый снился.       Ответ не показался мне хоть сколько-нибудь показательным. Я подошёл к кровати и, упершись локтями в железную перекладину второго яруса, ладонью нашёл лоб Андрея — влажная, горячечно-раскалённая кожа, с которой давно сошёл эффект лекарства. Он вдруг едва уловимо качнул головой навстречу и прильнул к моему прикосновению.       — У тебя руки ледяные. — И, прикрыв глаза, замер.       Я почти отстранился, готовясь сказать «сейчас холодный компресс сделаю», как он задержал меня лёгким касанием к предплечью.       — Погоди.       И я остановился, так и не проронив ни слова. Моя рука застыла над болезненным сводом бровей и слипшимися остриями ресниц, над запавшими щеками, грубо очертившими скулы, и сеточкой трещин на пересохших губах. Ладонь почти сразу нагрелась, но Андрей, кажется, этого не ощущал, всё ещё находя успокоение головной боли в перепаде температур.       — Какой фильм смотрите? — поинтересовался он, не открывая глаз.       — Голова-ластик, — негромко ответил я. Сегодня Сёма проиграл сражение за цветное кино, не проявив достаточно заинтересованности в битве — его, без конца отвлекающегося на вибрацию телефона и набирающего ответные сообщения, просмотр фильма в принципе волновал мало.       — Не слышал про такой.       — Дэвид Линч, — едва перебив шум закипающей воды, уточнил я тоном Давида, который не бросал настойчивых попыток просветить меня в области классического кинематографа.       — М-м, — протянул Андрей тоном человека, которому это имя мало о чём сообщило. Он взял меня за запястье и перевернул потеплевшую ладонь тыльной стороной, уперев ещё холодные пальцы в свой лоб. Я легонько потёр его костяшками.       — Совсем хреново?       — Терпимо, — постарался улыбнуться он, открывая глаза — туманные и водянистые, они простудно слезились, и из-за слабого синего свечения казались едва-едва голубыми.       Но чайник щёлкнул, цветные всполохи растаяли, и его лицо исчезло в обвалившейся темноте. Я наконец произнёс заготовленную фразу:       — Я тебе холодный компресс сделаю, — и убрал руку в сторону. — И чай.       — Кажется, я теперь тебе должен гораздо больше, чем сигареты.       — Кроссовки, — напомнил я. Не имея возможности разглядеть, почувствовал, как он снова улыбается, и, не удержавшись, аккуратно потрепал его по голове.       Я написал Давиду сообщение, что немного задержусь, и отправился сооружать компресс с помощью холодной воды и смоченного в ней маленького махрового полотенца, которое, прилипнув к голове Андрея, сделало его похожим на контуженного госпитального солдата из старых фильмов про войну. Отдав ему ещё и градусник, я вернулся к чайнику, вместо верхнего резкого света включив настольную лампу, засеявшую комнату песочно-тёплым, зернистым светом, и Андрей попросил оставить её зажжённой, когда буду уходить. Подумав о том, что ему, наверное, было одиноко без нас в той лихорадочной, непроглядной темноте, я решил ещё ненадолго остаться и присел на краешек стола у кровати, наблюдая за тем, как он неловкими, срывающимися движениями сбив простыни и скатав одеяло, кое-как принял сидячее положение. Я передал ему кружку с чаем, и он с наслаждением, обжигаясь отпил.       — Не помню, когда последний раз простывал. Ещё до школы, наверное.       — Алкоголя много — иммунитет ослаб, — пожал я плечами и жестом попросил градусник.       — Сколько там?       — Тридцать семь и шесть. — Я спрятал его в футляр и отложил к коробочкам лекарств.       Андрей посмотрел на мои пустые руки, а потом встретился со мной вопросительным взглядом. Понятно, что он думал о таблетках жаропонижающего.       — Такую температуру нельзя сбивать. Будет выше тридцати восьми — обращайся.       — И почему ты не в медицинском, — вздохнул Андрей, отхлёбывая чай. Я отмахнулся от померещившегося мне сарказма:       — Да иди ты.       — Нет, я серьёзно. Никогда не хотел стать врачом?       — В детстве только, из-за мамы. Часто у неё на работе бывал, коллеги её к нам в гости приходили, да и дома разговоры то о больницах, то о больных. Перед сном медицинские справочники листал. Но потом понял, что кровь не выношу, и расхотел.       — Жаль. А то стал бы хирургом, починил бы мне колено.       — Ну, если только ради этого. — И тоже поинтересовался: — А ты с детства хотел быть спортсменом?       — Вообще — да. Хотя, когда совсем маленький был, мечтал стать ветеринаром. Только слово никак не мог запомнить, говорил — буду доктором для собак.       — Хорошая мечта.       — Ага. Лечил бы таких, как ты.       — Ты сначала себя… — сбитый звуком пришедшего сообщения, договаривал я, обращаясь к экрану: — …вылечи.       На светящемся дисплее текст под именем Варвара: «захвати капли от насморка, пожалуйста. а то я вообще без носа» — и смайлик с черепом.       — Ладно, — я выпрямился, подстёгиваемый просьбой и подталкиваемый волнением о её носе; вдобавок к этому меня беспокоила становящаяся всё более вероятной перспектива не успеть занять место в нашем импровизированном кинотеатре рядом с ней. Мне с горечью подумалось о том, что вряд ли ветеринарам известно лекарство от этой собачьей привязанности. — Пойду я. Пиши или звони, если что.       — Спасибо, — сказал Андрей с той глубокой интонацией, которой здорово умел передать благодарность, обескураживающую своей проникновенностью. И, когда я уже шагнул за порог, спросил вдогонку: — Вы же ещё не скоро вернётесь?       — Ну-у, — я выглянул из-за дверного косяка, сверяясь со временем на телефоне, — полтора часа кино, плюс ещё посидим, я думаю. Не раньше часа ночи, в общем.       — Хорошо. Напиши — как тебе фильм, что ли.       — Спи лучше. Быстрее выздоровеешь. — Прикрыв дверь, крикнул уже из блока: — Напишу.       И вышел в подъезд, покачивая пакетом с вином в левой руке и сжимая капли от насморка в правой, ладонь которой, согретую чужим теплом, до сих пор приятно покалывало долгим, неожиданным прикосновением.

***

      На несколько дней в комнате воцарился режим больничной палаты: приглушённый свет и сдержанные движения, разговоры вполголоса, гости в лице Вари с Аней проскальзывают осторожно, на цыпочках и взглядом спрашивают «ну что? ну как?», и перекуры перенесены подальше, в подъезд, где мы стояли в табачном дыму и прислушивались к шагам по лестнице — не идет ли вахтёрша? Первые пару дней Андрей проспал, изредка выбираясь из забытья к нам, на поверхность, в монотонное, вялое бодрствование, с трудом собираясь с силами дойти до туалета, принять лекарства или попытаться поесть, а потом снова отключался, прерываясь на затяжные приступы кашля, которые усиливались и будили нас по ночам. Видеть его таким — вымученным и ослабевшим, вытертым почти в потусторонность — было до странного неловко, непривычно, и каждому по-своему не хватало той новой, едва успевшей образоваться после отъезда Васи стабильности, из которой вдруг выкрутили незаменимую деталь.       Поэтому вклад в выздоровление Андрея пытались внести все. Аня таскала апельсины и замороженные ягоды для морса, Варя отдала электрический термометр, Сёма взял на себя ответственность за питание, я — за лечение (держи, прополощи горло, погоди, такие капли не стоит часто, возьми масляные, а это нужно для выведения мокроты, нет, я не курить, я проветрить хочу), а Давид за развлечение — они обсуждали музыку столько, сколько позволяло самочувствие, Давид включал ему Систерс оф мерси, Бьорк и Далис кар (будто и без этого звучания в комнате не хватало меланхоличной, чахлой скорби, но — Андрею нравилось), а ещё составил рецензию на Голова-ластик, куда более обстоятельную и интересную, чем обещанное мной сообщение, отправленное после просмотра. Я написал тогда: «Похоже на очень хреновый сон, который охрененно сняли», и Андрей ответил: «вряд ли хреновее того, что мне снилось». «Очень сомневаюсь», «ты ж не видел», «Поэтому и сомневаюсь», ещё с десяток бессмысленных односложных сообщений, какой-то мем с агентом Купером (оказалось, ему нравится Твин Пикс), мем с Джейсоном Стэтхэмом, фото, на котором Сёма кривит рожу — дурацкий чат, с того вечера так и оставивший за нашей перепиской хвостом тянуться возможность в любой момент обрушить на себя поток идиотских картинок, музыки или сотни сообщений подряд, здорово выручающих во время лекционной скуки, душного автобусного полусна или ожидания в магазинных и больничных очередях.       В ночь с субботы на воскресенье Андрей снова ночевал один. Сёма соскрёб со всех своих карточек и карманов оставшиеся деньги и уехал тратить их вместе с Ритой — мы с Давидом, выключив свет, чтобы нас не было видно в окне, наблюдали за тем, как красная машинка подъехала к общежитию и, почти не останавливаясь, подхватила Сёму с крыльца и укатила, торопливо газанув. Следом за ним отбыли и Давид с Аней, на показ жутко длинной экспериментальной постановки на камерной сцене, где выступали их знакомые выпускники театрального, а оттуда — ночевать к Васе, а я согласился на предложение однокурсников выпить с ними. За три года я ни с кем из них особенно не сблизился, при этом тщательно поддерживая по-студенчески приятельские отношения вроде болтовни во время перерывов, какой-то взаимопомощи («Дашь лекцию списать?», «Что там к практике подготовить нужно было?», «Захвати мне кофе, я со стипендии отдам») и таких вот редких попоек, кардинально отличавшихся от тех, к которым я привык — с ними мы играли в мафию или покер, бесконечно обсуждали преподавателей и отсутствующих однокурсников, усердно разглагольствовали на околопрофессиональные темы, пытаясь приосаниться, приподнять подбородок и показаться чуть умнее, чем есть на самом деле. Хороший алкоголь, торшерный правильный свет и непринуждённая музыка вроде какого-нибудь Бруно Марса или Рианны, вкусная закуска заказом из ближайшей пиццерии или умело подготовленная однокурсницами, которые специально приезжали пораньше ради того, чтобы набить тарталетки творожным сыром или паштетом, и ко времени общего сбора успевали выпить не одну бутылку вермута. Никого из них я не мог даже представить в стенах Васиной квартиры — у каждого быстро нашлась бы веская причина, чтобы поскорее оттуда сбежать, — зато мог вообразить, как округлились бы в панике их глаза при виде пятнадцати-восемнадцати человек, набившихся в двадцать квадратов нашей комнаты и рассевшихся на всех возможных поверхностях распевать под гитару «Видели ночь». Два разных полюса, нестыкуемых мира.       Но я с ними ощущал себя вполне комфортно. На этот раз мы собрались у нашей бессменной старосты (та самая спортсменка, комсомолка и просто красавица, которая ещё и тусоваться умела как никто другой, после клубной оглушительной ночи прилежно заявляясь к первой паре со свежим румянцем) — по-икеевски уютная квартира почти в самом центре города, десять человек с курса, покерный набор на круглом столе. Правда, в этот раз в картах мне отчаянно не везло, я раз за разом или пасовал ещё на префлопе, или просаживал фишки на необдуманных рейзах и от разочарования налегал на виски, досадливо позвякивая о стенки хайбола парой обмылков подтаявшего льда. Без карт в руках мне быстро становилось скучно, и я был благодарен Андрею, который пересылал мне мемы вперемешку со скринами твитов. В ответ на какую-то совсем сомнительную пикчу я написал: «Лучше бы я этого не видел», и получил в ответ: «не мне одному страдать». «Да я и так достаточно здесь страдаю» «всегда можно вернуться»       Я всерьез задумался над этим сообщением. Фишки у меня закончились, карты были отложены, регулятор громкости на колонках всё настойчивее полз вверх, музыка перекрикивалась пьянеющими голосами, и всеобщее веселье подбиралось к своему пику вместе с тем, как подходило к концу для меня. Ночь, проведённая в своей кровати, и возможность проспать до обеда вместо того, чтобы вставать рано утром и ехать до общежития, казались слишком заманчивыми. Но на вахте сегодня заседала Любовь Климентьевна, и, чтобы пойти в обход её сторожевой, овчарочьей непреклонности, пришлось бы лезть в окно первого этажа. Оно располагалось на таком расстоянии от входа, какого было достаточно, чтобы не тревожить звуками вахту и дремлющего охранника, и почти не попадало под камеры — требовалось лишь зайти с определённого угла и удерживать раму так, чтобы она не попала в кадр. Но после нескольких минут раздумий всё же пришлось признать свою недееспособность: «Если бы не напился, может, и вернулся бы. Я сейчас не залезу»       «Напился» было слишком громким словом, но я бы всё равно не рискнул карабкаться в окно без поддержки и помощи тех, кого в общежитии не было. Способ весьма экстремальный, требовал повышенной концентрации и провернуть его в одиночку было гораздо сложнее. «недостаточно напился, раз страдаешь» «Наверное» «всегда можно исправить»       Это предложение я был в состоянии принять — и уже по-настоящему напился.       Утро я встретил на разложенном, уместившим на себя сразу пятерых человек диване, в обнимку с Яной — высокой, тонкокостной блондинкой с родинкой над прямой линией рта и обрезанными строго по плечи, заутюженными в ровное полотно волосами. Она не меняла причёску с первого курса, к концу которого мы месяца три-четыре изображали из себя пару, а потом с облегчением признали, что нам лучше быть приятелями, и действительно ими стали, иногда по старой памяти всё же прибиваясь друг к другу во время таких алкогольно-безответственных встреч, ощущая в подобной связи безопасность за отсутствием каких-либо чувств. Проснувшись, мы неловко поулыбались, не озвучивая воспоминания прошлой ночи о том, как долго и бездумно, почти механически целовались, выйдя на лестничную площадку покурить — мне казалось, что я до сих пор чувствую сладость розового Дирол-икс-фрэш вперемешку со вкусом оливок из мартини, который девушки весь вечер пили из узких бокалов для шампанского за неимением классических, — а потом вместе дошли до метро, где она затерялась в толпе, унёсшей её к поезду в противоположный конец ветки.       После метро меня ещё долго трясло в пригородной маршрутке, а потом мягкими от бессонной усталости ногами тащило от остановки до общежития, где встречал Андрей. Он возвышался над кухонным столом в наброшенном на плечи одеяле и нарезал кривыми ломтиками сыр в пару к кускам хлеба. Было здорово увидеть его твёрдо стоящим на ногах, с вернувшимся к нему ясным, распахнутым взглядом, даже несмотря на то, каким потрёпанным и диковатым он выглядел с гнездом немытых и оттого потемневших в каштан и потерявших медный отблеск волос, с едва намечающейся щетиной и несвежим запахом лихорадки.       — Лучше тебе? — Я скорее констатировал, чем спросил.       — Намного, — бодро подтвердил он. — Температуры почти нет. Будешь? — и помахал коробочкой Липтона.       — Давай.       Пока Андрей искал чистую посуду, а потом звенел маленькой ложкой о стенки кружки, размешивая моё любимое средство от похмелья — кипяток, крепкий, почти в чифир заваренный чай, ударная доза сахара, — я забрался в шкаф, чтобы поменять прокуренную и заспанную кофту на домашнюю футболку. Из общей кучи в руки мне выпала чёрная, с бело-розовыми волнами Unknown Pleasures — пятна, оставленные сангрией так и не выстирались до конца, — и я натянул её, не спрашивая разрешения на впервые одолженную у Андрея вещь. Низкий ворот открыл шею и, захлопывая дверцу шкафа с болтающимся на внутренней стороне зеркалом, я увидел над ключицей собравшийся в слабое пятно синяк. Андрей тоже его заметил, когда отдавал мне кружку.       — О, — только и произнёс он со спрятанной в уголках рта красноречивой ухмылкой.       — Боевое ранение, — сказал я, машинально потерев кожу там, куда ткнулся его взгляд.       — Надеюсь, сражение прошло успешно.       — Пришлось капитулировать ввиду отсутствия подходящего поля битвы, — пространно отрапортовал я, и он понимающе хмыкнул.       Я не стал уточнять, что даже если бы нашлась чудом опустевшая комната, мне вряд ли светило что-то большее, чем этот несдержанный поцелуй в шею, но, скорее всего, Андрей и сам понял, когда я в общих чертах описал наши с Яной взаимоотношения.       — Четыре месяца — это долго, — прикинув что-то в уме, заключил он.       — Может быть. — Я стоял у стола, прихлебывая чай и наблюдая за тем, как Андрей впервые за несколько дней с аппетитом завтракает. — Мне в восемнадцать тоже так казалось.       — Девятнадцать, — поправил он, засчитав приближающийся день рождения.       — Разницы-то.       — Ну, за год можно многое успеть.       — А ты успел? — Я забрал с его хлеба уже надкушенный кусок сыра и закинул в рот.       Андрей взял паузу, чтобы подрезать ещё еды, скрывая за видимой занятостью замешательство с ответом — он пытался определить, правильно ли истолковывает то, о чём мы говорим. Потом наконец пожал плечами:       — Можно и так сказать. Но мы всего два месяца встречались — или вроде того.       — Ну, неплохо.       — А у тебя после Яны был кто?       — Ага. — Теперь пришёл мой черёд отвлекаться, и я сделал вид, что занят сбором бутерброда. Заговорил только после того, как откусил, смешивая слова с едой: — Почти год встречался с одной.       — Долго. — Мелькнувшее в глазах удивление, осторожная заинтересованность. Я лишь сейчас понял, что мы ещё ни разу не обсуждали эту сторону личной жизни. — Она тоже с экономического?       — Нет. На востоковедении учится. Раньше на нашем этаже жила, тут, в крайнем блоке, с двумя Ленами — ну, знаешь их.       — А теперь? Квартиру снимает?       — Не-а. Когда расстались, она в другую общагу переехала.       — Ого. Чего ты такого сделал?       — Охуенное у тебя обо мне мнение, — посмеиваясь, фыркнул я в кружку.       — Я не в этом смысле, — сконфуженно отмахнулся Андрей.       — Да ничего я не сделал. Просто она решила перебраться поближе к своему новому парню. Он биолог, что ли.       Это поверхностное, притворное «что ли» я добавил автоматически, по старой привычке, которую приобрёл, пытаясь показать, насколько мне всё равно, при этом совершенно точно зная, что он будущий биолог, как его зовут и как он выглядит — клетчатые рубашки, намёк на склонность к полноте и забранные в хвост волосы, хохотун и профкомный активист, славный, в общем-то, парень, которого просто приходилось недолюбливать. Сейчас мне действительно было всё равно, но привычка осталась. Судя по всему, Андрей это почувствовал, что-то промычал в ответ и увёл диалог в сторону, заговорив о выбранной мной футболке — оказывается, это был подарок от той одноклассницы, с которой он два месяца встречался «или вроде того».       Опустив взгляд к принту, я поинтересовался, вдруг вспомнив попавшийся мне когда-то давным-давно факт:       — Кстати, знаешь что эти волны означают?       — Контуры Уральских гор? — улыбнулся Андрей, и я посмеялся. А потом он с любопытством посмотрел на меня: — Не знаю. Что?       Проигнорировав внутренний голос, зазвучавший ворчанием сестры: «Не будь таким душнилой», я рассказал:       — Эти волны, — обвёл мизинцем белые изгибы, — графики радиоимпульсов от первого обнаруженного человечеством пульсара. Его примерно в конце шестидесятых нашли, учёные прикалывались, что это могут быть инопланетяне — типа, настолько стабильным был сигнал. Поначалу назвали его LGM-1, маленькие зелёные человечки. — Очередным глотком опустошив кружку, продолжил: — А потом кто-то из участников Джой Дивижн нашёл изображение этих графиков в научной книге и предложил его как иллюстрацию к обложке. Цвета инвертировали, убрали всякие обозначения, там, надписи и цифры, ну, чтобы смотрелось более абстрактно, — и всё, готово.       — Ого, — протянул Андрей, задумавшись, побродив взглядом по моему животу. Решил уточнить: — А... пульсар — это что?       — Это… — Я помолчал с секунду, чтобы структурировать в голове ответ. — В общем, когда массивная звезда взрывается, как сверхновая, а после взрыва остаётся её ядро, — я сложил руки, будто вокруг шара, демонстрируя, — то оно сжимается и становится такой звездой, которую называют нейтронной. При условии, что эта нейтронная звезда быстро вращается и у неё достаточно мощное магнитное поле, то с её полюсов исходят такие, типа, пучки излучения, чаще всего это радиоволны. И если один из таких пучков направлен в сторону Земли, то эти сигналы мы ловим как пульсации — получается что-то вроде маяка, но в космосе.       — Блин, это охуенно. — Восторженность звучала неподдельно. Андрей осмотрел принт так, будто увидел его впервые. — Я не подозревал, что тут... ну, история какая-то. Думал — рисунок да рисунок. А тут космос целый.       — Да я тоже не думал, — хмыкнул я. — Просто где-то прочитал.       И мы заговорили о космосе, о музыке, о связанной с космосом музыке, посоревновавшись в том, кто назовёт больше треков на эту тему, в процессе сойдясь на любви к Нойзу и «Space Oddity» Боуи, после чего я вспомнил ещё и о том, что каждая планета воспроизводит, «если можно так выразиться», свою музыку, и мы доедали завтрак под найденные на ютубе видео с необъятно-глубокими, отзывающимися металлическим скрежетом где-то под черепной коробкой звуки, выбирая наиболее подходящие для хичкоковских фильмов.

***

      К вечеру температура у Андрея снова подскочила — болезнь не желала отпускать так легко, регулярно напоминая о себе хаотичными набегами в виде приступов лихорадки, но постепенно всё же теряла хватку, слабела и отступала. Больше всего в борьбе с ней Андрея донимала не головная боль или хрипы в груди на выдохе, а удивительная для него неспособность контролировать тело, его разочаровывала и изматывала невозможность в любой момент сорваться с места и побежать. И он с усилием и жадностью хватался за любой намёк на улучшение в состоянии, всё чаще стал спускаться с постели и с нарастающей уверенностью передвигаться по комнате. Ему не терпелось как можно быстрее покончить с вынужденным заточением, но пока приходилось только навёрстывать упущенное по учёбе. Пару раз к нам заходила его однокурсница со второго этажа, чтобы передать конспекты лекций — робко заглянула в блок, помялась на пороге и, окинув нас опасливым взглядом, поспешно удрала к себе, оставив Андрея разбираться с её мелким торопливым почерком. И он воевал с расшифровкой этих записей, старался сидеть за книгами и ноутбуком, сколько позволяла гудящая голова, и честно корпел над практикой, внимательно прислушиваясь к Сёме, который с ответственным воодушевлением всякий раз вызывался помочь.       Теперь, когда становилось лучше, Андрей начинал беспокоиться о том, что не успеет восстановиться к соревнованиям. До назначенной даты оставалось совсем немного, а он плохо дышал и здорово ослаб, резко и внушительно потеряв в весе — впалый живот, заострившаяся запястная косточка, выпирающие позвонки сгорбившейся над письменным столом спины, всё вздрагивающей от шквалистого кашля. Андрей не обсуждал свои переживания с нами, только один-единственный раз с холодной, колкой горечью обронил, что «будет хреново, если придётся отменить заявку», но всё в нём и без слов красноречиво сообщало о том, как ему это необходимо — порывистая неусидчивость, заведённость охотника, теряющего след; а иногда его так и подбрасывало с места и, охваченный тревогой, он начинал ходить по комнате, мечась между стен, как пойманная в перевёрнутый стакан пчела, — будто это могло бы помочь засидевшимся ногам набрать прежнюю силу.       — Я последний раз выходил на соревнования полгода назад, а следующие нормальные только в середине декабря. Не хочу пропустить, — ответил он, когда Давид, не выдержав, спросил, почему нельзя дождаться другого раза.       — Слушай, я бы на твоём месте больше беспокоился о том, что у Романовой лекции пропустил, — заметил Сёма.       Но Андрей его не услышал — современные проблемы философии его волновали мало. Он боялся только не попасть на старт.

***

      Опасения не оправдались. Отменять заявку на участие не пришлось — симптомы простуды в конце концов сошли на нет и Андрей чувствовал себя хорошо, хоть и до возвращения в подходящую для конкуренции форму было ещё далеко, но о призовых местах он и не думал, вдохновлённый уже тем, что в состоянии принять участие. И как только смог наконец выбраться из общежития и получил справку, первым делом дошёл до спортивного центра, к своему тренеру (профессиональный легкоатлет-спринтер в прошлом, он неплохо готовил студентов к межуниверситетским соревнованиям и был одним из решающих факторов при выборе Андреем вуза — оплачивать индивидуальные тренировки родители больше не могли, а наставник в виде рядового физрука, отправляющий учащихся делать зарядку, а к концу семестра сдавать череду хиленьких нормативов, ему бы не подошёл) и только потом, уже от стадиона, он двинулся на пары.       Вернувшись после первой вылазки, Андрей, едва зайдя за порог, положил передо мной на стол стопку из трёх пачек Собрания Блэк Рашен. Я с удивлением покрутил их в руках.       — Ты забыл, какие я курю?       Я никогда не брал что-то подобное — стоили они дороже, чем я мог себе разрешить отдавать за курево на постоянной основе, да и смотрелись так претенциозно, что могли органично, без флёра дешёвой нарочитости вписаться разве что в руки Давида.       — Ну, эти же лучше, — простодушно ответил Андрей. — И выглядят прикольно.       — Могу забрать, если ты не хочешь, — с энтузиазмом падальщика предложил Давид.       Я ответил ему выставленным из кулака средним пальцем и спрятал в рюкзак пачки, минус которых состоял ещё и в неудобной конструкции, из-за чего мне пришлось одолжить Сёмин берлинский портсигар, вмещающий в себя всего десять сигарет, и постоянно мучиться с их перекладыванием. Но где-то в глубине души я всё равно был доволен — сложно не обрадоваться табаку очевидно более высокого качества, чем тот, каким обычно травишься.       Впрочем, сигареты закончились быстро, и к дате соревнований в портсигаре уже болтались две-три последние штуки. Пока я прокуривал лёгкие, Андрей активно работал над тем, чтобы как можно быстрее восстановить собственные, и всю неделю пропадал в университетском спортивном центре. Постепенно нас заражала эта его тяга, подкупала непреклонная целеустремлённость, и мы тоже начали ждать назначенной даты, расспрашивали разные подробности про метраж дистанций, положения, регламент и всякие мелочи (Давида, например, интересовали шиповки, а Сёму — устройство стартового станка), а Андрей охотно делился кусочками своего мира и, сам того не осознавая, взращивал в нас увлечённых болельщиков. Правда, на разговоры времени у нас было немного. Вдобавок к подготовке Андрей пытался наверстать пропущенное по учёбе (роняет голову в руки, трёт глаза: «Нихрена непонятно, да меня будто года три не было»), что сводило и без того скудное общение к минимуму — никакого пива по вечерам, вылазка в город на выставку, где Элла работала волонтёром, прошла без него, и в гости к лингвистам на просмотр «Жестяного барабана» он не пошёл и мог лишь через стенку слышать несмолкающий до пяти утра перезвон стаканов.       В субботу утром, пока мы с Давидом ещё дремали, а Сёма пытался отклеить себя от постели, чтобы собраться на пары, Андрея в комнате уже не было — от него остались лишь пустые баночки из-под йогурта, кожура от бананов, съеденных на завтрак, и ощущение лёгкого, волнительного предвкушения. До старта оставалось ещё много времени, но ему нужно было приехать заранее — регистрация, исследование манежных помещений, разминка и сколько-то времени на то, чтобы пройтись на свежем воздухе в полном одиночестве и настроиться перед разминкой. Мы договорились, что подъедем на стадион позже, и не спеша собирались, позёвывая и заливая растворимым кофе осадки вчерашних порций глинтвейна.       Из общежития мы вышли втроём — я, Давид и Аня. Сбежавший со второй лекции Сёма ждал нас неподалёку от входа, восседая на пассажирском сиденье в машине Риты, которая, может, и не хотела смотреть никакие соревнования, да и с Андреем была знакома исключительно мимолётным «привет», переброшенным ими друг другу при случайной встрече на площади у торгового центра, но очень хотела провести время с Сёмой, а потому вызвалась нас подвезти. И мы, подобрав ноги чуть не под подбородок и припечатавшись друг к другу на заднем сиденье комичной японской машинки, предназначенной стать скорее мультипликационным персонажем, чем автомобилем, резво покатились по пустым улицам выходного дня к спортивному комплексу. Варвара же ещё в среду, извиняясь, сказала Андрею, что не сможет приехать его поддержать — приём у окулиста, одно-единственное свободное окно и, как назло, именно на это время, прости-прости, — и я был уверен, что не увижу её как минимум до вечера. Но — ошибся.       От парковки до спорткомплекса было совсем недалеко, и мы уже приближались ко входу в манеж, нескладно примазавшись к разрозненным группкам таких же, как и мы, болельщиков — чьи-то посмеивающиеся, любопытные друзья, румяные от переживаний матери, тянущие за руки младших, неспортивных детей, хмурые тренеры, — когда у меня зазвонил телефон. В динамике — голос Варвары, от которого всё во мне вспрыгнуло, подброшенное радостью узнавания. Я остановился на подходе к крыльцу, жестом попросив подождать меня — все четверо послушно притормозили, переминаясь с ноги на ногу и стыдливо не решаясь закурить рядом с обителью здорового образа жизни.       — Привет, — ответил я на прозвучавшее «алло». Я был уверен, что Варя весело сообщит, что удалось освободиться пораньше и она сейчас подъедет, и предполагал услышать её торопливое «как вас найти там? встретите?», но она как всегда не собиралась оправдывать никаких моих ожиданий.       — Очень нужна твоя помощь. — Тяжёлый вздох, секундное замешательство. — В общем, мне для обследования закапали специальные капли, они расширяют зрачок, после них пропадает фокусировка зрения и всё такое. Врачи говорили — ничего такого, только очки темные с собой захватить и можно будет ехать. А я не могу… Голова просто кругом идёт. Да и очки я забыла, а без них совсем жуть.       — Понял. Говори адрес.       Коротко описав остальным просьбу Вари, я заторопился развернуться к выходу с территории комплекса, передавая через них извинения Андрею.       — Может, я к ней поеду? — предложила Аня, удивившись, что подруга не позвонила в первую очередь ей. — Мне кажется, для Андрея будет лучше, если ты останешься.       — Или давай мы с Ритой. На машине же, — вызвался Сёма.       Конечно, я отказался. Не мог упустить шанс побыть рядом с Варей (вот я веду её за руку к такси и её ладонь теплится в моей, помогаю дойти до комнаты, где мы останемся вместе, наедине, и вот мы слушаем музыку или о чём-нибудь болтаем, и она смеётся, чисто и ясно, как перезвон колокольчиков) и всё внутри так и вскипало глупой, неуместной гордостью за то, что она выбрала обратиться ко мне: «нужна твоя помощь». Сложно было среди всего этого не растерять чувство вины перед Андреем.       Я попросил Давида написать, как всё пройдет, после чего зашагал на поиски ближайшей оптики. Схватив там первые подвернувшиеся под руку тёмные очки (из-за ушедшего солнечного сезона выбор оказался невелик, попались какие-то пластиково-нелепые, с большими изогнутыми дужками), я поехал по названному адресу. Зрение у Вари было даже хуже, чем у Сёмы — высокая степень миопии, астигматизм, откладывание денег на лазерную операцию, — но она носила исключительно линзы, вопреки моему мнению убеждённая в том, что любые очки на ней выглядят чудовищно, и, может так оно и было на школьных фотографиях, на которых весь её лоб скрывала смешная, густая, как у какого-нибудь пони, чёлка, а форма лица терялась и размывалась в детской, розовощёкой пухлости, но я-то видел и то, как невероятно здорово села на ней как-то раз примеренная черепаховая оправа Сёмы, геометрично сконцентрировав всю присущую ей практичную, решительную собранность. На Варе отлично смотрелись даже эти несуразные тёмные очки, которые я отдал, застав её сидящей на диванчике в холле клиники — нога на ногу, носок ботинка покачивается рычажком телеграфа, отбивающего сигналы СОС, глаза закрыты и пальцы нервно потирают переносицу.       — Господи, так плывёт всё… — пожаловалась она после слов благодарности, пытаясь пристроить неудобные дужки за мягким, изящным изгибом ушей. Дойти до такси Варя решилась вцепившись в мой локоть и сжав пальцами ткань ветровки, пряталась за моей спиной и клонила голову вниз, избегая лучей распалившегося сегодня солнца, и с облегчением выдохнула только в салоне машины.       — Когда у тебя это пройдёт? — поинтересовался я.       — Обещали, что через пару часов, — ответила она не открывая глаз и с нервным смешком добавила: — Но я уже не знаю, стоит ли им верить.       Пока мы ехали, она описывала проведение обследования с таким впечатляющим переживанием, что я представлял себе ни больше ни меньше чем знаменитую сцену из «Заводного апельсина», и до самого порога общежития она могла говорить только о чём-то связанном со зрением и глазами. На подходе к комнате Варя сбавила шаг — я и не заметил, всецело затянутый в ощущение невесомости её прикосновения, — а потом и вовсе остановилась, соскользнув ладонью с моей руки и развернувшись лицом. Я едва не столкнулся с ней, убеждённо продолжая ход, сам себя мысленно пригласив в гости — на тот момент я не сомневался в логичности завершения поездки в одной комнате.       — Спасибо тебе большое, — она улыбнулась, поднимая на меня тёмные стёкла очков. — Наконец-то добрались. Ох, там, наверное, эта Маша сейчас…       — Можем у нас посидеть, — быстро, не подумав, предложил я вариант спасения от назойливой соседки.       — Ой… Слушай, я так устала. Пойду прилягу, наверное. Спасибо ещё раз, — и она потянулась, чтобы обнять меня на прощание.       — А, конечно, — смешавшись, выдавил я. — Отдыхай. Ну, пока.       Не дожидаясь, когда она начнёт искать ключ от комнаты — а теперь я был уверен, что она пуста и никакая Маша там Варю не ждёт, — я зашагал обратно к лестнице, надеясь, что ослабевшие глаза не позволили разглядеть смятение на моем лице. Волной подкатившей досады меня отбросило в начало лета, в горькое ощущение самообмана и неоправданных надежд, унизительного признания собственной глупости.       Где-то на лестничных пролётах между третьим и пятым этажами у меня в кармане коротко прогудел телефон, извещая вибрацией о пришедшем от Давида сообщении. «третье место 400м. в других дистанциях мимо»       Я на ходу глупо пялился в экран, неожиданно получив приветствие из другого мира — утреннего и безмятежного, о котором я с самого первого шага в обратную от стадиона сторону ни разу и не вспомнил. В висках тошнотворно запульсировало вопросом, стоило ли оно того.       Нестерпимо захотелось курить (а лучше — выпить, но одному было бы совсем уныло), и я едва дотерпел до порога комнаты, чтобы вытащить наконец портсигар. Открыл — пустой. Поглощённый мыслями о Варваре и спешкой к ней, я совсем забыл о закончившихся сигаретах — последнюю, на которую сейчас рассчитывал, отдал Сёме ещё там, на парковке. Спуститься на третий этаж, чтобы одолжить пару штук у Вари, казалось вариантом гораздо хуже, чем собственноручно оторвать себе ногу, да и тащиться до магазина отчаянно не хотелось. Я полез в рюкзак, чтобы посчитать мелочь, на которую можно было поштучно выманить у охранника (на самом деле — разнорабочего, выполняющего роль и электрика, и сантехника, и плотника, просто по обыкновению сидящего в комнатке с монитором, на который выводилось изображение камер наблюдения, а потому называемого нами уважительно — охранником) какой-нибудь мерзкий Пётр («Слышьте, пацаны, я вам бесплатно больше не дам, не напасёшься! Десять рублей штука, вот блок тут поставлю — покупайте на здоровье»), и наткнулся в одном из карманов на три полные пачки Собрания. Первые предположения об их внезапном возникновении касались исключительно сбоя в матрице, благодаря которому из прошлого забросило те же самые упаковки, но постепенно до меня дошло, что они от Андрея. Заметив пустеющий портсигар, он, не спрашивая, зная, что откажусь, и не отдавая напрямую, понимая, что буду хоть и с благодарностью, но возмущаться, просто подкинул новые — и когда только успел?       для Андрея будет лучше, если ты останешься.       Я ещё долго просидел над открытым рюкзаком, не решаясь взять сигареты и даже не стараясь избавиться от грызущего, ядовитого разочарования — в этом дне, во всей сложившейся ситуации, в самом себе.