Асимптота

      Перед сном я предупредил Андрея, что на лекцию завтра вместе с ним пойти не смогу. Сначала я использовал в качестве отговорки наказание от комендантши и завал по работе, но он-то знал, что у меня в последние пару недель задач, наоборот, поубавилось (как и денег) ввиду сезонного вида деятельности компании, где я числился экономическим аналитиком (по факту, скорее, помощником бухгалтера, да и вообще, полноценной занятостью это было сложно назвать, я работал на дядю, буквально — на дядю, на брата моего отца, который держал небольшую строительную компанию и вёл бизнес достаточно толково для того, чтобы нуждаться в моей помощи, но его жена, тёть Катя — холёная, эффектная женщина, бывшая а-ля модель, в юности позировавшая для каталогов в Китае, старше меня всего лет на восемь, и тётей я её называл только ради того, чтобы в шутку позлить, — оставалась мне искренне благодарной за то, что муж может водить её по ресторанам и театрам вместо траты времени на лишнюю возню с бумагами и несложными подсчётами, и — «ну, Димка пусть руку набивает, опыт как-никак, а ты лишний час с семьёй проведешь»). Поэтому отмазка вышла слабенькой — два часа на моей работе никак не сказались бы. Но в итоге мы с Андреем сошлись на том, что стоит дать Маше время переварить случившееся — увидев меня, она могла и преподавателю пожаловаться, поэтому Андрей вздохнул: «Ну, значит как-нибудь в другой раз», а я подумал, что этот «другой раз» может произойти совсем нескоро, учитывая, что его отношения с Лидой крепли с каждым днём — ведь настоящая причина моего нежелания идти на лекцию заключалась именно в том, что я не горел желанием видеть их вместе.       А проводить время с Лидой Андрею на этой неделе предстояло не так уж часто — начиная со вторника к обычной занятости добавились ещё и общажные отработки. И мы, собравшись в коридоре первого этажа, втроём поджидали Давида.       — Может, тебе в парикмахерскую пора сгонять? — Сёма говорил сквозь зажатую в зубах резинку, обеими руками тщательно собирая волосы у лица Андрея в пучок. Затем в три ловких движения завязал их и похлопал Андрея по голове.       — Да я знаю, — отмахнулся Андрей, выпрямляясь. — Спасибо.       За помощью он сначала обратился ко мне, но я уже испачкал руки в мыльном растворе, которым мы протирали коридорные окна перед тем, как начать их утеплять. Это задание мы получили от Татьяны Васильевны, когда собрались у неё после пар и, раскаянно пялясь в пол и сконфуженно бегая глазами по кабинету, выслушали все претензии и обвинения — раньше мы так часто здесь оказывались, что я успел выучить каждую завитушку в повторяющемся узоре линолеума, разглядеть все коллекционные фигурки слоников — фарфор, стекло, дерево, целые семейства огромных животных, закованных в миниатюры, — расставленных то тут то там, и в лицо узнать всех ближайших родственников комендантши, улыбающихся с фотографий на полках шкафчика. Татьяна Васильевна хоть и казалась с виду женщиной воинственной и голову с копной коротких волос цвета каберне держала почти горделиво, но всё-таки была незлобивой, можно сказать, понимающей, и в её строгом, пытливом взгляде во время таких «вызовов на ковёр» всегда мелькал боевой, живой огонёк, намекающий на то, что свою юность она отжила на максимум. Сейчас она особенно жалела Андрея: «Такого мальчика испортили, я же специально его к вам подселила, надеялась — одумаетесь», но всё же её любимчиком и после переезда оставался Вася — она хоть и заваливала нас работой, постоянно отчитывала и ни с того ни с сего могла заявиться в комнату с проверкой и ехидным «Ну, Хромченко, как поживаешь? все пепельницы успел вытряхнуть?», но мирилась даже с самыми отвязными его выходками. Почему так происходило, я понял недавно — летом, стоя за дверью и дожидаясь, пока ему подпишут обходной лист на выселение, я услышал, как она, вздохнув, припечатала: «Бедовый ты, Вася. Так на моего сына похож. Будь осторожен».       И в этот раз, не изменяя себе, Татьяна Васильевна подкинула нам отработку, в первый день поручив утепление окон — по плану капитального ремонта деревянные рамы должны были сменить на пластиковые предположительно в следующем году, а пока обходились ватой и рулонами малярного скотча. С охапкой этого добра в руках из-за угла появился Давид, выбравшись из подсобки — на этот раз комендантша мучила его больше остальных, гоняя то сюда, то туда, то воду в вёдра набрать, то моющее средство принести, а мы и не возражали, тихо злорадствуя.       — Коменда передала, что завтра будем душевые мыть, — объявил он, скидывая скотч и вату на вымытый подоконник. Давид умудрился не слечь с простудой, но кашлял и мучился насморком и до сих пор казался каким-то полупрозрачным, вымученным, иногда начиная залипать в одну точку — особенно на узорных или ворсистых поверхностях, — будто кошка, случайно заглянувшая по ту сторону мира.       — Нахуя? — И Сёма фыркнул, когда Давид в ответ дёрнул плечом: — Что там, воды с мылом мало, что ли. Вот блять, если бы не эта Маша, стукачка сраная…       — Да ладно, — пробормотал Андрей, ощупывая пучок на голове — крепко ли держится? — Ты б громче всех орал, если б на тебя упали и наблевали.       Давид вздохнул, но не виновато, а, скорее, стыдливо. Сёма воинственно огрызнулся:       — Но стучать я бы не пошёл.       — Но она же девочка, — возразил Андрей. И без того наивное выражение, дополнившись несуразной причёской, показалось совсем уж по-детсадовски простодушным, хоть и вполне справедливым. — Наверное, ей страшно было.       — Нихуя себе — девочка… А вообще, слышь, голос разума, ты на чьей стороне-то? — возмутился Сёма, обиженно пихая Андрея ногой в голень, за что Андрей шлёпнул его мокрой тряпкой по руке. Сёма открыл рот, чтобы высказать что-то не совсем цензурное, но я перебил, отвлекаясь от кропотливого проталкивания ваты в щели оконной рамы и разворачиваясь к ним:       — Чего стоим-то? Скотч взяли — и вперёд.       Толкаясь и продолжая спорить (— Андрюх, чё ты её защищаешь? Запал, что ли? — А тебе такой концепт, как совесть, знаком? — Нет, ну признайся? Тебе прям такие здоровые нравятся, повыше, а? — Да отъебись ты), они отошли к соседней раме, пока мы с Давидом молча и быстро разделывались со своей. Через час-другой мы снова собрались вчетвером и встали напротив последнего окна, у того, через которое залезали по ночам в общежитие и откуда к нам попала кошка, и застыли напротив, склонив головы, будто у картины в Третьяковке; в прямоугольнике рамы — иссушенная холодом жёлтая трава, слева — отсырело-почерневшие стволы деревьев, справа — кусочек соседнего здания, своей серостью и угрюмостью слившийся в одно целое с низким, пасмурным небом. Почти левитановская, меланхолично-оголённая тоска.       — И что — теперь через окно никак? — нарушил молчание Андрей.       — До весны только через главный вход, — подтвердил Давид, и Сёма вздохнул:       — Вот бы Вася…       И мы, отмывая и заклеивая последнюю раму, наперебой вспоминали, как по страховке несколько раз залезали зимой на второй этаж — как раз над этим окном жили наши филологи: Ксеня, Женя и Софа (в этом году Соня заглядывала в гости от силы пару раз, оправдываясь занятостью, но на самом деле просто-напросто потеряв к нам интерес вместе с переездом Васи, в которого она была хоть и сдержанно, но очень долго влюблена даже после того, как у него появилась Элла — об этом мы узнали совсем недавно, мимолётом, кто-то из девочек шепнул, да и забыли); они втроём ради такого сдирали скотч и разбирали утеплитель, а мы, пьяные, вскарабкавшись на этаж посреди ночи, собирали и клеили всё заново. Теперь без страховки попасть этим путём на второй этаж оказалось практически невозможно, но, напоследок высунувшись из окна, мы поразмыслили над тем, есть ли шансы провернуть такое на связанных простынях — а что, зря, что ли, в кино такое показывают, — а потом хлопнули рамой и наглухо её запечатали.       На остальных этажах в коридорах оставалось по два подъездных окна, вдобавок к ним шли те, что располагались на лестничных пролётах, и мы быстро с ними разделались, а остатками материала заклеили и наше, комнатное, оставив форточку — курить теперь приходилось по одному, вытягиваясь вверх, если не хотелось потом ещё с полчаса просидеть в заполненной дымом комнате, и Сёма, поджидая когда я закончу со своей сигаретой, с мрачным упоением предсказывал, какие мучения нас ждут во время уборки душевых, а я подыгрывал ему, гадая, не найдём ли мы там мутировавший кордицепс, который превратит нас в зомбаков из The last of us.       На удивление, уборка душевых в итоге получилась не такой уж унылой, хоть и начиналась не веселее, чем отправка в ссылку. Сжимая в руках вёдра, набитые тряпками, щётками и моющими средствами, мы спустились в полуподвал, в его тусклую сырость, парную, удушливую затхлость — корабельный трюм Летучего Голландца, сотню лет не пристающего к суше. Душевые были устроены с грубой, невзрачной простотой, и я хоть и имел совсем слабое представление о тюрьмах, но был уверен, что заключённые моются в условиях не многим лучше наших: «предбанник» со скамейками и рядком ввинченных в стену крючков для вещей и полотенец, следом за ним помещение с десятью «кабинками» — по пять отсеков с каждой стороны, огороженных друг от друга пластами невысоких, в человеческий рост, бетонных стен, ни одной дверцы, ни одной шторы, — порыжевшие от ржавчины трубы, скорбно сникшие с высоких держателей металлические лейки.       — Ну и чё тут мыть, — ворчал Сёма, набирая воду в ведро под одной из леек, — сжечь бы всё нахер.       Нам предстояло скрести швы между плитками, обтирать стены и промывать с чистящими средствами трубы. Нехотя мы принялись за работу под Сёмин недовольный бубнёж. Но вскоре его упадническое настроение переменилось. Он сначала без особого энтузиазма елозил тряпкой по потрескавшемуся кафелю в отсеке напротив меня, а потом покрутился, подумал, и я увидел, как он, подпрыгнув, уцепился за бетонный выступ перегородки, подтянулся и, опёршись о него локтями, заглянул сверху к Андрею, в соседнюю «кабинку». Его ноги остались болтаться вдоль стенки.       — А ты знал, что тут пацан повесился?       — Какой? — Андрей поднял голову, заинтересовавшись.       — Хрен его знает, это за год до нашего поступления произошло.       — На филолога учился, — подсказал Давид, выпрямляясь и отжимая тряпку над сливом. — На третьем курсе.       — А из-за чего?       — Говорят же тебе — на филфаке учился, — ухмыльнулся Сёма. — Так вот, написал он предсмертную записку, потом спустился сюда, в душ, часа в три ночи. Верёвку с собой взял, табуреточку, подготовился, и всё — того. Прям вот тут, где ты стоишь.       — Ага, да, — недоверчиво хмыкнул Андрей.       — Да правду тебе говорю. Вон, — Сёма перекатил вес на одну руку и ухватился поудобнее, чтобы второй ткнуть в тонкую трубу над головой Андрея, — видишь, как она погнулась, а здесь ещё вмятина, смотри — это от того, что он провисел тут часа три. Потом кто-то утром пошёл мыться, его увидел. Ору было — пиздец. Менты приехали, скорая — а толку-то, пацану уже ничем не поможешь. Такие тут разборки творились, о-о-о.       — С тех пор душ на ночь и закрывают, — дополнил Давид.       Андрей промолчал, не особо впечатлившись, но лицо его приняло задумчивый вид — наверное, размышлял о трагичной судьбе несостоявшегося филолога. Я, сообразив, к чему всё идёт, незаметно переместился ближе ко входу, к предбаннику — якобы взять моющее средство, а сам задержался у дверного проёма. Сёма продолжал:       — И говорят, как три часа ночи наступает, отсюда плач такой слышно, тихий, и вой идёт, типа… — он собрался, подышал, настраиваясь, а потом тоненько, жутко завыл: — У-у-у…       Одновременно с этим я щёлкнул выключателями, вырубая свет во всей душевой — темнота с громким щелчком обвалилась резко, густо, несмотря на то, что из коридора скошенным квадратом в душевые падал свет, — и опрокинул железное ведро, которое раскатисто лязгнуло, потрясая и прозванивая разгневанным железом весь подвал. Сёма издал гомерический хохот, я слышал, как он соскочил с перегородки, с хлопком приземлившись на пол, заметил скрючившуюся от смеха тень Давида в ближней кабинке, да я и сам, не в силах удержаться, запрокинул голову, смеясь.       — Ебанутые, — громко возмущался Андрей, больше напуганный внезапным звуком и исчезновением света, чем историей.       А потом я услышал плеск воды и ор Сёмы и, заинтригованный, вскочил обратно к ним. Глаза, привыкшие к полумраку, разглядели мокрого и съёжившегося, захлебывающегося хохотом Сёму и Андрея напротив него с пустым ведром в руках. Тут же из-за моей спины в Сёму прилетела влажная тяжёлая тряпка, со звуком хлёсткой пощёчины прилипшая к его лицу, и, обернувшись, я увидел Давида. К нему Сёма и кинулся, замахиваясь этой же тряпкой, стянутой с лица — я едва успел увернуться, отпрыгнуть, — и они закружили по тесному проходу между кабинок — один убегает, второй догоняет, — сшибая вёдра с водой, и те катились по полу с плеском и пластиковым тук-тук-тук, попадаясь под ноги, заставляя подпрыгивать, как конкурных лошадей, и чуть не падать. Я отскочил с их пути, сворачивая в одну из кабинок, и на максимум крутанул вентиль подачи воды — она хлынула из лейки плотным, холодным водопадом, — а потом за плечо поймал Давида на бегу и рывком затянул к себе, толчком бросил под бьющий сверху поток. Давид сначала ничего не понял и так и застыл под водой, расплываясь, растекаясь, будто брошенный в воду уголь, а потом, отчаянно матерясь, ринулся на меня и пихнул всем телом, чтобы сдвинуть с дороги и выскочить, но ему не дал сделать этого Сёма, перегораживая путь со стремительностью упавшего шлагбаума, и Давиду лишь благодаря полутьме и хаосу удалось проскользнуть у него под мышкой. Сёма кинулся за ним, но оказался моментально остановленным хватанувшим его за футболку Андреем.       — Отцепи его! — проорал мне Сёма, пытаясь успеть за сбежавшим из душевой Давидом.       Я обхватил Андрея обеими руками со спины, под грудью, и приподнял, и от неожиданности он разжал пальцы и отпустил Сёму, позволив ему унестись вверх за чёрной тенью своей жертвы, и я отбросил Андрея, как и Давида парой минут назад, под плеск и журчание воды. Он сразу отскочил, не успев и намокнуть, вспышкой промелькнул мимо меня, но я, готовый к такому, прыгнул за ним, цепанул за одежду и снова поймал со спины, прижал к себе и утянул под душ — он только успел выкрикнуть что-то неразборчиво-возмущённое, какое-то ругательство, и взбрыкнул, пытаясь найти стену, упереться и оттолкнуться, но угодил ногами в воду, а потом я целиком занёс его под душ, при этом чувствуя, что брызги летят и в меня. Андрей завертелся, изо всех сил стараясь вывернуться, выскользнуть, пальцами вцепился в мои руки в попытке их расковать, но я сжал крепче — выступающие заострения его лопаток впиваются и проезжают по моей груди, волосы забивают лицо — щекотно, ароматно, — и я, отплёвывясь, попытался отвести голову, утыкаясь носом в его плечо, стоя почти под водой — основной поток лился на Андрея, на его грудь и живот и замóк моих рук между ними. Он дёрнулся ещё пару раз, но без прежней яростной целеустремлённости, а потом и вовсе застыл. Вдруг разжал пальцы, поднимая ладони, не касаясь моих предплечий, разом весь обмяк и проговорил:       — Отпусти.       Я бы ни за что не подчинился, если бы не спокойствие, если бы не тишина и невзрачность его голоса, прозвучавшие оглушительно. И я раскрыл руки, отступив, забеспокоившись:       — Чего? Больно сделал?       Андрей не глядя оттеснил меня и быстрым шагом вышел из душевой, оставив меня в темноте, в одиноком, однотонном плеске воды, разбивающейся о кафель. Растерявшись, я проводил Андрея взглядом, а потом завернул вентиль и двинулся следом, смахивая с лица, с рук капли — футболка спереди мокрая насквозь, волосы тоже. Я был уверен, что он направится в комнату, поэтому удивился, когда вместо того, чтобы свернуть на лестницу, Андрей пошёл дальше — и мы, прошагав друг за другом через фойе, прошмыгнув мимо вахтенного поста, выскочили на улицу. Он спустился с крыльца и остановился у подножия, вскинув голову вверх, и даже на расстоянии я слышал как глубоко, как шумно он дышит, подставляя лицо вечернему небу, опрокинувшемуся на нас перевёрнутой чашей — с её тёмного, бесконечно глубокого дна валили хлопья. Настоящий первый в этом году крупный, пышный снег — снежинки узорно заостряются на чёрном фоне, медленно вальсируют в тепле уличного освещения, опускаются на асфальт и морозно на нём застывают. Это могло быть красиво, если бы не холод. Я остановился у дверей и позвал:       — Эй. Ты как?       Андрей вздрогнул всем телом и обернулся через плечо с таким видом, будто не ждал меня увидеть — хотя было бы странно, если бы он не слышал, как я шумно за ним топаю.       — Нормально. — И снова отвернулся. Наклонился, упёрся руками в колени так, будто не мог продышаться после бега. Или так, будто его тошнило.       Я помялся, поёжился — мокрую кожу сводило мурашками. Столбик термометра сейчас вряд ли мог показывать выше минуса пяти.       — Эй, — снова окликнул я. — Холодно, пойдём. — И спустя пару секунд выдавил: — Ну прости, я ж не хотел.       Что именно «я не хотел» оставалось для меня неизвестным — может, ему больно стало, а может, паническая атака? Я слышал о таком, Аня как-то рассказывала, что её старшая сестра страдает внезапными приливами необоснованной, тяжёлой паники — нехватка воздуха, тревога предсмертия, и кажется, что тебя вот-вот не станет, — и я думал, вдруг и на Андрея накатило что-то подобное. Но снова обернулся Андрей со спокойным, невозмутимым лицом, будто у нас тут в порядке вещей бегать друг от друга на мороз — хотя, если подумать, так оно и было.       — Да всё в порядке. — И он поднялся по лестнице, нырнув в приоткрытую дверь.       На обратном пути к душевым я старался выпытать:       — Чего случилось-то? — Вжав головы в плечи и обхватив себя руками, мы оба мелко подрагивали, успев замёрзнуть за те несколько минут на улице. — Больно сделал?       — Ну да. — Андрей с укором на меня посмотрел и указал себе под грудь, туда, где полукружья рёбер начинали размыкаться, открывая мягкое, остающееся податливым даже под пластом крепких мышц место: — Вот тут пережал. Весь воздух выдавил.       Я с шумным выдохом издал звук, означающий «ерунда какая», и проворчал:       — Я подумал, что сломал тебе что-то. — Крутящееся во мне волчком чувство вины немного сбавило обороты. Видимо, ничего серьезного я не натворил, хотя вспомнил — как-то раз, ещё в начальной школе во время драки на переменке, мне прилетело в солнечное сплетение, и ощущение осталось, мягко говоря, паршивое — понять можно. — На улицу-то на хрена побежал?       — Ну, знаешь, — скривился Андрей, — думал, задохнусь.       В подвале нас встречали Сёма с Давидом, всё ещё не успокоившиеся, покряхтывающие от смеха, осыпающие друг друга не самыми ласковыми словами; завидев нас, они загалдели:       — Он чуть окно не разбил!..       — Да это он меня туда чуть не вытолкнул…       — Это он по перилам так покатился…       Он то, он это — мы с Андреем до самого вечера, покончив с уборкой душевых, перекочевав в комнату и переодевшись в сухое, слушали их полушутливые, ловко балансирующие на грани грандиозной ссоры разборки, и наблюдали за тем, как Давид отбивается от Сёмы, но стоит тому угомониться и примолкнуть, как начинает поддевать сам, подначивать, бросаться пустыми банками и бить завязанным в плотный жгут полотенцем.       Поглядывая на них, усмехаясь, Андрей спросил:       — Слушай. А в душевой же никто не повесился?       Мы сидели на моей постели, привалившись к стене и упёршись друг в друга плечами. Я смотрел в телефон и листал показатели футболистов, думая, кого прикупить в свою фэнтези-команду.       — Нет, почему, — возразил я, не отвлекаясь, — правда повесился.       — Да ладно, — Андрей недоверчиво повёл бровью. Мне нравилось, когда он так делал — на один короткий миг его лицо приобретало колкое, ехидно-гринчевское выражение, одно из миллиона различных, мимолётных образов, на какие была способна его мимика.       — Ну да.       Я пытался сообразить, как грамотнее потратить виртуальные средства — после травмы вратаря и дисквалификации основного полузащитника следовало обновить две позиции, а запасные меня не совсем устраивали, — и обсуждать погибшего парня у меня не оставалось ни интереса, ни желания. Но Андрей не унимался:       — Из-за чего?       — М-м. Говорят, его, вроде, девушка бросила. Ну, или не девушка, а кто у него там был… филолог же. — Я пожал плечами.       Историю эту мы знали с пересказов Васи, ставшего свидетелем случившегося. У него начало первого курса, осень в самом разгаре, студенчество беззаботно и ярко втягивает в свою круговерть, а тут такое — повсюду полиция, скорбные мины соседей и преподавателей, настоятельные советы обращаться к специалистам и расклеенные везде номера телефонов службы экстренной психологической помощи, от которых Васю, не признающего слабость духа, так и коробило. Но и его, ставшего очевидцем событий, назвать надёжным источником было сложно, потому что Вася того парня знать не знал и узнать не стремился, неохотно прислушиваясь к сплетням даже после громких событий, и нам передал версию ненамного более точную, чем я Андрею. Насмешливые стереотипы о личной жизни редких парней с филологического факультета зачастую подтверждались живыми примерами, взять хотя бы щуплого, гнусавого паренька с третьего этажа — кажется, о его предпочтениях вся общага знала.       — А может, вообще из-за учёбы, — добавил я. И задумчиво поскрёб подбородок, переходя на вкладку с голкиперами: — Так, думаю в этом туре нового пэзэ брать не будем, вратаря нужно получше посмотреть…

***

      Следующие дни отработок тоже прошли не так плохо, как могло представиться — мы, размахивая тяжёлыми лопатами и неудобными мётлами, убирали пуховые слои свежевыпавшего снега с дорожки перед подъездом — большая часть сметённого в сторону сугроба была израсходована на снежки, так часто попадавшие Сёме за шиворот, что он аж два раза бегал переодеваться, — и со внутреннего дворика, в котором никто никогда не бывал и который использовался исключительно в качестве наказания для провинившихся (в бесснежную погоду предлагалось расчищать его от сухой травы, окурков и использованных презервативов, выброшенных из окон), зато теперь там красовался настоящий большой снеговик с морковным носом и ведром на голове, вылепленный первокурсницами-журналистками, заприметившими нас с четвёртого этажа и решившими, что добру в виде кучи снега пропадать зря не стоит. На другой день мы мыли фойе и протирали пыль с листьев стоящих там растений (от Сёминых неаккуратных движений то и дело ломались черенки, и он, воровато оглядываясь, прятал листья в карманы, чтобы не заметила вахтёрша-«мент» — с её поста вполне отчётливо доносилось ворчливое мнение о том, что нас давно пора выселить), и после перестрелки пульверизаторами мы вернулись в комнату не намного более сухими, чем после душевых. Следующим вечером мы наводили порядок в читальном зале и разбирали бардак в подсобке — Давид с Сёмой в одной из потасовок сломали веник, пришлось бежать до торгового центра и покупать новый, — потом перетаскивали старую мебель и сделали в паре комнат перестановку.       И, несмотря на то, что отработки занимали много времени и всё-таки не были самым увлекательным занятием, я быстро по ним заскучал, потому что, начиная с вечера субботы, мы стали проводить время порознь. Давид то пропадал где-то или на факультете, или по работе, то ночевал у своих театральных друзей — благо, приезжал потом трезвый, — а Сёма с Андреем, компенсируя недельную занятость, посвящали все свободные часы Рите и Лиде, почти не появляясь в комнате.       Я оставался один — это напоминало мне то летнее болотное, топкое одиночество — разве что теперь со мной была кошка, маленький спасательный круг под рукой. Стоило лечь в постель, как она прибивалась под бок жарким клубочком, укладывалась на стол, пока я готовился к парам, а если мне приходилось сгонять её с понадобившейся тетради или книги, она просто перекатывалась на другой бок, и когда я открывал форточку, чтобы покурить, она снова оказывалась тут как тут, садясь напротив с повелительно-невинным взглядом — ну, хорошо, можешь погладить, раз уж одна рука у тебя свободна. Вместе с этим пристройство Тыквы как-то само собой отошло на второй план — выглядела-то она абсолютно здоровой, хорошо набирала вес и всё больше набивалась пухом и лоснилась вспышками разноцветной шерсти, но Давид не спешил делать новые фотографии, Варя, почёсывая её за ухом, говорила: «Да-да, нужно ещё объявление дополнить, например, скажем, что со стерилизацией поможем», но так ничего и не писала, а я никого не торопил, прикипев к ней, поддаваясь на собственные же уговоры — ничего же страшного, если она недельку-другую у нас побудет.       И, если с отсутствием Сёмы с Давидом я ещё как-то свыкся, то по Андрею здорово затосковал — а он даже готовиться к парам уходил теперь к Лиде, в квартиру её тетки, и гитару туда утащил, и зубную щётку, и появлялся в комнате исключительно для того, чтобы захватить сменную одежду или какую-нибудь мелочь, и во время этих его визитов мы зачастую не пересекались — я понимал, что он заходил, по тому, как исчезала та или иная вещь (мою одежду он больше не брал, и этот факт добавлял какого-то смутного, грузного беспокойства вперемешку с чувством вины). И я всерьёз забеспокоился о том, что, отвлёкшись от Лиды на время празднования моего дня рождения, он заскучает, будет сидеть у Васи в гостях понурый, постоянно отвлекаться на телефон и изнывать, и дня за два до празднования, столкнувшись с ним после пар неподалёку от университета, предложил пригласить её, хотя изначально делать этого не планировал. Будучи уверенным, что Андрей обрадуется и поблагодарит меня, я удивился, когда он пожал плечами и уклончиво ответил: «Ну, может быть», а потом убежал в противоположную от общежития сторону, к ней в гости. Так он пропадал до самого двадцатого ноября.       Накануне же он зашёл в комнату хромая — услышав шаги за дверью, я не сразу понял, что это он. В этот день у Андрея по расписанию стояла беговая тренировка, на неё он меня звал с собой, но я отказался, потому что не знал, как долго продлится беседа с моим дипломным научруком, кропотливым, но нерасторопным, апатично-сонным доцентом кафедры применения математических методов в экономике — в итоге мы просидели не больше получаса, обменявшись неопределённостями и желанием отложить сотрудничество на более удачный день, и после этой встречи я вполне успевал заглянуть в спорткомплекс, но почему-то не решился, отправившись обратно в общежитие, и пожалел об этом позже — хотя, будь я рядом с Андреем, всё равно ничего бы сделать не смог.       Да и сейчас бездействовал. Такой явной хромоты я за Андреем ещё не замечал, изредка вылавливая лёгкий намёк, почти иллюзию изменения походки, мелькающую двадцать пятым кадром — толком и не разобрать, видел ты что-то или померещилось, — принимаясь гадать, кажется мне или нет, искоса приглядываясь. Но сейчас, зайдя в комнату, он совсем иначе наступал на ту ногу, из-под колена которой, спрятанный под одеждой, белёсо ухмылялся длинный шрам. При этом Андрей не выказывал никакого дискомфорта и затруднений, и в целом передвигался как обычно спокойно, уверенно, но всё равно — иначе, опираясь на ногу под неправильным, нездоровым углом.       Мне хотелось спросить о том, что произошло, о том, как он себя чувствует и о том, могу ли я чем-то помочь, но я смолчал, столкнувшись с непроницаемым взглядом. Глаза у Андрея были такими, какие в народе обычно называют хамелеонами, они подстраивались под цвет окружения, особенно одежды, отсвечивая то оттенками синего, то зелёного, то просто порой темнея, но на самом деле радужка была серая-серая — бетон и пыль, панхроматическая плёнка, тяжёлый перелив ртути, — но это я разглядел гораздо позже, а пока редкими моментами они казались мне бесцветно-непробиваемыми, отталкивающими даже. Поэтому я ни слова не сказал, продолжая незаметно следить за тем, как он, собираясь к Лиде, перемещается по комнате, захватив со стола Давида пару печений Орео и сунув их в рот, переходит от шкафа с вещами к тумбочке за какими-то тетрадями — без видимой болезненности, но контраст с привычной ладной и ровной походкой слишком уж бросался в глаза. Я заговорил, когда он уже взялся за дверную ручку, — но всего лишь уточнил, придёт ли он вечером. Андрей остановился у двери, сжимая в ладони металлическую дужку, и сказал:       — Что за глупый вопрос.       Я пожал плечами и вернулся взглядом к недописанной в экселевскую таблицу формуле — закрывающая скобка и — щёлк! — цифры перетасовались и организовались нужным мне столбцом. Мне вопрос глупым совершенно не казался, прошлую ночь Андрей провёл у Лиды, мог и теперь исчезнуть до следующего дня. Но он всё же ответил:       — Приду, конечно. — И скрылся за дверью.       Слово своё Андрей сдержал. В полночь он поздравлял меня вместе со всеми, обнимал крепко, долго, шутил о чём-то, покачивал за плечи, стоя за спиной, и улыбался, совсем как всегда (разве что двигался чуточку меньше — или я себе надумал?), и от этого стало немного спокойнее — если Андрей не выражает никакой взволнованности и напряжённости, то и тревожиться не стоит, ведь обычно-то у него всё на лице написано. А ещё мне хотелось верить, что будь проблема серьёзной, то он рассказал мне, обязательно бы поделился.       День рождения мой выпадал на четверг, и я хотел перенести празднование на субботу, но все завозражали и приняли коллективное решение прогулять пятничные пары — кроме Вари, но она свято заверила, что ей не привыкать отсыпаться с похмелья на лекциях. Собирались мы в Васиной квартире разрозненными группками — Аня с Варей и Женя с Ксеней уехали пораньше, чтобы в компании Эллы и Лизы приготовить что-нибудь сытное и вкусное, Сёма с Ритой договорились по пути подхватить Давида где-то в центре города, Андрей собирался приехать от Лиды своим ходом, Рома с Димой обещали заявиться ближе к полуночи, а я, вернувшись из университета, засел за работу и смог выдвинуться только поздним вечером, едва поборов лень и нежелание выходить в разыгравшуюся за окном метель, ещё минут тридцать провалявшись с устроившейся на груди кошкой, мысленно объясняя ей, почему она сегодня останется ночевать одна, — Тыква в ответ презрительно отвела морду, прищурив тонкие зрачки-инклюзы, нитями прошивающие янтарную желтизну глаз.       Перебегая от остановки до новостройки, я даже курить на ходу не стал — до того продрог и поостерёгся держать руку на морозе, но стоило переступить порог Васиной квартиры, как я провалился в нагретый готовкой и дыханием уют и запах еды — курица, горчица и мёд, маслянисто-парное пюре, — вместе с чем на меня будто дохнуло домом, маминым любимым блюдом, и одновременно с этим окунулся в объятия Васи, Эллы и Лизы. До этого они поздравляли меня по видео, позвонив через несколько минут после полуночи, потом ещё днём, но сейчас Элла, наконец, могла расцеловать меня в щёки, Лиза, дотянувшись на цыпочках, чмокнуть в лоб, а Вася прижать к себе, приподнять: «На год ближе к смерти, а?» — и он тут же пронзительно, аллергично чихнул мне в ухо, а я виновато подумал, что после объятий с кошкой не додумался переодеть толстовку.       С собой я привёз хороший виски, оставив за него приличную сумму — дорогие бутылки до забавного контрастно смотрелись в паре с сангрией для Сёмы, постеснявшегося напиваться при Рите (тем более, ночевать они должны были уехать к ней), и целую коллекцию водки Немирофф с разными вкусами; бутылки весело застучали, перекочёвывая к собравшимся в зале, зазвенели на пару с рюмками, скрипнули скручиваемыми крышками, и я прошёл следом, к улыбкам, радостным возгласам и поздравлениям. В квартире снова произошли небольшие изменения — появились рулоны линолеума, сваленные стволами срубленных деревьев вдоль стен вместе с длинными палками плинтусов, на столе валялся большой, раскрытый веером каталог с палитрой краски для стен, да к столу добавилось несколько стульев, неспособных, однако, вместить на себе всех, а поэтому мы, как и всегда, разместились на полу, с единственным отличием в том, что в центре располагались тарелки с ароматной, сытной едой, а не пачки снеков или пицца.       Сначала я сел между Давидом, с дотошной скрупулёзностью настраивающим экспозицию на дисплее фотоаппарата, и Васей, оскалившимся мне своей самой парадной улыбкой, но вокруг творилась такая неразбериха и неугомонное, броуновское движение — ох, нужно руки помыть, а мне рюмки не хватило, а сигареты, сигареты-то где? ой, будь здоров! отсядь подальше, а то так и будешь чихать, и кто-то идёт за оставленным в куртке телефоном, едва опускается на место, но тут же — забыла вилку! — подрывается к кухонным тумбам, — что мои соседи постоянно менялись. Это напоминало мне семейную подготовку к любому празднику, организацию торжественного застолья, где я обычно принимал непосредственное участие, но сейчас мог позволить себе молча наблюдать со стороны, наслаждаясь и млея от накатывающего тепла, родственного единства. Когда всё улеглось и все наконец расселись, слева оказалась Лиза, а по другую руку — Андрей. Он приехал позже меня минут на пятнадцать, заглянул в зал не раздевшись, раскрасневшийся от мороза, весь поблёскивающий капельками растаявших снежинок, точно принесённая с улицы новогодняя ёлка, с ходу захватил меня в холодные, наполненные зимним ветром и ненастьем объятия, и лишь потом ушёл подыскивать для верхней одежды крючок, способный вместить на себя ещё одну куртку — ушёл, прихрамывая. Боль не отпускала его больше суток, а он и вида не подавал.       Вот и сейчас, отогревшись, отхлебнув вместе со всеми виски под озвученный Васей первый тост, Андрей сидел как ни в чём не бывало совсем рядом, и, удерживая тарелку на ладони и подкладывая себе очередной салат, болтал с Эллой. Потянувшись вправо, к бутылке, я услышал от неё:       — …косматый стал. Тебе идёт.       Андрей, пропустив между пальцами заструившиеся ручьями пряди, зачесал волосы назад — они шлёпнулись на лоб снова, — и, немного смутившись, сказал:       — Да ну. Мешаются, подстричься нужно. Я всё никак не могу до парикмахерской дойти.       — А зачем идти? — удивилась Элла — она сидела на бедре, подобрав под себя ноги, будто русалочка, вынырнувшая погреться на камне. Отложив вилку, она предложила: — Я могу. Я и на парикмахерские курсы ходила, в школе ещё, с тех пор всех в своей семье стригу.       — Даже Васю, — подсказала Лиза, выглянув из-за моего плеча.       — Да, смотри, — Элла провела ладонью по аккуратной россыпи густо-солодовых волос Васи, сидящего рядом с ней и грызущего курицу; он вскинул голову, поймав мгновение, приласкавшись к её руке, — моя работа. Так что обращайся.       — А сегодня сможешь? — заинтересовался Андрей, опуская тарелку на пол.       — Только если сейчас. А то боюсь, ещё пара глотков виски, и я не смогу отвечать за сохранность твоих ушей, — посмеялась Элла, но, поняв, что Андрей хочет отказаться, чтобы не отвлекаться надолго от праздничного «застолья», она быстро заговорила: — Да давай, это быстро, пара минут — и готово.       — Эл, — позвал я, встревая в диалог, — а меня подстрижёшь?       Мои волосы тоже отросли, лезли на лоб и нависали над бровями — ещё пара недель, и можно было бы говорить, что совсем затянул со стрижкой, и я решил воспользоваться шансом позаботиться об этом заранее.       — Спрашиваешь! Конечно, — Элла повеселела ещё больше. — Машинку нужно будет поискать, если хочешь такую же причёску.       Машинка нашлась — заторопившаяся Элла выбежала с ней и ножницами в руках из другой комнаты, а Андрей, подхватив один из стульев, двинулся в ванную; я — за ним, а за мной гуськом последовали любопытные Давид и Лиза. Табуретка, оказавшись в центре комнаты, скрипнула ножками о кафель, когда Андрей уселся на неё, и Элла посоветовала ему снять футболку, чтобы на ней не осталось застрявших волосков. Потом, вооружившись ножницами и расчёской, она сразу же принялась крутиться возле него, пощёлкивая сходящимися птичьим клювом на сухих волосах лезвиями — мне, единственному из собравшихся в ванной комнате обладателю прямых волос, Элла объяснила, что кудри лучше стричь сухими. Давид теснился по углам ванной с фотоаппаратом в руках, подбирая ракурс получше, а Лиза подпирала стенку, накручивая на палец прядь дредов, рассыпанных сегодня по плечам, напоминающих длинные пластинки кислых жевательных конфет — эдакое воплощение Леди Ливнерог из любимого мультфильма моей сестры. Я сидел на краешке поддона душевой кабины, разместившись позади всех, и смотрел, как с оголённых плеч Андрея срывались на пол рыжие, выжженные ещё летним, злым солнцем завитки, будто отжившая своё осенняя дубовая листва; опадая, они оставляли не успевшие выгореть пряди, совсем ещё тёмные — желудевая скорлупа, кора дерева, — в слабом освещении ванной комнаты почти напрочь потерявшие медный отблеск.       Когда длина сократилась примерно на треть, став чуть короче, чем тогда, в августе, Андрей вымыл голову, склонив её над раковиной, и Элла, вооружившись феном со специальной огромной накладкой, похожей на спутниковую тарелку, утыканную палочками, хотела было просушить его волосы, но он, заподозрив в этой конструкции скрытую угрозу, запротестовал, дескать, сами высохнут, и улизнул из ванной комнаты.       Я же занял его место на стуле. Оказавшись лицом перед зеркалом, провёл ладонью по голове туда-сюда, и, подумав, обратился к Элле:       — А давай вообще их сбреем. Полностью.       Лиза и Давид уставились на меня с подозрительным сомнением.       — Да не совсем налысо, — поспешил я их успокоить. — Под пять, может, или три.       Элла задумчиво постучала ручкой расчёски по губам, поглядела сначала на меня, потом на моё отражение в зеркале.       — Уверен?       — А чего? Новый год, новый я. — В последний раз так коротко меня брили в классе пятом, поэтому я слабо представлял, как буду выглядеть без привычного вихра надо лбом.       — Ну, кстати, тебе пойдёт, — согласилась она, запустив обе руки в мои волосы, чуть оттянув их, приподнимая, а потом примяла, пригладила, как бы примеряясь, чиркнула пальцем мне под подбородком: — И челюсть подчеркнём, красота будет. Давай.       И Элла выгнала всех из ванной, заявив, что это будет сюрпризом. Она с жужжанием проходилась машинкой по моей голове, придерживала её пальцами, заставляя то наклониться поудобнее, то поднять подбородок вверх, меняла режимы, переходя к вискам и затылку, ближе к шее, а я не смотрел в зеркало, наблюдая, как жёсткие, тонкие иголки волос осыпаются перед глазами. Перебивая гул машинки, Элла делилась тем, как проходит в квартире ремонт, как у неё глаз дёргается при виде логотипа Икеи, и какие сволочи эти рабочие, потому что никак не едут натягивать потолки, хотя замеры сделали полторы недели назад — но говорила она об этом с любовью, с заботой о своём доме.       Мне же казалось, что вместе с тем, как квартира приобретает черты обычного, приятного жилья, теряется и её самобытность, её студенческая, дозволенная разве что в юности аскетичность и уместная неприхотливость, и мне становилось немного грустно, стоило представить, как спустя пару месяцев мы соберёмся здесь уже сидя за столом, будем есть из красивой посуды, а не из одноразовых тарелок, а спать ляжем на раскладном диване и кроватях для гостей, и как вместе с приобретённым мы можем потерять то, что есть сейчас — получался чуть ли не парадокс корабля Тесея. А ещё мне казалось, что ремонт понемногу отдаляет нас от Васи с Эллой, хотя на самом деле это делало время, постепенно подбирающееся ко дню их переезда в Москву. И я поинтересовался о том, что они будут делать с квартирой, когда соберутся уезжать.       — Вася вообще хотел её продать и купить в Москве какую-нибудь студию, — со вздохом ответила Элла, кончиками по-паучьи растопыренных пальцев удерживая мою голову в неподвижности и проезжаясь машинкой по затылку. — Но я уговорила его оставить. Ну, знаешь, чтобы было куда вернуться, если там не получится.       — Что за пессимизм, — с улыбкой поддел я.       — Ох, тебе ли не знать все риски, экономист, — улыбнулась она. — Пока там будем снимать, а эту сдавать. Хорошо бы кому-то из знакомых — Сёме, например, с Ритой, он как раз из общаги переезжать будет.       — Давиду с Аней, — предложил я. — Им тоже съезжать летом.       — Ну… — Элла со сдержанной усмешкой метнула на меня многозначительный взгляд через зеркало: — Я бы не хотела посуточной арендой заниматься.       Я хмыкнул — стабильными отношения Давида с Аней уж точно не назвать. Элла, подумав, добавила:       — Вот тебе с Андреем можно было бы.       — Да я-то ещё в общаге поживу.       — Сёма с Давидом выпустятся, девочки тоже разъедутся, а вдруг подселят вам с Андреем каких-нибудь Маш? Тяжело будет.       Конечно, я думал об этом — и думал много, но вариант с арендой жилья всё равно рассматривал в последнюю очередь. Главной причиной тому являлись цены, не позволившие бы мне продолжать с зарплаты помогать с деньгами Дине — она-то с её графиком и сложностью обучения устроиться на работу не могла — и не обращаться к родителям за помощью. А Элла продолжала:       — А эту квартиру можно было бы пополам снимать, две спальни есть, зал общий. Тем более, я думаю, Вася вам с Андреем скидку хорошую сделал бы.       — Тогда в любом случае придётся с новыми соседями уживаться.       — С соседями? — вопросительно пробормотала она, выпрямляясь и внимательно оглядывая проделанную работу.       — Ну, ты говоришь — пополам снимать. Я с Андреем — и во второй комнате соседи.       Элла щёлкнула кнопкой выключения, заставив машинку замолчать, и в воцарившейся тишине её смешок звонко отскочил от стен:       — Ой, ну, я имела в виду — пополам с Андреем. Но если ты хочешь с ним в одной комнате жить, то ещё дешевле получится… Так, ладно, я закончила, давай волосы с тебя сдую. — И она зашумела феном, не дав мне ответить.       Казалось, что во время празднования дня рождения невозможно было привлечь к себе ещё больше внимания, но новая причёска с этим справилась. Теперь ко мне отовсюду тянулись взгляды, чтобы осмотреть повнимательнее, и руки, чтобы дотронуться и погладить, а голоса подбадривали комплиментами так искренне и сердечно, что в какой-то момент я задался вопросом, почему же раньше никогда так не стригся, а Варвара даже поцеловала меня в макушку, и вместе с прикосновением её губ я поймал себя на том, как слабо, как нехотя подскочило в груди сердце, подталкиваемое вперёд будто по инерции, но всё ещё заходящееся от удачно подвернувшегося момента близости.       Внимательно наблюдающий за мной с самого появления из ванной Андрей тоже поводил по моей голове ладонью — от темени ко лбу, а потом обратно, задержавшись на самой высокой точке.       — Прикольно, — вынес он вердикт. — Как бархат на ощупь. — И уронил руку за затылок, задев шею подушечками.       Рассыпались и щекотно сбежали по спине мурашки — из-под его пальцев, от самого атланта и до поясницы. Я качнул головой в сторону, отклонившись, и хмыкнул:       — На ощупь… Главное, чтобы выглядело нормально.       — Нормально, — подтвердил Андрей. Дрогнув уголками губ в улыбке, он взял стакан с виски и, коротко приподняв его в неоглашённом тосте, выпил до дна.       За его примером последовали и остальные, но выкрикивая новую порцию поздравлений. Теперь, ни на что не отвлекаясь, прикончив всё съестное и убрав с пола горы грязной посуды, мы принялись за алкоголь с таким напором, что не оставили и бокала виски к приезду Ромы с Димой. Но они от этого не пострадали — ввалились в квартиру порядком навеселе, оглушительно взорвав надо мной хлопушку, конфетти из которой я потом весь вечер выгребал из-под одежды, а затем, когда все наконец были в сборе, мне торжественно вручили общий, но по большей части организованный и оплаченный моей сестрой, подарок — часы Касио. Массивный, грубый циферблат, стальной браслет, строгие углы и прямые линии — красивая недешёвая вещь, приятный, в общем-то, сюрприз, не вызывающий при этом ни капли восторга — но, справедливости ради, я и не знал, что этот восторг у меня могло бы вызвать, волнительный трепет от подарков остался где-то в девятом дне рождения, вместе с игрушечным вертолётом на дистанционном пульте управления, и в такие праздничные моменты я немного жалел, что ничем не увлекаюсь, не горю никаким хобби, как, например, Андрей гитарой.       Андрей и теперь полночи обнимался с Васиной Ямахой, прерываясь максимум на то, чтобы залить в себя виски, а когда виски кончился, то водку, и пил он её так часто и чисто, не разбавляя как обычно колой или соком, что захмелел настолько, что это начинало бросаться в глаза — подёрнутый пеленой, словно скрытый целлофановой плёнкой блеск во взгляде, неестественная сонливость, заторможенность в мимике, и голос, вытягивающий слова изо рта будто жевательную резинку — тягуче, медленно. В таком состоянии я не видел Андрея даже в тот вечер с купанием на заливе, даже в его собственный день рождения, после шампанского и травки. Да, он бывал нетрезвым, бывал навеселе, неоправданно жизнерадостным, торжественным — и бывал довольно часто, почти всякий раз, стоило ему выпить что-то крепче вина или пива, но по-настоящему головокружительно, безрассудно пьяным — ни разу. Непривычно было слышать, как громко он разговаривает, наблюдать, как небрежно и шатко жестикулирует, в одном из таких взмахов неосторожно цепляясь нитью браслета за шляпку развинченного, торчащего из дверного проёма болтика — нить лопнула, бусины перечными горошинками рассыпались повсюду, и мы пытались собрать их, но не разглядели и половины, а Андрей и не расстроился, отмахнувшись (Элла пообещала, что во время уборки постарается всё найти), а после он ещё умудрился опрокинуть себе на брюки стакан газировки, пока пытался передать его Варе, и сидел теперь в Васиных шортах, продолжая настойчиво, в несвойственной себе беззастенчивости тормошить всех вокруг — на удивление и Риту, чинно восседающую на стуле и со сдержанной отчуждённостью потягивающую безалкогольный коктейль, Андрей уболтал не садиться сегодня за руль, уговорил выпить с ним пару рюмок водки с клюквой, упросил остаться ночевать с нами, с Сёмой. И — что поразительнее всего, — он не просто играл на гитаре аккомпанементом, но и пел вместе со всеми, громко и уверенно, будто раньше только и делал, что выступал на сцене и виртуозно брал вокальные партии, хотя до этого его максимумом было гулкое, текучее «ммм», сдерживаемое за зажатыми зубами, будто звук был набранной в рот водой, которую нельзя пролить. И я впервые слышал, как он поёт — да, ничего особенного, обычное звучание голоса человека ни разу не занимавшегося вокалом, но всё-таки звучание его голоса, хорошо различимое и звонкое, хоть и вперемешку с лирическим меццо-сопрано Ани, без конца упрашивающую играть обожаемую ею Земфиру: мне так интересно а с ними не очень я вижу, что тесно, я помню, что прочно       К этому времени комната растеряла свою центричность, и все сидели как придётся, приникнув друг к другу, приобнявшись, распластав вдоль каждого свободного сантиметра руки, ноги, волосы и подолы одежды. Я смотрел в потолок, в плывущее перед пьяным взглядом переплетение незакрытых ремонтом проводов, пока моя голова лежала на коленях Лизы. Сама она, вытянув из-под юбки ноги в малиново-ярких колготках, откинулась на вытянутую руку, а второй механически повторяющимися, убаюкивающими движениями поглаживала меня против роста волос, будто антистресс-игрушку. Я повернул голову вбок, встречаясь взглядом с пальцами поверх струн — движение напротив, на расстоянии вытянутой руки. дарю время видишь я горю       Сильный толчок в лодыжку — это мог быть только Васин кулак. Его голос:       — Эй. Иди-ка сюда. кто-то спутал и поджёг меня…       Я нехотя отвёл взгляд и, неловко шаркнув ладонями по ковру, принял вертикальное положение, садясь с Васей лицом к лицу — он вышел из другой комнаты и, заставив Эллу потесниться, занял место рядом со мной. Он с хлопком опустил мне на колени бумажный свёрток.       — Это тебе от нас с Эллой.       Я заинтригованно зашуршал упаковкой. Под слоем бумаги оказалась открытка (Маленький Принц Экзюпери, какая-то из авторских иллюстраций, повторённая Эллой плотными, многослойными мазками масла, из-за чего картинка выглядела объёмной, порывающейся выпасть к нам, в новое для себя пространство) и редкая, оригинальная футболка ретро формы Ливерпуля.       — Охренеть, — удивился я, расправляя ткань, любуясь. — Ты как её достал?       — А тебе скажи, — сверкнул он довольным взглядом. И всё же признался: — Я Сёме заказал, когда он летом в Англию летал, он у местного фана выкупил.       — Кру-уто, — восторженно протянул я, а потом душевно поблагодарил: — Спасибо.       А Вася поднял рюмку:       — За тебя. — И порывисто потянулся ко мне, полез навстречу, чуть не сбив рукой стоящую рядом бутылку: — Давай, на брудершафт. Наbrotherшафт.       — Наbroдершафт, — расплылся я в довольной, дурманной улыбке, сцепляя с Васей руки.       И, после того, как мы выпили, он, отфыркиваясь, приобнял меня и припечатал увесистым поцелуем в щёку, по-свойски похлопал по шее, а потом подвинулся, откинулся локтями в пол, оказываясь между мной и закончившим играть Андреем — тот сидел почти по-турецки подогнув ноги, опустив предплечья на корпус гитары и свесив кисти рук. Я принялся складывать футболку в аккуратный квадратик — на пьяную голову эта задача выходила непростой, — а Вася стянул со стоящей рядом тарелки последний кусок заветренного, заслезившегося сыра, подкинул над головой и поймал на лету с ловкостью вынырнувшей из воды кровожадной косатки. Жуя, Вася поводил расфокусированным взглядом по гитаре, проскользил вдоль оцарапанного с годами корпуса, а потом задержался на колене Андрея, на которое гитара опиралась.       — Прикольный шрам, — и он щёлкнул большим и средним пальцами о коленную чашечку. Проглотив сыр, он пригляделся и сказал: — Как будто сам себе сделал.       Андрей посмотрел на него в упор, сверху вниз. А потом произнёс, объясняя то же, что и мне в день нашего знакомства, спустив с инструмента руку и очертив пальцем белую дугу рубца:       — Это от операции. А здесь стеклом порезался. Из разбитого окна вылезал.       — Стеклом? — Вася метнул взгляд из-под вздёрнутой брови, и они смотрели друг на друга пару-тройку долгих молчаливых мгновений, пока Вася не сдался: — Ну, стеклом так стеклом, — и грузно упал на спину, отводя глаза в потолок, оставляя чувство промелькнувшей вдруг между ними тайной, проскользнувшего глубокого, непостижимого мне понимания.       — Чего, болит колено-то? — немного помолчав, спросил Вася.       — Бывает.       — Операция не помогла?       — Помогла, — спокойно ответил Андрей, не собираясь вестись на Васину обезоруживающую, беззлобную бестактность. Он перегнулся через гитару за бутылкой и уверенным движением руки плеснул себе водку с перцем. — Там в другом дело.       — Мениск?       — Не.       — М-м. Просто — хрящ?       Андрей на коротком выдохе выпил, поморщился — скорее не из-за неприятных ощущений, а просто по привычке.       — Типа того.       И снова — пересечение взглядов, проблеск взаимопонимания. С багажом своих проблем со здоровьем и погружённостью в мир большого спорта, где футболисты регулярно получали повреждения разной степени тяжести, Вася в вопросе спортивных травм успел отлично подковаться. И, пожалуй, как никто другой мог Андрея понять — их двоих можно было сравнить с дикими животными, запертыми против воли в тесные клетки, лишёнными необходимого движения, с одной разницей в том, что Вася в таких условиях был рождён и способен лишь мечтать и грезить — как оно там, на воле, а Андрей оказался подбитым и выловленным в самый разгар своей славной охоты.       — Завязывай бегать, — безмятежно посоветовал Вася. И Андрей твёрдо пообещал:       — Когда-нибудь.       И только на исходе ночи, оставшись с Андреем на балконе вдвоём, я смог узнать, что значит это «просто хрящ» — о сути проблемы я смутно догадывался, но не отказался бы и от подробностей. Но до этого он вручил мне подарок — я с Давидом и Женя с Ксеней вышли на балкон выкурить последнюю предсонную сигарету, Андрей прошёл за нами следом, молча остановившись у двери, и, когда мы вереницей двинулись обратно в зал, он поймал меня за предплечье и придержал. Я остановился, прикрыв дверь, наглухо отсекая нас от переполненного людьми зала — на балконных окнах теперь покачивались белые и невесомые почти до бесплотности, как призраки, занавеси, не пропускающие чужие взгляды.       — Держи, — и он вытащил из кармана маленькую коробочку с логотипом Зиппо. — Это тебе.       Зажигалка ощущалась приятно увесистой, округлой и холодила ладонь сталью — тёмная, лаконичная, ничего лишнего, — и, зажав её в руке, я приобнял Андрея с искренним «спасибо». Сказал:       — Тогда нужно ещё покурить, — и откинул крышку с лёгким, металлическим щелчком, чиркнул колёсиком, и пламя вскинулось и заострилось с синеватым газовым шипением. Я прикурил, падая в кресло, а Андрей, подхватив другой мешок и устроив его напротив, сел, столкнувшись коленями с моими — балкон был узкий, пространства не хватало.       — Ты извини, что подарок такой. С фантазией проблемы.       — Да брось. Мне нравится, — заверил я, наблюдая за тем, как подброшенная вверх зажигалка взмывает в воздух и приземляется в ладонь. Я покрутил её в пальцах, в которые она укладывалась гладко и органично, снова зажал в руке, а потом задал вопрос о его колене. На что он мне ответил заученными, отскакивающими от зубов даже в пьяном состоянии словами, безэмоционально и стерильно отдающими медицинскими кабинетами:       — После травмы сустав перестал функционировать как раньше. Неправильно распределяет нагрузку. Неравномерно. Там давление идёт на определённые участки, от этого страдает хрящ. — И он круговым движением, с сухим шорохом потёр кулаком о ладонь, демонстрируя: — Стирается понемногу — или вроде того. Называется посттравматический остеоартрит.       — Лечится? — помолчав, спросил я.       — Не. Только операция, но это в совсем тяжёлых случаях.       — А лекарства? Типа — обезболивающее, там, противовоспалительное.       — Конечно. Я пью.       А я ведь ни разу не видел у него ни таблеток, ни аптечки, что наталкивало на две теории — он врёт или хорошо скрывает, но проверять их я не стал. Поинтересовался о другом:       — А с этим можно бегать?       — Мне — можно, — отрезал Андрей, откидываясь глубже в кресло, сонно и беспечно потягиваясь, но всем видом давая понять, что этот разговор окончен.       Вопросов у меня оставалось минимум с десяток, взять хотя бы тот, при котором меня скручивало недоумением — неужели родители с этим мирятся? Но я смолчал, потянувшись вперёд, к пепельнице, стоящей сбоку от кресла Андрея. Пепельница в виде спящей кошки в очередной раз за ночь напомнила мне об оставленной в одиночестве Тыкве — интересно, как она там? не перебудила ли всех своим мяуканьем? — и меня так заняли эти мысли, что я вздрогнул от неожиданности, почувствовав прикосновение к макушке, и резко вскинул голову, оказавшись лицом к лицу с подавшимся мне навстречу Андреем, провалившись в туманный от алкоголя, нечитаемый взгляд. Хмель здорово подстёр его эмоции, подплавил движения и заморозил лицо, и я полночи ни одного выражения не мог толком на нём разобрать, сколько бы ни вглядывался, а сейчас, в темноте, это просто перестало быть возможным. Встретившись со мной глазами, Андрей и не подумал убрать руку, а наоборот — погладил.       — У меня никогда не было таких коротких волос, — задумчиво проговорил он. Я озадаченно примолк, замерев в одном положении, а потом, не зная что ответить, поделился:       — У меня только в детстве.       Андрей не ответил, остановив руку, но не убирая её, и я в растерянности перебрал в пальцах зажигалку, открыл-закрыл крышку — это глухое, ритмичное клац-клац успокаивало. Наконец, он сказал:       — Тебе идёт. — И снова откинулся в кресло, засунув сжатые в кулаки руки в карманы толстовки. — Очень идёт.       Я кивнул в знак благодарности. А потом, почувствовав, как пальцам становится горячо, обнаружил, что сигарета дотлела до фильтра, обронив пепел мне на штанину — сколько времени-то прошло, что я и затянуться не успел? Я поспешно вытянул руку и ткнул бычок в пепельницу, затушив его, а потом попытался подняться из кресла, оттолкнувшись от пола — балкон покачнулся, накренился палубой корабля, терпящего крушение, увлекая меня за собой, и я, по-дурацки заплетаясь и чуть не рухнув, осел, столкнувшись с коленом Андрея. По тому, как он дёрнулся и подогнул ногу, стало понятно — угодил в больное. Я сразу же испуганно придвинулся с виноватым «блин, прости», автоматическим движением метнулся рукой к его ноге, накрыл коленную чашечку эдаким механическим, извиняющимся жестом, будто пытаясь успокоить, притушить взорвавшуюся там боль. В лице Андрея не поменялось ничего — он посмотрел на меня и одними губами ответил: «Всё нормально». Тогда я едва ощутимо, успокаивающе похлопал пальцами по скруглению кости — и вот тут мне бы убрать руку, отвести её в сторону, но я почему-то так и оставил её лежать, да и Андрей держал ногу неподвижно приткнувшейся к моей ладони.       Ни одной мысли. Вакуумная безмятежность, беззвучная пустота.       Мы секунды три молча смотрели друг на друга, и на исходе четвёртой я скользнул большим пальцем ниже, наткнувшись на гладкую полосу рубца — вообще-то, мне давно хотелось дотронуться до этого шрама, просто так, из любопытства, ведь выглядел он и правда необычно и интересно, но я подумал, что это будет странно, и тогда ещё мелькнула вызывающая неуютный, гадкий холодок мысль — вдруг Андрей как-то не так это расценит? но теперь не оставалось ничего кроме пустого, безответного — ну и что?       В эту минуту всё казалось каким-то правильным, закономерным, и когда я провёл подушечкой от края до края зажившей тонкой полосой кожи, в этом не было ничего необычного, и в том, что Андрей, высвободив из кармана руку и вытянув, снова опустил её на мою голову, в том, как он огладил тёплой ладонью короткий ёжик волос, тоже не оказалось ровным счётом ничего удивительного, и после я провёл уже всеми пальцами по шраму, прочертив болезненно-атласную гладь.       Молчание — вот что всё портило. Тишина искажала происходящее и выворачивала неправильной, неоднозначной картинкой, поэтому я, решив её нарушить, высказал первое, что пришло в голову:       — Автостопом поедем?       — Что? — шёпотом.       — Ну, на соревнования твои поедем — автостопом?       — Автоплеем, — с усмешкой.       Я улыбнулся. А Андрей уронил руку с моей макушки на лицо, приложил ладонь к щеке, уткнув подушечку большого пальца в образовавшуюся от улыбки ямочку, и, придвинувшись ближе, влепил в висок поцелуй, крепко и пьяно прижавшись губами к полоске затянувшегося на нём рассечения. И, отстранившись, улыбаясь, произнёс:       — С днём рождения.       А потом встал, покачнувшись почти так же, как и я, но устояв на ногах — жаль, я бы поймал, — двинулся к двери. Выскользнул с балкона, оставив меня один на один с неподвижно притаившимся сердцем и набатом пульсации, пробивающей висок.

***

      Вернувшись с балкона, я обнаружил, что все потихоньку разбредаются по комнатам, договорившись, что девочки лягут спать все вместе в комнате Эллы с Васей, Рома с Димой останутся в зале, как когда-то мы с Андреем, а мы впятером разместимся в комнате с раскиданными по полу матрасами — здесь я ночевал впервые.       Я пришёл последним и, не успев занять выгодное место у стены, лёг ровно посередине — между Сёмой, из-за которого выглядывал приподнявшийся на локте Вася, и Давидом, за чьей спиной лежал Андрей. Вася снова выпытывал у Давида, что именно он употребил тогда, когда чуть не раздавил Машу — он всю ночь периодически возвращался к этой теме, получая в ответ небрежные, невнятные отговорки. Но сейчас Давид то ли устал, то ли ему просто надоело, и он поддался и озвучил название вещества — однажды и я пробовал такое, но кроме неприятного жжения слизистой, приподнятого настроения и забавно извивающихся, переливающихся новогодним фольгированным дождичком линий на обоях ничего не испытал. Давиду же повезло то ли с концентрацией, то ли с количеством.       — Так и думал, — удовлетворённо отозвался Вася. — Это тот тебе подкинул? Из театра, как его там…       — Антон. Да.       — Слушай, ты бы с ним не связывался, а. Неприятный он тип.       — Сам как-нибудь разберусь, — огрызнулся Давид. — Всё с ним в порядке.       Они часто ворчали друг на друга. Вася — насмешливо и кусаче, Давид — взвинченно, прохладно. Со стороны иногда могло показаться, что они терпеть друг друга не могут, но на самом деле, спустя годы, Вася полюбил Давида, наверное, больше, чем кого-либо из своих друзей, хоть они и не были особенно близки — так любят родственников, любят тех, кого не выбирали любить, любят несмотря на полярность взглядов и разные вкусы — безусловно и крепко. Давид отвечал ему тем же.       — Много ты знаешь, — хмыкнул Вася и, потянувшись, закинул руки за голову.       — Да уж побольше твоего.       — Ну давай, расскажи очередной факт из Википедии, чтобы мы в очередной раз охуели от того, какой ты у нас умный.       — Да ради Бога, Вась. Но напомни, чё там в Википедии по теме «не лезь, куда не надо»?       Вася одобрительно, хрипло рассмеялся, но произнёс вполне серьёзно:       — Да ты такими темпами скоро на практике узнаешь. — И перебил открывшего было рот Давида: — Короче, просто не будь мудаком. А то на свадьбу не позову.       Я приподнялся, опираясь на локоть, с ошарашенным лицом заглядывая на Васю через Сёму, но Сёма и сам подскочил:       — На свадьбу?       — Ага, — расплылся в довольной улыбке Вася. — Собираюсь Элле предложение делать. Так что летом, может, и свадьбу отмечать будем. До переезда.       — Переезда?.. — растерянно поинтересовался Давид, напрочь забыв, о чём они пару минут назад спорили.       И Вася рассказал то, чем поделился со мной в начале октября — про работу, про редакцию, про Москву, — с деланым недовольством хмурясь на то, как Сёма ошалело трясёт его за плечо, и с неловкой благосклонностью принимая восхищение Давида — тот и сам, будучи журналистом, едва ли мог мечтать о таком карьерном взлёте. Будущее Васи сияло перед нами оглушительно и ярко, омывая светом, согревая заодно и нас, ободряя слепящими перспективами, и меня топило радостью и восторгом.       — А ты чего, с Ритой-то? — поинтересовался Вася у Сёмы, после того, как наши поздравления и любопытство поутихло.       — Думаю, после зимней сессии будем съезжаться, — уверенно заявил он.       — А ты чего без своей сегодня? — Вася вытянулся поверх головы Давида, заглядывая к немногословному Андрею. Я услышал спокойное:       — А… Да мы поссорились.       — Ну ничё, помиритесь, — с уверенностью сказал Вася, и заговорил про планы на помолвку, отвечая на бесконечные вопросы заинтересовавшегося Сёмы.       А я подумал — что ж, с днём рождения меня.