Асимптота

      С той ночи, с того момента, как моя рука задержалась на его колене, и без того шаткие границы между мной и Андреем начали понемногу исчезать, где-то растворяясь вовсе, а где-то становясь совсем условными, будто едва заметный след от стёртой карандашной линии — бесцветный намёк, иллюзорный рубеж. Прикосновения множились, их продолжительность нарастала. Со стороны Андрея изменилось, может, и немногое, он ведь был таким всегда, открытым и свободным со всеми (ну, или почти со всеми — в отличие от опрометчивого Сёмы, он тонко, на подсознательном уровне улавливал, к кому лезть лучше не стоит — например, к с виду поверхностному Васе, любящему потрепать по плечу или по-приятельски, спьяну притиснуть кого-нибудь под свою руку, Андрей бы и не сунулся лишний раз, и без ненужного опыта понимая, что Вася от тесного контакта начинает подзадыхаться и нервничать, — а вот к тому же радушному Сёме или лёгкому на подъём Роме — всегда пожалуйста, он тянулся даже к таким людям, как Давид, хоть у того и бежало по лицу красной строкой «не подходить», а в глубине души он все равно искал такой вот дружеской тесности, физической опоры, и Сёму он терпел именно поэтому). И Андрей, в общем-то, вёл себя как обычно. А вот я открывал в себе новое, доверяясь желанию, почти потребности находиться рядом — всё-таки, как говорила моя сестра, я был одним из тех, кто объятия умеет только принимать (вполне приветливо, с желанием), а отдавать редко, по особым случаям и в подходящем настроении. И в последнем не оказалось ничего страшного и неловкого — не с Андреем. Вопросы о допустимости и правильности отпали сами собой, исчезли незаметно, безотчётно, и я толком не успел отследить, как сломались и рассеялись возводимые годами рамки.       Теперь я часто стремился к Андрею — перекинуть руку через плечи, привалиться к нему, пока стоим в очереди на кассе или ждём автобус на остановке, погладить по волосам, но не как обычно, растрепав их, бегло пройдясь по макушке, а вдумчиво и медленно, задерживая руку на потемневших после стрижки прядях, и часто мы так и сидели на моей постели (бок о бок, лопатками в стену, ноги подобраны так, что со стороны напоминаем две скрюченные буквы С) — молчим, каждый уткнувшись в свой телефон или книгу, и моя свободная ладонь недвижно лежит на его макушке, а он ногой, маятником покачивая из стороны в сторону, задевает мою, — а ещё меня так и подмывало поводить пальцем вдоль эластичных полосок кинезиотейпов, которыми Андрей следующим после дня рождения вечером, страдая от первого тяжёлого похмелья, перетянул колено, и я редко себе отказывал — он, правда, ворчал, что чем больше трогать тейпы, тем быстрее они начнут отклеиваться, но ногу не убирал.       Колено достаточно скоро перестало его беспокоить — по крайней мере, он так сказал, да и не хромал больше, — и Андрей быстро вернулся к тренировкам, погрузившись в интенсивную подготовку к соревнованиям. Поехать с ним в соседний город Лида отказалась, хоть они и помирились почти сразу, через пару дней, но после того, как Андрей отказался взять её с собой на мой день рождения, тень непонимания так и осталась висеть между ними — он посчитал, что знакомить её с нами всё-таки слишком рано, а она обиделась, потому что у неё в друзьях числились лишь их общие приятели-однокурсники, а вот Андрей, на её взгляд, пропадал неизвестно с кем. И пропадал снова подолгу — будто искупив свою занятость на отработках в общежитии, он вернулся к обычному режиму, и теперь я всякий раз испытывал чувство удовлетворения при виде занявшей законное место гитары, радовался виду четвёртой зубной щётки в стаканчике над раковиной и знакомым шагам, спешащим из коридора в комнату минут за пять-десять до комендантского часа; единственным минусом было то, что про меня напрочь забыла кошка, не меньше моего обрадованная присутствию Андрея. Она окончательно признала в нём хозяина и, судя по всему, простила все мучения с уколами и капельницами — неудивительно, учитывая, сколько он с ней возился. Вопрос о новом доме для Тыквы больше никто не поднимал, будто боясь спугнуть неопределённость, позволяющую кошке задержаться с нами, а ещё каждый про себя думал — а вдруг удастся скрывать её до лета, а потом кому-то из нас забрать с собой, на съёмную квартиру?       Да и с наступлением декабря мы больше думали о своём будущем, нежели кошачьем — на горизонте замаячила сессия, мы всё реже звали в комнату гостей и всё меньше пили, нехотя вовлекаясь в борьбу за максимально возможное количество автоматов и закрытие долгов, и отчаянно сражаясь с прокрастинацией, устрашающе разрастающейся в условиях сибирских холодов. Улицы сковывало морозом и топило в снегу — по прогнозам вещают о рекордном количестве осадков, говорят о самом холодном за последние сколько-то-там-лет декабре, — солнце появлялось всё позже, темнело всё раньше, и весь световой день приходилось проводить в стенах университета, в попытках урвать местечко в аудитории напротив окна, усаживаясь в бледные квадраты скудного зимнего света, а последние учебные часы вялой сомнамбулой досиживать в гипнотическом, зудящем гуле потолочных ламп, борясь с сонливостью и апатией, а после выскакивать в звенящую стужей зимнюю темень, с которой не справлялись ни вереницы уличных гирлянд, ни сотни фонарных светодиодов. Многослойная одежда, тяжёлые ботинки, пар изо рта гуще сигаретного дыма, а куришь, не вынимая фильтр из зубов, потому что руки постоянно держишь в карманах — и всё равно мёрзнешь, ёжишься, и воздух так и жжётся, когда случайно хватанёшь его ртом, пробегая через площадь к торговому центру, где покупаешь растворимый горячий шоколад и пакетики Терафлю. Всё вокруг погрузилось в спячку до того дня, когда новогодняя лихорадка полноправно охватит город, а пока — предсессионное напряжение, тоска и острая нехватка витамина D.       Но бывали и хорошие вечера, те, когда мы всё-таки рисковали выбраться на улицу. Мы почти не гуляли, в основном из-за погоды, занятости и нестыковки расписаний, но когда собирались и брели все вместе по улицам студгородка, было в этом что-то по-своему славное, счастливое: покрасневший Сёмин нос, иней на Вариных ресницах и выбившихся из-под шапки кончиках Аниных волос, хлопающие полы зимнего пальто Давида — он в нём жутко мёрз, но от пуховика стоически отказывался, — и синий Андреев шарф, и синие его глаза, и смех его всё равно что снопы салюта, красочный и жгучий, каждый раз отзывающийся праздничным взрывом где-то в самой груди. И мы бросаемся снежками, цепляемся друг за друга на стоптанных в скользкий каток дорожках, валимся в сугробы, после чего мокрые, окоченевшие, торопимся в общежитие, где ждут шерстяные пледы, кружевная, подсвеченная уличным светом наледь на окнах и горячий, почти кипяточный глинтвейн или тёплый сидр. И будь каждый вечер хоть немного похожим на такие проблески, то и жаловаться бы приходилось редко, но — учёба.       Конечно, после шести пережитых сессий седьмая уже не казалась большим событием. Поэтому мы особенного трепета перед зачётной неделей не испытывали, и, хоть времени на подготовку уходило до обидного много, делали то же, что и раньше, меняя разве что какие-то незначительные настройки и подгоняя их под условия конкретных преподавателей, переставших к четвёртому курсу требовать от нас сверхъестественное и нагружавших сравнительно меньше; помогало и количество дисциплин, сокращённых в сравнении с первым курсом чуть ли не вдвое. Куда больше напрягали госы и диплом, но то была такая фоновая, почти неощутимая призрачная тревожность, рост которой мы отложили, как и полагается, к весне.       А вот Андрею предстояло проходить через все испытания впервые, и он нервничал и всё больше мрачнел, когда речь заходила о зачётах и экзаменах, с колкой самоиронией принимаясь шутить, что после Нового года его отчислят. Я в подобном исходе очень сомневался — да, у него были проблемы с введением в философию, но вылететь из-за одной-единственной дисциплины нужно ещё постараться. Однако, чем больше на улице холодало, тем насущнее становилась проблема.       Я неспешно собирался к третьей паре, планируя перед походом в университет нормально позавтракать и поработать, и, проснувшись пораньше, вернувшись из душа, стоял перед зеркалом в туалете — крохотное помещение с двумя зонами: сперва идёт узенькое пространство для умывания и хранения всякой бытовой ерунды (вёдра, тазы, тряпки, швабры, веники и прочий хлам), а за ним унитаз, огороженный от закутка с раковиной стеной, сплошь оклеенной сотней одинаковых, больших красно-чёрных стикеров с лицом Че Гевары, налепленных задолго до нашего, да и Васиного заселения (Сёма шутил, что Эрнесто для него превратился в Павловский звонок для собаки — стоит увидеть это лицо, как приходится бежать подыскивать туалетную бумагу). Я размазывал по подбородку пену для бритья, когда в приоткрытую дверь заглянул Сёма. Убедившись, что не помешает мне, он встал рядом, смочил под водой руку и начал пытаться укладывать помятые от сна, торчащие во все стороны волосы, превращающие его в главного героя «Эй, Арнольд!»       — Возьми у Ромы воск, — посоветовал я, оттолкнув Сёму, чтобы смыть с правой руки пену и взять бритву.       — Да блять! Не умею я им пользоваться, — пожаловался он, прихлопнув себя по голове обеими ладонями, пытаясь удержать волосы в одном положении, но когда приподнял руки, пряди снова скакнули в разные стороны. — После него на башке как будто бутылку масла…       Я хотел было посоветовать ему последовать моему примеру, сбрить волосы и не париться, как к нам влетел Андрей — неодетый, взъерошенный, со слипшимися ресницами и длинным отпечатком смятой наволочки во всё лицо; от него веяло заспанным, одеяльным теплом и совсем слегка стиральным порошком от свежих простыней. Однако, голос звенел суровой претензией:       — Чего не разбудили-то меня?       Не дожидаясь ответа, он шагнул за стену, к Че Геваре, скрипнув дверью.       — Я будил, — честно заявил Сёма ему вдогонку, — ты меня послал, три раза. А я троицу люблю.       Андрей что-то бессвязно пробормотал, заглушённый разделяющей нас стеной и шумом воды. Потом выскочил обратно и трагично произнёс:       — Мне пиздец.       И, шустро раскидав нас в стороны локтями, склонился над раковиной — позвонки под натянувшейся кожей проступили звеньями цепочки, остро и беззащитно, — принявшись мыть руки и лицо. Я отшагнул назад, чтобы он торопливыми движениями не зацепил меня, и продолжил соскребать с щеки трёхдневную щетину, следя за своим отражением издалека. Последнее время просыпался Андрей и правда с трудом, не слыша ни будильник, ни наши голоса, и чем громче становился окружающий его шум, тем сильнее он глох, не в силах выпутаться из сна — и всё потому, что очень плохо, прерывисто спал, постоянно просыпаясь, переворачиваясь с боку на бок, тревожась, как я предполагал, из-за родителей, учёбы и болей в колене. Если бы не мы, то к началу первой пары он успевал бы вряд ли чаще одного раза в неделю.       — У Романовой пара? — сочувственно спросил Сёма, не прекращая попытки разобраться с причёской.       — Мгм, — невнятно подтвердил Андрей, засовывая в рот зубную щётку с полоской пасты на ней. И, принимаясь чистить зубы, но то и дело прерываясь на реплики, заговорил: — Она мне тут отказалась пропуски закрывать. Те, которые по болезни были. В сентябре.       — Да она ебанутая, — пояснил Сёма, отвлёкшись, и предался воспоминаниям: — Я у неё лекцию один раз пропустил, а отрабатывал — четыре, а потом на пересдачи гоняла аж до конца февраля. Из-за этой поехавшей во втором семестре стипендия сорвалась.       — Да похер на стипендию, — Андрей потеснился, чтобы дать мне дотянуться до стакана с водой и ополоснуть бритву. — С долгами бы разобраться. Она мне их уже почти проставила. Но, — наклонился, сплюнул пену, переместил щётку на другую сторону рта, — как-то узнала, что я после той простуды сразу на соревнования поехал. Хрен пойми откуда — времени-то прошло. И всё. Теперь не верит, что я болел.       — Ты же справку делал? — уточнил я, скосив на него взгляд. Андрей взгляд перехватил, фыркнул в ответ:       — Она намекает, что справка куплена. Да и вообще, её бесит, что я бегаю. Так и сказала, типа — вы у меня не сдадите, пока не начнёте головой работать, а не ногами, тогда и жить легче станет. — Промыл щётку, закинул в стаканчик к трём другим. — А я реально не соображаю, чего ей от меня надо, я ж ей всё приношу, сдаю.       Мы с Сёмой заговорили одновременно.       — Вот же старая… — начал он, а я поинтересовался:       — В деканат обратиться не вариант?       — Не, бесполезно, — переключился Сёма, — там за неё держатся. Дохуя авторитетная. Хотя, — это он уже Андрею, — ты ж за университет выступаешь, можно сразу в ректорат идти. — И снова ко мне: — У нас же ту гимнастку держали, хотя она на парах не появлялась. С какого она там факультета выпустилась?..       Гимнастку я не сразу вспомнил, но постепенно фотообраз проступил — серьезная такая, осанистая девчонка с кучей медалей и кубков, которую печатали в брошюрах, заманивая спортсменов в абитуриенты. Но, по правде говоря, наш вуз хоть и хвалился лучшими условиями для занятий спортом, а в преподавательском составе имел хороших тренеров, всё же большой привлекательностью для профессионалов не отличался, особенно в сравнении с тем же местным техническим университетом, где студенты повально блистали на пьедесталах в разных видах и дисциплинах — у нас требовалось слишком много времени уделять учёбе, преподаватели редко закрывали глаза на пропуски пар во имя поездок по соревнованиям, а между тренировкой и лишним часом за подготовкой к парам студентам приходилось выбирать последнее, даже если они обучались на определённых условиях.       Едва я собрался ответить Сёме, что гимнастка, вроде, выпустилась с юридического, как Андрей перебил меня, возмущённо забулькав набранной в рот водой, а потом, сплюнув, сказал:       — Да какой ректорат с одной бронзой на городских. Если тринадцатого нормально на региональных выступлю, то можно будет о чём-то говорить.       — Ну, до тринадцатого ещё куча времени, может, и так всё закроешь, — подбодрил Сёма, хотя до тринадцатого оставалось всего ничего, меньше полутора недель.       — Сомневаюсь, — пробубнил Андрей в полотенце, которым вытер лицо, и выскочил за дверь.       Я, принимаясь за вторую щёку, поглядел на всё такого же всклокоченного Сёму и, не удержавшись, потрепал его по мокрым волосам левой, испачканной в пене для бритья рукой.       — Сём, просто помой голову.       — Ты охуел? — рыкнул он, не решившись на меня напасть лишь потому, что я держал в руках бритву.       Потом, склонившись над раковиной и намыливая шампунем волосы, Сёма ещё немного рассказал мне об этой Романовой — складывался образ принципиальной до зубовного скрежета тётки партийно-советской закалки, расхаживающей в громоздких пиджаках с поролоново-массивными подплечниками, которые делали её похожей на плохо сколоченный, но основательный гроб, похоронно попахивающий прошлым веком и “Красной Москвой”. Она была искренне уверена, что именно её предмету студенты должны уделять наибольшее внимание — таких преподавателей и на нашем факультете нашлась бы пара-тройка, да и журналисты нередко жаловались на что-то похожее, но Романова отличалась тем, что каждый год выбирала несколько неугодных ей первокурсников и начинала нещадно валить, и среди этих неудачников оказывались те, кто отчислялся самостоятельно, не выдержав давления с её стороны, — тут я невольно подумал о матери Андрея.       С учёбой Андрею приходилось непросто, хоть он и честно, изо всех сил старался. Он ведь никогда не ставил в приоритет свои успехи в школе, не развивал навыки получения знаний и усидчивости, а истфак ожидаемо не стал его призванием, и вдобавок ко всему шли проблемы с концентрацией и нетерпеливость — когда Андрей сидел за подготовкой к парам, в его взгляде, впившемся в страницу учебника или экран ноутбука, я нередко замечал глухую, сложную отрешенность, будто ему приходилось китайские иероглифы разгадывать; он много вертелся, постоянно меняя положение, перемещался со стола на кровать и обратно, или вовсе спускался в читальный зал или уходил в подъезд, сидеть под окном. Приобретённых во время таких метаний знаний ему, в целом, хватало, чтобы болтаться среди уверенных «троечников» и не проваливаться, но звёзд он явно не хватал и поэтому потянуть неоправданно завышенные требования, выдвигаемые вцепившейся в него бультерьером Романовой, он мог с трудом — что уж говорить, если тут и любимчик преподавателей, бойкий, говорливый и искренне влюблённый в предмет Сёма с трудом вывез. Поэтому Андрей надеялся на свои спортивные достижения.

***

      Поездка на соревнования превратилась для меня в маленькие каникулы, трехдневный детский праздник — эдакий предновогодний утренник, морозная, зимняя сказка, обретающая свою силу и магию вдали от привычных мест, украшенная предвкушением вылазки в другой город и пусть и небольшого, но приключения. Туда мы уехали в пятницу, сразу после пар, на междугороднем автобусе, не рискнув автостопить вечером и застрять на дороге в ночном лесу (вообще, проезд, как и проживание, организовывала областная федерация, в которой Андрей числился, но он использовал возможность отправиться отдельно, выбрав мою компанию). Четыре часа по заснеженной, бесцветной пустоте, перемежающейся со стенами деревьев, проскакивающие за стеклом будто наспех пропущенные под большим пальцем книжные страницы, и вот мы уже шагаем от автовокзала к хостелу — переливаются огнями и снежным крошевом незнакомые улицы, путают нас неожиданностью поворотов, ловят в неотмеченные на карте тупики, и снег здесь под ногами похрустывает совсем иначе, и спешащие мимо незнакомцы не такие знакомые, как наши, и воздух иной — тише, мягче, — и из своего, близкого и понятного, только мы друг у друга и есть.       Наверное, мне бы так никогда и не представилось возможности по-настоящему понять и разглядеть, каким целостным, сильным и поразительно красивым может быть человек, горящий своим делом, если бы не Андрей. Потому что это одно — видеть на экране именитых, один-на-миллион-таких спортсменов, или вполуха слушать на ютубе лекции от маньячного вида астрофизиков, или читать истории о высокофункционально аутичных пианистах и думать — ого, вот это да — такая любовь к ремеслу, и совсем другое — видеть в жизни, с расстояния вытянутой руки. Через Андрея, как через увеличительное стекло, можно было рассматривать эту любовь, восхищаться её подлинностью, редкостью, непостижимостью. Неосязаемое сокровище, уникальная драгоценность. В такой любви присутствовало что-то почти сакральное, улавливалась какая-то религиозность в слепой преданности, в разрушительной готовности отдавать гораздо большее, чем просто время, мысли и сколько угодно физических сил. И, хотя он предпочитал сохранять этот огонь в себе невыговоренным, не доверяя его никому, заводя речь о своём деле крайне редко и обсуждая скудно, но его мощь ощущалась и без слов. Я не сталкивался ни с чем подобным раньше, и не повстречаю позже ни в одной из тех разнообразных сфер деятельности, множество людей из которых мне когда-либо доведётся узнать лично — да, увлечённые, да, талантливые, многогранные, воодушевленные, но и вполовину не такие горящие, как он. И я ведь больше никогда не смогу использовать словосочетание «горит своим делом» по отношению к кому-то ещё, потому что оно так и осталось принадлежать исключительно Андрею.       В ночь перед соревнованием, когда мы перешёптывались в дальнем углу многоместного номера хостела, Андрей поделился, что после травмы перестал так сильно переживать за достижения, и если раньше каждый непьедестальный результат оборачивался трагедией, по-настоящему большим ударом и болью, то теперь главной его наградой оставалась одна-единственная возможность — бежать. На этот раз вдобавок к этой награде он получил серебро за свою профильную стометровку, бронзу за двести и пятое место за четыреста (и это тоже было отличным показателем, учитывая количество участников и всю серьезность мероприятия). И я поздравлял его, ошарашенного и восторженного, восхищаясь, любуясь, наслаждаясь возможностью обнять его — и всё внутри меня стремилось к нему так, как он сам — к финишной черте.       Абсолютно счастливые мы до позднего вечера шатались по чужому городу — исходили каждый метр появившегося ещё четыре века назад центра, останавливаясь перед монументально-каменными, парадными зданиями и рассматривая ажурные завитки резьбы причелин и наличников старинных, бережно отреставрированных деревянных домов, заглядывали в тёмные закоулки и разные магазинчики, изучали граффити и слушали отчаянных, с побагровевшими от мороза пальцами уличных музыкантов, заскакивали погреться в забегаловки, покупая там горячий чай и прихлёбывая его, стоя у окна, поглядывая на улицу через оклеенное декоративными снежинками окно, сквозь которое было видно мельтешение и слышен смех и визг скатывающихся с горок детей — мы потом присоединились к ним, под недовольные взгляды мамаш съезжая по льду, пытаясь балансировать на ногах, но непременно падая и отбивая себе все колени и локти.       Вернувшись в хостел, мы до утра, собравшись в общей зоне отдыха, понизив голоса, чтобы никого не потревожить, пили со своими соседями, ребятами из Владивостока, отважившихся на зимнее путешествие на междугородних электричках — их конечной точкой был Питер, встреча Нового года на Неве, ёлка на Дворцовой площади, салюты с моста. Мы с Андреем завидовали настолько, что чуть не поддались уговорам вотпрямосейчас уехать с ними, но, пообещав самим себе и друг другу, что когда-нибудь доберёмся и до северной столицы, с утра, невыспавшиеся и похмельные, всё же выдвинулись в сторону нашего города, как и хотели — стопом. На выезде нам удалось почти сразу выловить попутку, огромную фуру, гружённую стройматериалами — кабина огромная, прокуренная и пропахшая потом, по верхам окон шторки с бахромой, с иконок на приборной панели покровительственно взирает бессменное трио водителя — Богородица, Иисус и Николай Чудотворец, гипнотически покачиваются бусы оберегов на зеркале заднего вида. Дальнобойщик, загорелый, несмотря на зимнее время, мужик лет пятидесяти — лицо огрубелое, почерневшие от машинного масла ногти, под щёткой усов сверкает золотым зубом говорливый рот, — оказался земляком Андрея, из какой-то деревни в области, и все два часа пути они не замолкая говорили на понятные им одним темы, охотно и сиюминутно друг с другом породнившись, и, когда мы заехали к придорожному кафе, водитель прощался с ним нехотя и всё покряхтывал: «Жаль, не по пути дальше». В кафе мы как следует поели, не поскупившись на два полноценных обеда — меню с домашней едой, столовская роскошь, — взяли разные блюда, но поделили между собой, меняясь тарелками, не заботясь о том, кто первым надкусил кусок хлеба, отпивая из кружек то чай, то кофе, а потом, размякшие от сытной еды, вышли на вихрящуюся позёмкой дорогу и зашагали по холодной, продуваемой всеми ветрами обочине. В лесу оказалось на десяток градусов холоднее, чем в городе, ветренее и пасмурнее, поэтому пришлось идти быстро, отгоняя тревожные мысли о том, что аварийные одеяла, засунутые Сёмой в дальний карман моего рюкзака, вполне могут пригодиться — и не помочь. Но шли мы недолго, через полчаса, откликнувшись на вытянутую руку, возле нас притормозил немолодой Ниссан с супружеской парой на передних сиденьях, которые ехали до нашего города, поэтому менять машину нам больше не пришлось (женщина всё оглядывалась на нас, сердобольничая: «Мальчики, ну как же вас угораздило, зимой-то на дороге») — так и доехали в спокойной, неторопливой беседе под музыку и наигранно бодрые голоса радиодиджеев.

***

      В общежитие мы ввалились радостные и вымотанные, удовлетворённо усталые, какими обычно возвращаются из путешествия в любимый дом, как причаливают корабли к родной гавани, к знакомому уюту, обещающему будничное спокойствие. Заспешили в комнату, закинув друг на друга руки, шагая нога в ногу, с таким восторженным, изумлённо-гордым мы-это-сделали!       Но между вторым и третьим этажом пришлось остановиться. Нас встретила спускающаяся в душ Аня — в руках корзинка, набитая флакончиками и бутылёчками со средствами для душа, полотенца переброшены через плечо, сама в длинной, почти до колен, старой футболке Давида, — и мы застопорились на лестнице, обнимаясь, обмениваясь новостями (как вы тут? а как вы там? как всё прошло? долго добирались?), и когда Аня поздравляла Андрея с его победами, целуя в щёку, когда она расспрашивала детали прошедших дней, то голос её взмывал вверх и звучал чуть звонче обычного, как и всегда, когда она радовалась. Встав на проходе, мы загораживали собой путь другим жильцам, и приходилось постоянно тесниться — мимо нас по лестнице сначала проскочила стайка стеснительных девчонок-филологов, потом поднялся первокурсник-востоковед, полный, раздутый до состояния практически идеальной окружности парень в футболке с японскими иероглифами и изображением какой-то аниме-героини, и нам пришлось хорошенько вжаться в перила, чтобы дать ему пройти, но когда с третьего этажа вышла Маша, это не помогло. Поначалу мы сделали вид, что не замечаем её, сконцентрировавшись на продолжении диалога (получалось нескладно и фальшиво, Аня, оборванная на полуслове, замямлила и замешкалась), но Маша подыгрывать нам не собиралась и, спускаясь, с размаха врезалась в Андрея плечом, протаранив, будто боевая машина на полном ходу, хотя этого не требовалось для того, чтобы спокойно пройти мимо. Андрей даже схватился за перила, чтобы его не увело вниз по ступеням, и мы с ним, переглянувшись, промолчали, а вот Аня рявкнула:       — Осторожней!       — А чего он на дороге-то стоит. — Маша притормозила и обернулась у подножия лестницы.       Андрей отвернулся и, стоя спиной к Маше, беззвучно обратился к Ане: «Не нужно», но она не заметила — или сделала вид, что не заметила, — огрызнувшись:       — Ты слепая? Он для тебя подвинулся.       — Ну вот когда он начнёт головой работать, а не ногами, тогда, может, жить легче станет, — прогудела она и злобно затопала вниз.       Фраза резанула мне слух, зацепилась за туго скрученную в клубок нить воспоминаний, потянула, разворачивая, распутывая. Проводив взглядом Машину массивную спину, я повернулся к Андрею.       — Слушай, а тебе разве не Романова это говорила?       — Что?       — Ну, про голову и ноги.       — А… Да, точно. Говорила, — вспомнил Андрей.       — И что, прям при всех сказала?       — Не-а. Мы с ней вдвоём в аудитории были. — По его лицу пробежала неясная, призрачная тень подозрения, он закусил губу изнутри, уставившись на меня, размышляя.       — М-м. А это не Маша случайно Романовой сказала, что ты после болезни на соревнования ездил?       — Да ну. — Брови недоверчиво сошлись к переносице. — Зачем ей…       Аня медленно, изучающе переводила на нас вопросительные взгляды, но перебить не решалась, и я поднятой ладонью быстро сообщил ей — сейчас объясню. И терпеливо обратился к Андрею:       — Да она ж тебя терпеть не может. К тому же она староста.       — Не, бред. Может, просто совпадение.       Я пожал плечами, не собираясь развенчивать его веру в людей и во всё хорошее, что в них есть, — он ко всем тянулся с доверчивостью щенка, который никогда не получал по носу даже за серьёзную провинность, например, за сжёванную пару дизайнерских туфель, — но всё же я понял, что Андрей засомневался, и предложил:       — Попробуй поговорить с ней нормально. Объяснить и…       — Не стоит, — вот тут Аня позволила себе вмешаться — решительно и чётко. — Думаете, мы не пробовали? Только хуже будет. Лучше никак с ней не пересекаться.       И мы так и решили, но Маша всё равно вскоре снова дала о себе знать.