Асимптота

      За весь сентябрь осень дала знать о себе только единожды — в те ветреные, хмурые выходные; она на мгновение показала своё капризное, тусклое лицо, а потом снова скрылась, уступив место бабьему лету, мягким, ласковым дням и незаметно удлиняющимся ночам. Но как следует насладиться этим периодом совсем не получалось — вместо этого мы со скрипом вкатывались в колею учебного года и пытались наладить новый быт, кое-как склеивая между собой подработки и учёбу, пока Андрея всё глубже затягивало безмятежное, упоённое первокурсничество. Следующая неделя так и пролетела в попытках набрать ритм, и лишь к середине третьей мы начали немного возвращаться к своей обычной жизни.       В среду в комнату первым вернулся я — после пар сразу пошёл в общежитие, чтобы доделать работу и побыстрее разобраться с подготовкой к практике по ВМПИД (чем дальше продвигалось обучение, тем больше становилось дисциплин, скрывающих под аббревиатурами нагромождения слов вроде «венчурных механизмов поддержки инновационной деятельности»). Но «побыстрее» не получилось, и я застрял до позднего вечера, даже несмотря на то, что позволял себе прерываться исключительно на перекуры, количество которых, правда, увеличивалось пропорционально наступлению за окном темноты.       Почти сразу после меня пришёл Давид, в одно движение перевернул вверх тормашками свой стол — ноутбук, фотоаппараты, переплетения проводов, цветастые квадратики карт памяти и флешек, баночки Доктора Пеппера и упаковки конфет Меллер, блокноты, вырванные из них исписанные листки, ручки — и, не переодевшись, нырнул в этот свой тщательно организованный хаос. Он уже восьмой месяц числился внештатником в неплохом издании и всё свободное время посвящал работе, рассчитывая после девятого месяца родить полноценное трудоустройство. Занимаясь каждый своим делом, мы долго сидели в тишине, пока я не отвлёкся на очередной перекур и не обнаружил пустую пачку.       — Есть сигареты? — спросил я, пытаясь со своего места у окна попасть смятой картонкой в урну, находящуюся в противоположном углу комнаты.       — Посмотри у меня в рюкзаке, — Давид едва разлепил зубы, склеенные конфетой. В отличие от меня, во время работы он вместо сигарет налегал на сладкое.       Пачка угодила в обод ведра, отскочила и шлёпнулась посреди комнаты. Я подобрал её по пути к рюкзаку Давида, висящему на вешалке, прибитой к двери. Найденная в нём вместо привычного Парламента нежно-голубая упаковка Кисс меня озадачила.       — Ментоловые? А других нет?       — Да я забыл купить. Анька свои отдала.       Я закинул Кисс обратно и вернулся на место, приняв решение закончить подготовку и сходить за сигаретами — мне осталось совсем немного. Последний абзац близился к завершению, когда в комнату зашёл Андрей. Столкнувшись взглядом с нашими спинами и синхронным «угу» в ответ на приветствие, он немного послонялся по комнате, хлопнул дверцами тумбочек и звякнул стаканами, а потом запрыгнул на кровать — слева от моего стола. До меня сразу же дошёл спёртый, горьковатый запах крепкого алкоголя. Я поставил точку в последнем предложении, пробежался взглядом по тексту и, откинувшись на спинку стула, потянулся. Шея, до сих пор помнящая о Васином новоселье, благодарно хрустнула, позвонки расслабленно зазвенели.       — Пил, и без нас.       — Ну вы ж вон — заняты, — справедливо парировал Андрей.       Я потер пальцами веки, пытаясь смазать с них усталость, и повернулся к нему. От выпитого у Андрея под скулами расползался акварельно-тонкий румянец и тускло, будто сквозь обмытое мылом стекло, поблёскивали глаза. Бледные, по обыкновению заимствующие цвет из окружающих красок, они казались сейчас необычно тёмными.       — В бар ходил?       — Не. К одногруппнику, в соседнюю общагу.       — Что-то рано ты, — сказал я, имея в виду и начало попойки, и её окончание. Андрей ответил только на второе, не пожалев отсыпать в тон сарказма:       — По вам соскучился. — А потом добавил: — Да у него всего одна бутылка виски была, а догоняться никто не захотел.       Я едва открыл рот, чтобы выдать что-то по-дедовски ворчливое про обмельчавших первокурсников, как услышал в коридоре шаги и, ещё до того как дверь открылась сначала в наш блок, а потом в комнату, узнал по ним Сёму. Он влетел торопливым, взвинченным вихорьком, громко хрустнув обёрточной бумагой, бросил на стол букет белоснежных цветов, нераспустившиеся бутоны которых напоминали шарики пломбира, и заставил нас с Андреем уставиться на него (Давид лишь на секунду скосил глаза, а потом невозмутимо продолжил кликать мышкой). Я даже развернулся на стуле, чтобы понаблюдать за тем, как Сёма будет быстро ходить по комнате, что-то искать в шкафу, выпрыгивать из спортивных штанов, меняя их на джинсы, и без умолку говорить — чем больше он волновался, тем быстрее и обширнее становился поток его речи, что обычно приводило в восторг преподавателей на экзаменах и комиссию на сдаче курсовых.       Мы знали, что на прошлой неделе он познакомился с какой-то девчонкой с третьего курса журналистики — их невзначай свела Аня, — но то, что дело так быстро дойдёт до свидания, не подозревали. Со слов Ани, мы были в курсе того, что девчонка эта мечтает о работе на телевидении, что она местная, но живет в съёмной квартире неподалёку от студгородка, и что ездит до университета на красной — под цвет её маникюра — маленькой Сузуки. Сёма же, заглянув в зеркало и разочарованно потерев костяшками пальцев успевшую пробиться щетину, рассказал, что и квартира, и Сузуки, и маникюр оплачиваются её родителями, сами родители преуспевают на высоких должностях в крупной консалтинговой компании, а её бывший, с которым она рассталась пару месяцев назад, — кто-то из управления местного телеканала. В общем, Сёма вряд ли мог чем-то её впечатлить, но и падать в грязь лицом не хотел, даже если из-за этого ему пришлось откровенно пренебречь своей экономностью.       — Я вот не знаю, может, только в нашем цветочном такие цены, но это — пиздец. Нет, ну там были, конечно, какие-то недорогие букеты, вроде ромашек или очень странных, сухих — цветные, на бумажки похожи, название у них ещё такое строительное, — но Рите-то нравятся вот эти, как их там… — голос Сёмы исчез в горловине свитшота, который он снял и швырнул в корзину с грязными вещами, и появился в вороте чистой, почти не помятой футболки, которую натянул: — Пионы. Продавщица говорит, типа, для пионов уже не сезон, вот они и подорожали так, плюс эта упаковка и всё такое. Я на эти деньги мог бы ещё неделю жить и… Давид, тебе нужен будет твой плащ сегодня-завтра?       Давид отрицательно покачал головой. Стоящий к нему спиной Сёма никак не мог это увидеть, поэтому Андрей перевёл:       — Не нужен.       — Ну, я возьму тогда. И ведь хуй пойми сколько выйдет посидеть сейчас в баре, я просто сразу всё на карточку положил, не знаю, хватит или нет… Короче, я теперь до стипендии на нуле. Поэтому завтра наше кино-вино под вопросом.       В этот четверг мы договорились о возвращении традиции киновечеров по нечётным неделям (иногда к нам присоединялись соседи-лингвисты и три студентки филологического, которые жили под комнатой Ани и Вари), и с понедельника мы начинали периодически спорить на тему выбора фильма. Кому-то обязательно не нравился режиссёр, Варя часто придиралась к фестивальной карьере картины, а Сёма ворчал: «Давайте не чёрно-белое, пожалуйста», и единогласно все соглашались только на глинтвейн.       — Да забей. Скинемся за тебя, — пообещал я, под множественным числом подразумевая себя одного и недавно пришедшую мне зарплату. Я знал, что Давид, как обычно, сидит на мели, а родители Андрея карманными деньгами не слишком-то балуют.       — Спасибо, Димас. — От шкафа Сёма перекочевал к полкам, что-то там подвигал, чем-то пошуршал, вытащил маленький бумажный пакетик и вздохнул, доставая оттуда плитку привезённого из Лондона шоколада: — Хотел девчонке из группы на день рождения подарить, отложил... Но ладно уж. Ночевать не приду. — И, увидев, как мы с Андреем многозначительно переглянулись, рявкнул: — Да идите в жопу. Я не у Риты буду. После бара к Лёхе поеду. Ну, давайте. Пока!       И он, прихватив букет, выскочил за дверь, унося за собой запах моего старого, подаренного сестрой ещё на втором курсе, одеколона и пожелания удачи.

***

      — Сёма каждые каникулы за границу летает? — поинтересовался Андрей.       Мы переходили перекрёсток, чтобы выйти на дорогу к торговому центру — Андрей вызвался составить мне компанию в походе за сигаретами и теперь шагал рядом с энергичностью человека, в котором действие спиртного понемногу достигало своего торжественного, беспечно-головокружительного максимума. По пути нам посчастливилось поймать и утянуть за собой Варвару, которая даже не успела зайти в общежитие после последней смены в баре, и я нёс её рюкзак, позвякивающий пустыми маленькими бутылочками Мартини, оставшимися после того, как коллеги тихо, прячась за барной стойкой, проводили её в счастливую безработность.       — Да, каждые, — ответил я, взяв небольшую паузу для того, чтобы вспомнить все наши встречи в конце лета и после новогодних праздников.       Варя поняла, к чему клонит Андрей, поэтому продолжила сама:       — У Сёмки родители хорошо зарабатывают. У отца бизнес, какое-то производство.       — Комбинат вроде, мясоперерабатывающий. Точно не скажу, он особо про это не распространяется.       — Ого.       — Ага. Но Сёма у них деньги — так, чтоб на еду, на жизнь, или квартиру снимать — не берёт, хочет всё сам, — рассказывал я. Мы свернули к площади и зашагали к табачному киоску. — Родители ему почти не помогают, только так, по мелочи. Но с путешествиями у них что-то типа договорённости, отец его убедил, что Сёме, как историку, важно мир посмотреть и всё такое. Честерфилд, пожалуйста.       — Хотя Сёме эта Англия… он бы больше обрадовался перспективе свалить в Монголию на всё лето.       — Лучше всего Сёма смотрелся бы в Средиземье, — предположил Андрей, пока продавщица искала нужную пачку.       — Ну да. Тот ещё хоббит, — хмыкнул я. Полное отсутствие комплексов Сёмы по поводу своего роста — в общем-то, вполне обычного и ничем не примечательного — позволяло нам плодить на эту тему бесконечные, беззлобные шутки.       Прежде чем отойти от киоска, я попросил ещё зажигалку и мятную жвачку, расплатился, и мы зашагали в обратном направлении. Андрей поинтересовался, бывали ли мы за границей, и я ответил отрицательно, не уточняя, что мой максимум — это путёвка в лагерь на Чёрном море, в который меня отправляли по льготе как ребёнка из многодетной семьи, а Варя описала давний-давний семейный отдых в Таиланде — рынки с морскими гадами, белоснежные пляжи, олл инклюзив, в который входил и желудочный грипп. Андрей в свою очередь рассказал, что пару раз летал на соревнования куда-то дальше постсоветского пространства, но ничего, кроме новеньких стадионов, удобных подтрибунок и тревожного, прерывистого от волнения сна в хостелах из этих поездок и не помнит. Я хотел ещё спросить о его путешествиях по стране, но меня сбила другая мысль.       — Слушайте, — мы уже почти пересекли площадь, когда я остановился, — давайте, может, сходим, сэндвичей возьмём? Не хочу макароны есть.       Торопившийся на встречу Сёма не стал ничего изобретать на ужин, и в комнате нас ждала возня с разогреванием вчерашних спагетти и приготовлением сосисок в микроволновке. А на противоположной от общаги стороне, как на перевешивающей чаше весов, по пути к реке стоял ларёк со стрит-фудом, не раз выручавший в подобных ситуациях.       — Давай, — обрадованно согласился Андрей на пару с кивающей Варей, и мы, круто развернувшись, зашагали обратно через площадь, к дороге на залив.       На подходе к ларьку я написал Давиду с вопросом не взять ли ему еды, на что телефон тут же провибрировал ответом: «я уже поел», и мы с чистой совестью приняли решение поужинать на берегу, прихватив по бутылке Амстела, чтобы было чем запить.       Было уже совсем глухо, по-безлунному темно, когда мы вышли к заливу — впервые с начала сентября. За это время пляж очистили от топляка, только парочка новых брёвен неловко толкалась о песок, облизываемая редкими волнами. Вода застыла ночной, пролитой бездной, непривычная и обманчиво беззащитная в своей оголённости. Мы разместились поближе к ней и, зашуршав бумажной обёрткой, принялись за еду.       — Я, кстати, так и не понял — Вася же ещё учится? — Андрей продолжил разговор, начатый ещё в роще, которую нужно было пересечь, чтобы выйти на берег.       — В магистратуре на заочке. — Варя забрала бутылку, которую я ей открыл.       — Поэтому не смог в общаге жить — места заочникам не дают.       — А-а. Хреново. А вы после бакалавра куда?       — Работать, надеюсь. И вряд ли по профессии, — сказала Варя с кислым смешком человека, у которого никак не складывалось с работой. Учитывая, что она была одной из лучших на курсе, это было по-своему несправедливо, и я знал, что она комплексует и расстраивается — и расстраивался вместе с ней, не имея возможности хоть чем-нибудь помочь.       На вопрос Андрея я ответил за секунду до того, как откусил сэндвич:       — А я в магистратуру.       — На заочку?       — Нет. Мне на очное нужно, чтобы в армию не забрали.       — Точно. В общаге останешься?       — Да. Надеюсь, что в нашей комнате, — кивнул я, прожёвывая липкий, отсыревший от соуса хлеб. — Хотя магистрантов переселяют в маленькие, двухместные.       — Хорошо бы, если оставят. А у Васи военник?       — Да. Из-за астмы.       — У него сейчас что-то вроде ремиссии, а до этого сильно болел, — поделилась Варя. — Я, правда, таким его не застала, мы же общаться начали только зимой прошлого года. Тогда он уже почти не пользовался ингалятором, я и не видела, чтобы у него приступы были. Но он часто рассказывал, что раньше плохо дышал, всё детство по санаториям катался, лечился.       — Жесть.       — Ага, приятного мало, — согласился я, вспомнив, как почти весь первый год нашего соседства Вася нередко мучился проблемами с дыханием, а я просыпался по ночам, с беспокойством прислушиваясь к его свистящим, затруднённым выдохам. В те дни сложно было представить Васю без ингаляторов, рассованных по карманам, заполненной таблетницы, гремящей лекарствами, как погремушка, и оплаченным на год вперёд абонементом в бассейн, где он настойчиво наращивал объём своих лёгких с помощью плавания. А ещё я подумал о том, что человеку, который полжизни отдал бегу, наверняка сложно понять, каково это — не уметь дышать. И добавил, обращаясь к Андрею: — Но сейчас всё хорошо.       — М-м. Я заметил. Судя по тому, сколько он курит.       Отношения Васи с никотиновой зависимостью были действительно трагичными, достойными отдельной драматической линии в каком-нибудь ромкоме. Если Андрей был готов жертвовать здоровьем ради спорта, то Вася — ради сигарет. Я полюбопытствовал:       — А тебя-то с твоим коленом возьмут в армию?       — Ещё как, — хмыкнул он. И, сделав несколько больших глотков, перевел тему: — Кстати, я на соревнования записался. Городские.       — Когда?       — Четвёртого октября, это суббота будет. Приезжайте поболеть.       — Если доживём — обязательно, — согласился я, отправляя в рот последний кусок сэндвича.       — Будешь? — Андрей протянул мне бургер, который выбрал, ткнув наугад в листок с меню. Он не съел и половины, зато бутылка в его руках быстро пустела, запоздало наводя меня на мысль о том, что пить пиво после крепкого виски — не самая лучшая идея.       Я согласился на дополнительную порцию — последний раз я ел ещё в обед, в спешке закинув в себя столовскую пиццу, пока перебегал из одного крыла университетского здания в другое, — и теперь жевал, наблюдая вместе с Варей за тем, как Андрей поднимается, ходит по берегу, с трудом, почти на ощупь выискивая в темноте на песке камешки, а потом, прицелившись, запускает по воде блинчики — хлёсткое движение руки, череда тихих и лёгких, как быстрые поцелуи, всплесков. Маленькие круги вспыхивали на поверхности, пугая слабый лунный отблеск и заставляя его волноваться и пускаться в дрожь. Я считал: раз, два, три. Раз, два, три, четыре, пять. Раз, два — это Андрей подобрал неподходящий камешек. Когда дошло до восьми, он победно поднял руки вверх и отметил это последним глотком пива под Варины аплодисменты. Даже если он и был пьян, то на ногах стоял прочно и не терял ни миллиметра чёткости в своих движениях, подходя к воде и наклоняясь, чтобы ополоснуть испачканные песком руки.       — Вода тёплая, — обернувшись, сказал он. Тишина вокруг висела такая, что ему не приходилось повышать голос, чтобы мы могли слышать его на расстоянии. Я щёлкнул зажигалкой и затянулся, не обратив внимания на его слова. До меня дошло только потом, когда он добавил: — Пойдём купаться.       Сидящая рядом Варя издала какой-то звук, по которому сложно было определить отношение к выдвинутому предложению, а я вежливо поинтересовался:       — Ты ебанулся?       — Мы договаривались.       — Не сейчас же.       Если быть честным, то о договорённости я ничего не помнил. Ну, или почти ничего — по моим ощущениям это произошло за какой-то одной из граней реальности, давно и в другом пространстве, и вряд ли претендовало на настоящий договор. Но я, поразмыслив, всё-таки согласился:       — Давай днём хотя бы. Завтра вроде тепло по прогнозу.       — Да ну, ты занят будешь — работа, коллоквиум, ещё какая-нибудь херня, — голос у Андрея был смешливый, но в нём отчётливо скользнуло неожиданное для меня разочарование.       — Ради такого освобожусь. — Я встал и, зажав сигарету в зубах, отряхнул с джинсов песок. — Погнали в общагу.       — Не. Я сейчас хочу.       Подняв голову и запустив пальцы в волосы, Андрей убрал их со лба, тени схлынули, обнажив врезанную в его лицо уверенность, почти непреклонность, граничащую с опрометчивостью подростка, впервые попробовавшего алкоголь — что-то похожее можно было бы наблюдать у адреналиновых наркоманов. Неожиданно для меня, Варя тоже вскочила, развернувшись лицом ко мне, и принялась медленно, походкой прощупывающего весенний лёд человека отступать спиной вперёд, к воде, всем своим видом сообщая, что переходит на сторону Андрея. На её лице зажглась заговорщицкая улыбка:       — Ну ладно тебе. Круто же. Пойдём.       Пытаясь не попасть под её манящее, увлекающее очарование, я с сожалением констатировал:       — Вы пьяные.       — Ну да, — легко подтвердил Андрей. Он отвернулся и, прожужжав замком на бомбере, сбросил его, затем отправил вслед за ним футболку.       — Замёрзнете же, — я предпринял ещё одну попытку отговорить их, хотя, наблюдая за тем, как Андрей подпрыгивает на одной ноге, стягивая со второй кед, а Варя собирает волосы в высокую шишку и подкалывает её найденной в рюкзаке ручкой, прошив ею насквозь крепко скрученные пряди, словно булавкой ткань, знал, что мои старания напрасны. — И в чём вы плавать-то собираетесь?       Андрей молча дёрнул плечом, что означало вполне дружеское «отвали», и снял джинсы, оставшись в одних боксерах — белеет в темноте незагорелая кожа, белеет ткань светлого белья. Обращаясь ко мне, Варя попросила:       — Ой, а дашь свою футболку?       Я вздохнул про себя: твою мать. И сдался. Было что-то неловкое и до раздражения досадливое в том, чтобы наблюдать чьи-то пьяные выходки, когда в твоей собственной чистой голове нет ничего, кроме желания всё поскорее закончить. Примерно то же самое я испытывал, когда Вася, отбросив пустую бутылку водки, карабкался на высокое дерево, то и дело скользя плоской подошвой конверсов по коре, а я, принимающий в то время антибиотики, стоял внизу в переплетении корней, и надеялся, что он достаточно крепко держится. Или — когда перепивший Давид норовил высунуться по пояс в окно разогнавшегося такси, пока сверкающей от мороза январской ночью мы ехали из центра города, откуда я забрал его после очередной грандиозной ссоры с Аней. В общем, упрямый порыв Андрея, поддерживаемый Варварой, был далеко не первым и не самым отчаянным поступком, и я, смирившись, замолчал, отбросив идею о том, чтобы их остановить.       Моя футболка трогательно повисла на Варе едва ли не до колен, когда она быстро сменила на неё свою майку — пришлось вежливо отвернуться, хоть я и видел её раньше в купальнике, а однажды, во время одних из особенно богатых на алкоголь посиделок, и в одном нижнем белье, и воображение вполне подробно, с обжигающим, тяжёлым наваждением могло подсказать мне, как хрупко заостряются полукружья её рёбер под задранной вверх одеждой, и как молочно-мягко, нежно высвечивается полоска втянутого живота. Повернувшись, я обнаружил Андрея шагающим вперёд, на глубину, и тоже двинулся за ним, но по песку, наблюдая за тем, как Варя в нерешительности ощупывает пальцами ног воду.       — Чёрт… холодная, — пожаловалась она.       Когда я добрался до лизнувшей краешек моей кроссовки волны и остановился, Андрей уже зашёл по пояс — уверенный и собранный, ни разу не вздрогнувший. Ещё пара шагов, и он толкнулся вперёд, позволив реке бесшумно обхватить себя и сомкнуться кольцом у шеи, оставив на поверхности только поплавок головы, который в темноте было толком и не разглядеть. Но Андрей обернулся, и его лицо вспыхнуло на чёрной поверхности, просияло яркой улыбкой.       — Охуенно! — крикнул он, и что-то в его восторженном выдохе, в этом радостном, животном отфыркивании заставило меня чуть-чуть, самую малость пожалеть, что я сегодня не пил ничего крепкого. — Давайте сюда!       Я отмахнулся, хоть и понимал, что он не увидит ответа, а просто поймёт по моей осуждающей неподвижности — не нужно было даже окунать руку и проверять, чтобы убедиться, что разгорячённое спиртом тело обманывает Андрея, и вода с лета давно остыла. Это стало понятно и по глубокому вздоху Вари, которая сделала несколько смелых шагов и остановилась.       — Иди обратно, — позвал я. — Чего ты мучаешься.       Варя упрямо помотала головой и с новым рвением кинулась вперёд. Но решимости ей хватило до уровня пояса, и она, постояв с закрытыми глазами и сжимая губы, резко развернулась и побежала обратно — едва переводя дыхание, обхватив руками себя за плечи, с налипшим к ногам подолом футболки, который мешал двигаться. Её смех рвался и подпрыгивал от холода, когда она наконец оказалась рядом, поспешно наклоняясь к земле и подбирая брошенную одежду, быстро натягивая её и так и не дав ни единого шанса обнять себя.       Андрей тоже скоро вернулся и, выбираясь из воды, грохоча скатывающимися с тела потоками и всплёскивая шагами, которые взрывались фонтанами у его ног, загрёб ладонью воду и швырнул в меня, но не попал, и я, увернувшись, сварливо послал его подальше. Стоило ему выйти на берег, и я заметил, как он мелко, едва сдерживаясь, дрожит, как повело ознобом его руку, оттирающую с лица воду. Я был уверен, что увидел бы и посиневшие губы, если бы освещение позволяло.       — Всё, ачивка получена? Собирайтесь, — нетерпеливо сказал я. От одного его вида становилось зябко.       Андрей посмотрел на меня как на идиота.       — Я ещё пойду.       — Самоубийца, — весело закатила глаза Варя. Я заглянул в телефон:       — Нам через тридцать минут нужно быть в общаге.       Он глубоко подышал, пару раз звонко стукнув друг о друга зубами, и решил:       — Я быстро.       И снова пошёл в воду — и будто растворился в ней, не оставив ни намёка на скованность. Равномерные, сильные движения рук, подгребающих под себя глубокую, стылую толщу, идеальное скольжение, как движение лезвия раскройного ножа, рассекающего полотно ткани — Андрей плыл, сливаясь с рекой в одно целое и оттого сам становясь словно расплавленным и текучим, и делал это так целеустремлённо, будто решился за выделенные самому себе минуты наверстать всё упущенное за целое лето. Расстояние от него до берега медленно, но уверенно увеличивалось, ширилось, разливаясь покачивающейся бездонной гладью, и мы с Варей молча, почти зачарованно наблюдали за ним. Но постепенно набранные между нами метры начали вызывать смутное беспокойство, наваждение понемногу спадало, и в конце концов я не выдержал и окрикнул:       — Эй! — Он не услышал, пришлось прибавить громкости: — Эй! Греби обратно!       Андрей развернулся, остановившись лицом к нам, и я махнул рукой — зажжённый кончик уже второй сигареты чиркнул в воздухе маячком. И только тогда я заметил возле него длинную, грузную тень, вдруг отслоившуюся от плотной бездны и подобравшуюся к нему со спины. На долю секунды мне показалось, что это чьё-то тело — ещё один пловец? какой-то идиот тоже решил искупаться? — а потом я понял, что это одно из брёвен, заброшенных в залив течением. Сердце тревожно и тесно стукнуло где-то в горле, попадая в такт реке, поднявшей волну — и лицо Андрея пропало.       Ноги сами дёрнули меня вперед; шипение утонувшей сигареты, плеск шагов, всхлип набравших воды кроссовок. Оставшийся позади судорожный вздох Вари.       — Андрей.       Оклик заглох, голос застрял в глотке под замершим там сердцем. Да и он бы все равно меня не услышал. Дальше как в рапиде: секунды дробятся на невыносимо протяжные мгновения, едва переставляю ноги, липну ко дну — я что, в болоте? — а впереди опустевший, немой горизонт. Мне казалось, что прошло ровно столько времени, сколько хватило бы для того, чтобы захлебнуться и пойти ко дну, так глубоко, куда я не смогу добраться, не сумею дотянуться, достать. Вода дошла мне до бедра, и я уже готов был нырнуть, когда увидел разомкнувшуюся поверхность, из-под которой Андрей с шумным всплеском выплыл, оказавшись по другую сторону бревна. Он, отплевываясь, обхватил его руками, уперев локти в склизкий, отсыревший древесный бок. Я остановился и на выдохе, тихо, но со вкусом выругался. В груди саднило. Крикнул:       — Ты как?       — Всё нормально.       — Плыть сможешь?       — Да! Сейчас.       Вода побежала с меня ручьями, когда я вышел на сушу, кроссовки противно зачавкали, нелепо разбавляя безмолвную Варину ошеломлённость. Всё произошло настолько внезапно и разрешилось так быстро, что осознание всей силы накатившего страха пришло лишь тогда, когда я оказался на берегу — пальцы до стыдного несмело подрагивали, в висках противно, мелко стучало. Я сунул руку в джинсы — сигареты промокли насквозь, — и снова выругался, мысленно поблагодарив себя за то, что держал телефон в кармане толстовки. Сейчас я не хотел даже видеть Андрея и, был уверен, что Варя тоже, но мы всё равно, впившись взглядами, следили за тем, как он возвращается, выглядывая на пути возможную опасность.       — Эта херня сзади в меня прилетела, — ошарашенно сказал он, когда уже смог встать на ноги и тяжело шагал к берегу в ворохе разлетающихся брызг. Расстроенным или испуганным он совсем не выглядел, наоборот, светился разгорающимися и прорывающимися изнутри искорками эйфории счастливца, только что улизнувшего от дикого зверя. — Его и видно не было. Просто сразу — в затылок и сюда вот, в плечо, я даже не понял нихрена.       Алкоголь из него выветрился, уступив место ознобу и адреналину, и, пока он одевался, его крупно потряхивало — и без того нелёгкие попытки натянуть на мокрую кожу одежду были стеснёнными, неумело-шаткими, он весь покачивался и едва сгибал пальцы, воюя с липнущими к щекам и лбу мокрыми волосами, пытаясь сконцентрироваться то на застрявшей в штанине ноге, то на упрямой шнуровке кедов. И только когда он обулся и наконец выпрямился, то посмотрел меня. И растерянно произнёс:       — А чего у тебя джинсы мокрые?       Я не успел осознать, как порыв молча развернуться и уйти, вдруг сменился желанием расхохотаться. Пришлось закрыть лицо рукой, зажмуриться, чтобы сдержать расползающиеся в нервной улыбке щёки, позволяя себе лишь фыркнуть, неуклюже поперхнуться смешком. Варя ограничивать себя в реакции не стала и, сложившись пополам, расхохоталась:       — Какой же ты придурок.       А Андрей непонимающе тряхнул головой, вопросительно глядя то на меня, то на Варю. И не вытерпел, засмеявшись тоже — сначала неуверенно и непонимающе, тихо, нерешительно, а затем всё смелее, всё громче и несдержаннее, и вот он уже залился совсем высоко и звонко, серебристо, наполняя тишину звуком бесшабашной, безответственной радости — звуком, так похожим на детство.       Потом мы втроём, бок о бок, шли по пляжу, мокрые и дрожащие, и Андрей всё цеплялся за моё плечо, раскачивая и дёргая.       — Нет, серьезно? Ты что, в воду полез?       — Отъебись.       — Типа, меня спасать?       — А типа надо было стоять и смотреть, как ты утонешь? — я раздражённой отмашкой убирал его возвращающуюся руку. В носу по-прежнему невыносимо свербило от смеха, который всё никак не отпускал после накатившего облегчения.       — Что, прямо в одежде?       — А что, подождал бы, пока разденусь?       — Жаль, — он рассмеялся, — что я не увидел, как ты в воде стоишь.       — Из-за тебя все сигареты промокли.       — Я куплю тебе новые.       — Ну уж будь добр. И кроссовки заодно.       Походка у Андрея была до странного стремительная, какая-то припрыгивающая — то ли от холода, то ли от внезапно охватившей оживлённости, — и он всё вертелся вокруг, забегая вперёд и заглядывая мне в лицо.       — Блин, извини. Но вообще-то, если бы ты меня не позвал, я бы это бревно увидел.       — Конечно.       — А если бы сразу согласился купаться, то кроссовки бы сейчас сухие были.       — Иди на хуй.       — Ну завтра-то всё в силе? Повторим?       Я, не выдержав этого мельтешащего, безалаберного энтузиазма, обхватил Андрея рукой, зажал голову под мышкой и твёрдо сомкнутыми костяшками пальцев начал растирать затылок, спутывая в клубок мокрые волосы — старое наказание, с завидной стабильностью отрабатываемое мной на брате, даже если тот не был в чём-то сильно виновен. Андрей уперся в меня руками и смешно забарахтался, пытаясь вырваться.       — Ты же голову ему оторвёшь, — вступилась Варя, посмеиваясь.       — Я? Да он и сам с этим справляется.       Андрей неразборчиво и горячо пропыхтел что-то мне в рёбра, не прекращая отчаянное сопротивление до тех пор, пока я сам его не выпустил, о чём чуть позже пожалел — до самого общежития у меня так и не получилось повторить эту пытку, потому что Андрей наловчился уворачиваться и отскакивать, а пускаться за ним в погоню с моей стороны было бы слишком наивно. Двигался он со скоростью и рвением спущенной с тетивы стрелы.       Мимо вахтёрши — на посту сегодня дежурила местная сестра Рэтчед, женщина средних лет с тугим узелком жидких волос и блёклым взглядом земноводного, Любовь Климентьевна, которую все за глаза называли «мент» — мы просочились тихо и незаметно, поменявшись верхней одеждой, чтобы Андрей мог накинуть на голову капюшон и спрятать мокрые волосы, а я как следует отжал отяжелевшие от влаги штанины джинсов. Варю мы отпустили на её третьем этаже, пересказывать Ане произошедшее, и в свою комнату ввалились с грохотом открытой нараспашку двери и пытающихся переспорить друг друга голосов. Кроссовки я держал в руках, пройдя последние несколько метров по подъезду босиком, и теперь пытался пристегнуть их прищепками к бельевой веревке, растянутой вдоль шкафов.       Давид встретил нас недоумённым взглядом и даже отложил телефон, с которым лежал на кровати, слушая какой-то из первых альбомов Пласибо.       — Вы чего… такие?       — Дима пытался меня утопить, — опередил Андрей с ответом.       — Хреновый из тебя киллер, — хмыкнул в мою сторону Давид, — судя по результату.       — Ну, знаешь, есть такие вещи, которые всплывают и никак не тонут, — с сожалением сказал я.       Меня ещё долго не отпускало ощущение легкости и глубокого, длинного выдоха облегчения. Слушая, как Андрей, не переставая подрагивать от холода, быстро и в красках рассказывает Давиду, как его ударило со спины — пока он переодевал футболку, я разглядел на охваченной гусиной кожей лопатке разливающуюся кляксу синяка, — как этим толчком его развернуло и потянуло вглубь, как от неожиданности он нырнул и, попытавшись всплыть, больно ткнулся головой прямо в бревно («Блин, потрогай, кажется, шишка будет»), как запаниковал и как здорово ему было выплыть и снова задышать, я чувствовал почти летучую невесомость вперемешку с неясной, далёкой тоской. Мне вспомнились сказанные матерью слова: так бывает, что из маленьких случайностей получаются большие трагедии. И меньше всего мне хотелось, чтобы эти слова могли прозвучать в моей жизни снова. Тем более, если они будут об Андрее.