Асимптота

      Это лето так и не стало по-желанному особенным. Июнь и июль прошли как один, я и не заметил разницы даже в одну букву. Когда я поделился этим ощущением с Сёмой, он сжал моё плечо: «Ну, знаешь… мёртвые времени не ощущают». И правда — время летело, будто в запасе у меня было как минимум тысячелетие. Скучно, буднично. И хоть декорации вокруг стремительно менялись, сам я застыл в одной точке, как если бы меня, будто животное в передвижном зоопарке, болтало с места на место не по своей воле, и я вынужден был наблюдать за лентами дорог, устройством городов, окружающими меня людьми и открытым небом из клетки. Замкнутый разум, теснота собственного тела.       День за днём, день за днём. Даты, обещавшие превратиться в важные, события, должные стать знаменательными — всё осталось в памяти, но стёрлось из чувств. Госы я сдал легко, недоумевая, отчего ж так волновался, до тех пор, пока не пришла пора удивляться тому, какой ерундой оказалась защита диплома. Я провожал взглядом подброшенную в небо конфедератку и вспоминал потраченное новогоднее желание. На выпускном здорово напился, но не сделал и не сказал ничего запоминающегося, хотя до глубокой ночи старательно изображал причастность к празднику. Да-да, круто. Спасибо. Ура. На фотографиях, которые первым делом отправил в семейный чат, я получился счастливым, и мама плакала в телефонный динамик о том, что гордится мной.       Сёма с Давидом справились ничуть не хуже. После своего выпускного Сёма едва ли не в тот же день уехал с тургруппой в горы, а мы с Давидом принялись разбирать комнату. К тому моменту она опустела ещё больше, потому Лёша съехал в начале лета, через пару дней после Андрея; то ли его отчислили, то ли он сам решил забрать документы, я так и не понял, да и не интересовался особо, даже когда застал его за упаковкой процессора. Так, к концу июня в комнате остались лишь мои с Давидом вещи да какие-то ничейные, забытые всеми подряд безделушки. Что-то мы раздали — продукты и одежду, декоративные фонарики и украшения к Новому году, обогреватель, пару непонятно как уцелевших кактусов, — что-то выкинули без раздумий — тетради, ручки и огрызки карандашей, недогоревшие свечи, маленький сломанный вентилятор, старые Васины медиаторы, — что-то отправилось в мусор после недолгих размышлений — плёночные фото, прикреплённые к перегоревшей гирлянде, Ромин перекрашенный в красный цвет галстук, мои кроссовки, поистрепавшиеся после несостоявшегося заплыва. Остальное мы собрали, чтобы увезти с собой. Так, за пару дней наши четыре года оказались разложенными по чемоданам, сумкам и пакетам. Комната осталась болезненно пустой, будто женщина, которую бросили посреди ночи обнажённой и заплаканной.       Мы с Давидом оставляли её в один день, и он ушёл первым. В два захода перетащил сумки, рюкзак и чемодан в такси, которое заказал от общаги до Антоновой дачи, затем приобнял меня — не слишком сентиментально, потому что на выходных мы договорились встретиться и пошататься по городу — и, неуклюже похлопав по своему столу, будто потрепав по голове собаку, вышел. Меня же ждал каршеринговый автомобиль и я не спешил. Второе за месяц важное, ценой в кусочек души прощание давалось нелегко. Я постоял у окна, проводив такси Давида взглядом, и покурил, оглядывая улочку с этой высоты, с привычного ракурса, и не веря, что делаю это в последний раз. Потом тщательно, на все щеколды закрыл створки. Дотронулся до подоконника, погладил исчерканную чернилами столешницу под ним. Подошёл к своей кровати, которая, как мне представлялось, всё ещё хранит запутавшиеся в её железных сетях сны, и прошёлся рукой по перекладине второго яруса, пробежался пальцами по звеньям. Мысленно пожелал добрых снов всякому, кто будет здесь спать.       Ещё один круг вдоль столов и тумб. Я заглянул на полки, зияющие в стенах, как полые дёсна, похлопал дверцами и выдвижными ящичками, проверяя, не забыли ли чего, но на самом деле пытаясь задержаться, остаться в каждом закутке, просочиться во все самые дальние, тайные углы, поэтому и не надеясь что-то найти. Наткнуться в одной из тумбочек на что-то небольшое, прохладно-металлическое, было неожиданностью. Я вытащил находку на свет и опешил — на моей ладони лежало чёрное кольцо. Искомый мной след, оставленный Андреем. Я повертел кольцо в пальцах и, не зная, что с ним делать, сунул в карман, в надежде когда-нибудь снова достать его из-за уха Андрея.       «Эй. Это что у тебя там?».       Выходя, я немного постоял в дверях. Глупо, может, вот так привязываться к обычным стенам, к невзрачному проходному местечку, перевалочному пункту, непредназначенному стать домом или даже им называться — никто из нас ведь никогда, собираясь сюда, не говорил: «Пойду домой», — или, отвечая на телефонное «Где ты?», не сообщал: «Я дома». Но всё же это была связь, пусть и иная, но крепкая, незабвенная. И я — и не только я, а каждый, кто когда-либо сюда заглядывал — видел в этой комнате что-то намного большее, чем просто комнату, признавая в ней отдельный живой организм, принимая её почти за человека, какого-то близкого приятеля, с которым не распрощаться никогда — так и будет жить где-то под сердцем, став неотъемлемой частью лучших воспоминаний. Не выдержав, я склонился головой к дверному косяку, прижался к нему лбом, как к дружескому плечу, погладил стену, и она показалась мне по-телесному тёплой. Я сказал вслух:       — Спасибо. — Выпрямившись, напоследок обвёл взглядом изменившееся, больше не принадлежащее мне пространство. Хотел попросить о меньшей строгости к новичкам, но произнёс лишь: — Ну, давай. Буду скучать.       И затворил за собой дверь под номером пятьсот двадцать пять, чтобы больше никогда её не открыть.

***

      Переехал я к Святу — удачно совпало, что он подыскивал соседа в то время, как я искал жильё. Он показал мне комнату в двушке, в обычной панельной пятиэтажке, расположенной неподалёку от рабочего офиса, и я мгновенно согласился, понимая, что одиночества не вынесу. И хоть комнаты были разделены кухней и мы со Святом почти не слышали друг друга — даже когда он приводил к себе какую-то девчонку, слушал музыку или громко-громко говорил по телефону со своей глуховатой бабушкой, — близкий ход чужой жизни здорово меня, болтающегося без какой-либо опоры, поддерживал. Подсказывал направление движения — держись рядом, следуй за мной.       Подобное существование слегка напоминало общажные будни — по утрам мы вместе завтракали, вечерами играли в шахматы или карты, пытались практиковать английский, обсуждая всякую ерунду. Узнав, что Свят бросает курить, я присоединился к нему, и мы оба щеголяли с никотиновыми пластырями. Я готовил на двоих, а он мыл посуду и всегда уступал стиральную машинку. В силу своей невнимательности и нашего недолгого знакомства, Свят не подозревал, что со мной что-то не то, и я был ему за это благодарен.       Так, на новом месте, я встретил поступление в магистратуру, окончание испытательного срока на работе и начало июля. Тяжёлое марево жары, пощёлкивание опущенных жалюзи, тягуче-душный, липкий сон. Звук газонокосилок вместо будильника. Перегретый город, пересушенный воздух.       Отпуска у меня не было, а работа теперь требовала частого присутствия в офисе и длительные отгулы мне не давали. За всё лето уехал я максимум на пять дней — два дня обычных выходных плюс три дня выпрошенного перерыва, — к родственникам, в родной город. Но был рад и такой краткосрочной возможности повидаться, несмотря на то, что всё время, проведённое с родными, я ощущал себя до крайности живым, а оттого бескожно чувствительным. Я словно был пациентом строгого инфекционного отделения, смотрящим на близких из-за стекла, или заражённым, вынужденным ходить среди них в скафандре — вижу и касаюсь, но дотронуться по-настоящему не могу. Всё одновременно донельзя близко и страшно далеко. До абсурдности сентиментально.       Старые детские энциклопедии. Брелок с ключей проданной этим летом семейной машины. Сдувшийся мяч одного из Чемпионатов Мира по футболу. Найденный на антресоли крохотный бумажный журавлик, тут же смятый и выброшенный мной. Дина хохочет со своим парнем, которого привезла на знакомство с родителями, мама спрашивает у меня о невестах и о том, как дела у Вики, с которой они были знакомы лишь заочно и которую она всё никак не могла забыть, бабушка причитает о внуках — у неё прогрессировал атеросклероз и она сетовала, что ей не так уж много остаётся, а я боялся, что это правда. Часто я прятался по комнатам или в ванной, подолгу сидя на бортике, держа над головой душевую лейку и поливая её холодной водой, думая и думая о том, как можно было бы связать вот этот мир с Андреем, и не находил ни единой возможности. Мы оба были правы.       И всё же — это были лучшие пять дней лета.       После возвращения из родного города всё пошло тем же чередом. Работа, сон, вечерние прогулки — во время последнего, нахаживая по району тысячи и тысячи шагов, я даже подумывал, не начать ли мне бегать, пойти в тренажёрный зал или хотя бы снова играть в футбол. Я редко пил даже пиво, удалил Стим и почти не сидел без дела, взяв на себя дополнительные обязанности на работе. Много-много работал и много-много спал. Сны мне не снились, а если и снились, то я их забывал, лишь иногда мучаясь неясной тоской о чём-то далёком и упущенном, как если бы переродился в чужом теле и ощущал, как не могут пробиться ко мне воспоминания о прошлой жизни. Но по большей части сон был желанным бездумьем, поэтому я предпочитал его бодрствованию. А в бодрствовании считал лучшим моментом те восхитительные, не успевшие обрести смысл несколько секунд после пробуждения, когда я не помнил ничего, даже самого себя, и порой до того, как открыть глаза, отчётливо ощущал, что со мной рядом кто-то самый важный и самый любимый.       Худшим же моментом дня было то мгновение, когда реальность меня догоняла и я окончательно просыпался. Недоверчиво смотрел на постель, на свою безответно протянутую кому-то руку. В голове — напевом тянется: «…Alone without you by my side», обрывистое эхо давних разговоров. Дим, Дим, слушай, у меня новый бой получился, хочешь сыграю? Хочу. Конечно хочу. Спрашиваешь.       Ни с кем из ребят я почти не общался. После той ночи всё могло бы здорово сложиться — что может быть лучше друзей, проверенных в бою? — но не сложилось. Я плохо шёл на контакт, с теми, кто этого контакта хотел, не желая вопросов и взглядов, в которых я мог бы себе что-нибудь не то напридумывать, а с теми, кто ко мне не проявлял интереса мы взаимно друг друга забыли. Рома с Димой и Варя исчезли из моей жизни, и я предполагал, что временно, а оказалось — навсегда. С Эллой мы порой переписывались, с Лизой пару раз в неделю обменивались мемами и музыкой, но на предложение прийти в гости или встретиться я вежливо отказывался. Сёма погряз в работе, живя от похода до сплава, а от сплава до раскопок, и мы с ним не виделись совсем, Давид расстался с Женей и уехал в родной город, повидаться с мамой, а оттуда — в гости к деду, в Израиль; он обещал вернуться осенью. В бар, на финал Лиги Чемпионов меня так никто и не позвал, и я, сделав над собой усилие, сам написал Васе с предложением где-нибудь посидеть, но он нашёл отмазку, на которой наш диалог замер.       Но однажды я случайно встретился с Аней. Свят позвал меня в рок-бар на вечер кавер-музыки, где выступали его знакомые — так себе группка, которую слушать было возможно лишь после пары бокалов пива, но я пил газировку и скучал у барной стойки, пялясь в потолок и сжимая в ладони чёрное кольцо, которое теперь всегда носил в кармане. Следом за этой группой выступала точно такая же, напрочь отбившая интерес к сцене, и я собирался с минуты на минуту уйти под каким-нибудь уважительным предлогом, как тут вдруг — пара мягких аккордов, звонкий девичий голос. Хрусталь и самый чистый лёд. Я поднялся с барного стула, прошёл к сцене — и правда она, вся в свету и блёстках, в ореоле магии собственного голоса. Заметив меня, Аня улыбнулась и взмахнула рукой, а в перерыве соскочила в зал с распростёртыми объятиями.       — Какая встреча!       — Да, не ожидал тебя увидеть, рад.       — Я тоже, очень! — энергично покивала она, спросила: — Как у тебя дела?       — Ничего, а как ты?       — Отлично! — и она вскинула перед моим лицом руку с блеснувшим на безымянном пальце тоненьким колечком. Перекрикивая музыку, включённую на перебивку, сообщила: — Вот, замуж выхожу, в октябре. За своего гитариста!       — Поздравляю, — искренне сказал я.       — Спасибо! Ну, что, как диплом?       — Хорошо. Зря волновался.       — Точно. Я на защите чуть в обморок не упала, а сейчас думаю — ну и фигня, больше пугали, — хихинула она. От неё исходила концертная горячность, беспечный кураж. В эту минуту я отчётливо увидел, что на самом деле она красивее, чем все девчонки Давида вместе взятые. — Чем занимаешься сейчас?       — Да так, в айти. А ты?.. Всё-таки в музыку решила вернуться?       — Ой, — она рассмеялась, смахивая со лба чуть влажную чёлку, — это так, хобби! Я сейчас в онлайн-издании работаю, — и показала на пин, прикреплённый к поясу шорт, с логотипом известного журнала.       — А-а, здорово.       — Ты ещё долго здесь будешь?       — Нет, вот — собирался уходить, тебя услышал. А ты?       — Ещё четыре песни… — начала она, но сама же себя перебила, загоревшись идеей: — А знаешь что? Давай мы сыграем тебе кавер, какой хочешь! У нас сет-листа нет, спокойно по ходу что-то меняем, импровизируем, так что… Только, — со смешком наставила на меня палец, — чур, не Гориллаз.       Я и удивился, и растерялся, и обрадовался:       — Э-э, ну, я даже…       — Любую песню! — и я почти загадал ту, Kodaline, но Аня всё-таки ограничила: — Желательно, что-нибудь на русском. Ребята быстро подберут…       — Давай Земфиру, — сказанул я первое, что в голову пришло.       — Круто! А какую?       — Любую.       — Окей… — она задумалась, а потом подмигнула: — Попробую удивить.       Этой песни я вправду раньше не слышал. Но не дотерпел и до второго куплета. Сбежал: от знакомого голоса, рвущегося ввысь, сквозь потолок и крышу, и уносящего меня за собой, от гитарного перебора, звона стекла за баром, тихих смешков, разговоров вполголоса — всего, что возвращало меня в Васину квартиру и вернуть не могло. Потом я узнал, что трек называется «Мы разбиваемся» и заблокировал его на стриминге, чтобы он мне никогда не попался, хотя к тому времени вообще перестал слушать музыку — меня от неё выворачивало.       Вот так беззвучно и пресно проходили мои дни. Июль перетёк в август, август подходил к концу. Я почти ничего не чувствовал. Мне лишь невыносимо хотелось домой, домой, домой — хоть я и не знал, где он.       И в момент, когда я убедил себя, что никогда больше Андрея не увижу, мне пришло сообщение. От него.

***

      В сообщении Андрей сказал, что завтра улетает и ему хотелось бы забрать подвеску. В ответ я почти написал про «какую ещё подвеску», потому что напрочь забыл, что на моей цепочке болтается маленькая серебряная пластинка с буквой А, которая уже вросла в мою кожу и вросла так плотно, что я давным-давно перестал её замечать и о ней думать, как с годами перестаёшь обращать внимание на нательный крестик. И сейчас я злился на себя — как мог упустить, что всё это время она, маленькая частичка Андрея, оставалась со мной?..       Мы договорились встретиться на площади у торгового центра студгородка. Я знал, что Андрей живёт в жилом райончике неподалёку, у своего бывшего одногруппника Артура — бывшего, потому что из сообщений Эллы я выяснил, что долги Андрею так и не простили, Романова пошла в отказ, а в деканате узнали о выселении из общежития и, не долго думая, отчислили. А вообще, о его жизни я знал мало. По опубликованным Лизой фото Тыквы, сидящей в окружении знакомых рук, видел, что Андрей иногда приезжает в мастерскую. Из рассказов Давида узнал, что он работает на горячей линии местного медицинского центра — тогда я ещё подумал, что можно было бы позвонить туда и просто послушать его голос, но тут же пристыдил себя за подобную глупость. В конце концов, у меня оставались старые голосовые сообщения, которые я мог хоть заслушаться, если бы только себе позволил, убивая надежду в себе по-своему — с момента его отъезда из общежития я ни разу не открыл нашу переписку. Разумеется, до того, как он попросил встретиться.       День плавно перетекал в вечер. К площади я подошёл заранее, боясь опоздать, но Андрей пришёл ещё раньше. Стоял поодаль, спрятавшись от пекла в тень. Большущая рубашка, белая и лёгкая, надуваемая ветром в одуванчиковый шар. Широкие длинные штаны, закрывающие ноги, кеды, сумка через плечо. Волосы с последней нашей встречи отросли, посветлели и вскруживались над головой пламенными вихорьками. Расслабленный, спокойный, одна рука в кармане, вторая удерживает телефон перед лицом. И вот так, издалека, Андрей казался точно таким же, как и в дни после нашей первой встречи — завораживающим, красочным, по-августовски переполненным солнцем и им же опалённым. Мне жутко захотелось влюбиться в него ещё один, ещё два, ещё сотню-сотню раз, но вряд ли хотя бы одной новой капле чувств хватило места там, где всё занимала нестихающая, непроходящая любовь.       Когда я приблизился, он вскинул голову и, склонив её, прищурился — в спину мне било солнце.       — Привет, — сказал Андрей, и это «привет» по-прежнему было хорошее.       Я протянул ему ладонь; рука у него была горячая и сухая. Мы немного постояли молча, до тех пор, пока я не вытащил из кармана подвеску в маленьком бархатном мешочке, который купил в ювелирной мастерской, куда накануне обратился с просьбой открыть заевшую намертво застёжку. Андрей заглядывать в мешочек не стал, сунул его в карман, поблагодарив.       Вот и всё.       Мы могли бы разойтись. Но всё стояли и стояли, глядя друг на друга. Я видел, что он любуется мной так же, как я им. Я знал, что он не хочет уходить, потому что уже воспользовался бы всеми возможностями. Поэтому, кивнув ему за спину, сказал:       — Смотри, кукурузу снова продают. Тот же дед, у которого мы тогда брали, в прошлом году, помнишь? Говорят, он тут каждое лето.       — Я с тех пор и не ел, — Андрей коротко оглянулся и снова посмотрел на меня: — Хочешь?       — Очень.       Мы двинулись — Андрей немного прихрамывал — в сторону старика, стоящего над огромной кастрюлей: руки за спиной, улыбка, встречающая нас разбегающимися из уголков глаз лучами-морщинами. Забрав по початку, мы переместились к грохочущему фонтанчику, окружённому скамейками, над которыми склонялись деревья, образуя плотную тень. Уселись на том же месте, которое чаще всего занимали прошлым августом, устроились плечом к плечу, так близко, что я чувствовал движение его локтя, пока он пытался поудобнее перехватить кукурузу. Интересно, чувствовал ли я это год назад? Но если и чувствовал, то какая теперь разница, ведь я не обращал на это внимание и не запомнил.       Прежде чем сделать первый укус, Андрей что-то снял с верхних зубов и вытащил изо рта. На мой заинтересованный взгляд показал почти невидимую накладку на зубы — полупрозрачно-тонкий полукруг, будто застывшая полиэтиленовая плёнка — и объяснил:       — Капа. Отучаюсь кусаться.       — Нихуя себе, — удивился я, заставив его рассмеяться. — И как, работает?       — Не всегда, но в целом — да. — Он достал из сумки специальный контейнер, открыл его и сунул туда капу, защёлкнул, забросил обратно — всё это одной рукой.       Тогда я решился спросить:       — А колено как?       Давид рассказывал, что в день моего отъезда с дачи Рита подбросила Андрея до травмпункта, но там его перенаправили к хирургу, который с ним повозился, но наложил красивые швы, обещающие зажить быстро и аккуратно. А спустя время ему сделали операцию на связку — в самой недорогой из тех клиник, по которым мы когда-то ездили.       — Ничего, вроде, — Андрей охотно включился в разговор, хоть и осторожничал, будто с незнакомцем. — Заживает. Вообще — быстро восстановление идёт, делаю физио и упражнения всякие. Реабилитолог говорит, что когда-нибудь смогу пробовать снова соревноваться… — Поймав мой взгляд, поторопился объяснить: — Не спринт. Ничего такого резкого.       — Марафоны?       — Ну, длинные дистанции вряд ли. Это тоже большая нагрузка. Полумарафоны, может.       — Не скучно тебе будет?       — Не. Мне и раньше нравилось подольше побегать, — он откусил от кукурузы совсем немного, но задумавшись, жевал долго, тянул время. А потом, начав: — Просто спринт… с ним как-то… я в нём… — так и не закончил. Я подсказал:       — Это было твоё.       — Да. Точно. А сейчас… Ну, — приободрился, расправил плечи, — буду себя в чём-то ещё пробовать. Полумарафоны вот, плавание, может, велик.       — Это же хорошо?       — Конечно. Совсем без соревнований я бы не вынес. Так что… что угодно лучше, чем ничего. Хоть спортивная ходьба, — и он заразительно улыбнулся. — Может, когда-нибудь где-нибудь на городские соревнования выйду или областные. Буду вместе с шестидесятилетними дедами топать.       — Я прилечу за тебя поболеть, — в ответ улыбнулся я. Волна облегчения, накрывшая меня, оказалась поразительно большой и мягкой — оказывается, всё это время я ждал подтверждение тому, что весь риск был оправдан. Добавил: — Только скажи куда. — А потом, сбросив шутливый тон, поинтересовался: — Нет, правда. Куда улетаешь завтра?       — Да к родителям. Побуду немного там. Потом, как смогу хорошо двигаться, может, перееду… Найду нормальную работу.       Еда мешала разговаривать, но и разговор шёл бы не так без этого вкуса — летнего, сладкого, масляно-солоноватого. Я потом пытался его повторить, но без Андрея он таким никогда так и не стал.       — Поступать не планируешь?       — Планирую.       — На кого хочешь?       — М-м… — Андрей сделал последний укус. Прожевав, обвёл языком зубы, вытер рот салфеткой — долго думал. И всё же решил поделиться: — Ну, может, на звукооператора. Что-нибудь такое.       — Ого, это круто, — неподдельно восхитился я, хоть и слабо представлял, что входит в обязанности звукооператора. Но уверенно сказал: — Тебе очень пойдёт. И, наверное, будет правда интересно, а не как с историей… Ты отлично справишься, — и я чуть не назвал его «солнце», но вовремя прикусил язык.       — Спасибо, — улыбнулся он так, как улыбался, когда я называл его «солнце». — А что ты будешь делать?       — Ничего такого, — пожал я плечами, — магистратура, работа. Ты знаешь.       Пустые початки мы закинули в урну. Посидели ещё немного, наблюдая за жизнью вокруг, будто просматривая коротенькие кинокадры, листая альбом с зарисовками: мужчина с дочкой кормят голубей, мальчишки играют в гонки на велосипедах, накручивая по площади круги, какая-то женщина, приспустив ремень босоножки, клеит на ахиллово сухожилие пластырь. Парень протягивает девушке мороженое на палочке, а она целует его в губы. Никто не обращал на нас с Андреем внимание и казалось, что и не обратит, проделай мы то же самое. Но, разумеется, это было не так.       Андрей предложил проводить меня до автобуса, и я согласился. А когда мы вышли на остановку и перед глазами, сразу за дорогой раскинулась заросшая, буйно-зелёная роща, я понял, что он мне не откажет, если я предложу:       — Пойдём до залива?       И оказался прав, получив в ответ:       — Пойдём. Пиво?       — Давай.       Получался наш привычный маршрут, орбита, по которой мы двигались до тех пор, пока Вселенная не схлопнулась. Магазин, две бутылки Хайнекена, тропинка между деревьев и полупустой пляж. Мы шли медленно, по песку Андрею передвигаться было сложнее, и разговаривали о том, о сём, о моём дипломе и новой квартире, о его работе и постоянных переездах — он пожил у Антона, Артура и даже у Лиды, на что я удивился, а он рассказал, что они помирились, и даже учитывая этот факт, было до невозможного хорошо снова шагать с ним вот так беспечно и разговаривать.       Река встретила колыбельным плеском и оборонительным забором из брёвен, сучья которых волны своим накатом вбивали в песок, будто гвозди — это напоминало противотанковые ежи, стихийно организованную сцену высадки в Нормандии. И приближаться к воде мы не стали, оставшись поближе к лесу. Нашли пятачок чистого, не поросшего травой песка и уселись. Солнце близилось к горизонту, но до заката было ещё далеко, и оно по-дневному злостно било нам в глаза, ослепляя, из-за чего мы больше смотрели друг на друга, чем вперёд. Андрей сбросил сумку, чтобы достать пиво, и я заметил прикреплённую к ней брошь, тыкву, раскрашенную в три цвета — чёрный, белый и оранжевый. Я дотронулся до неё и Андрей сказал:       — Лиза сама сделала. Вчера, перед отъездом подарила.       — Прикольная.       — Да… Жаль не настоящая.       — Как она там, кстати? Тыква.       — Хорошо, — и Андрей, протягивая мне пиво, чтобы я его открыл, задрал рукав рубашки и показал расцарапанное предплечье: — Тоже пробует себя в новом спорте. В ММА.       Я рассмеялся. Запястье Андрея помимо царапин рассекала повязанная кругом красная нить.       Пока я открывал нам пиво с помощью ключей, Андрей достал пачку сигарет и зажигалку, прикурился. Я опешил:       — Курить начал?       — Ну да. — И он, выпустив по-драконьи длинную струю дыма, поулыбался: — Хочу всё-таки оставить после себя гору окурков.       — М?       — Да это из песни, — отмахнулся он, но я пристал:       — Какой? Чьей?       — "Итоги" Земфиры.       — Ну конечно, — усмехнулся я, — как я сразу не догадался.       Андрей протянул мне красные Мальборо, угощая, но я задрал рукав футболки, показал пластырь:       — А я вот, бросаю.       Он удивился не меньше моего:       — Ого. Почему?       — Не знаю, — сказал я. Но, поразмыслив, пришёл к выводу: — Кажется, что если что-то поменяется, то станет легче.       — Наверное, у меня так же, — откликнулся Андрей, делая ещё одну затяжку. Сигареты ему не шли, казались в его руках игрушечными. Эдакая воображаемая взрослость.       — И как, помогает?       — Не-а.       Пиво было приятно холодное и неприятно горькое — второго я раньше никогда не замечал. Несколько глотков мы промолчали, пытаясь смотреть перед собой, куда-нибудь на воду или небо, но то и дело срываясь на взгляды друг в друга, и, встречаясь ими, отводили глаза. Андрей докурил, затушил окурок в песке, но не оставил его там, а вытащил из сумки вторую, пустую пачку и сунул его туда. И наконец позвал меня:       — Дима.       — М?       — Ты ведь даже сейчас не признаешься, что у вас было с Варей, да? Просто… — он нахмурился, будто силился что-то вспомнить, и я не стал ему мешать, чтобы услышать мою давнюю перефразированную реплику: — Я думаю, что даже под конец это имеет значение. Даже если это делает больнее.       — У нас ничего не было, — спокойно сказал я. — Ты мне совсем не веришь?       — Ну… не совсем.       — А что мешает совсем не верить?       Уткнувшись взглядом себе под ноги, Андрей задумался. Поводил по песку пальцами, оставляя на нём длинные полосы и отпечаток ладони, к которому хотелось прижаться щекой. А потом повернулся ко мне:       — Не хочу думать, что ты переспал с ней прямо в моей постели. Это было бы слишком. Хотя… — он прикрыл глаза, подставляя лицо солнечным лучам. — В тот момент казалось, что так и должно было быть. Что к этому всё и шло.       Отставив пиво, я сложил расставленные в стороны локти поверх колен. Захотелось обхватить всё тело, закрыться, замуровать себя в себе же. Но вместо этого я подал голос:       — Ты поэтому соврал про Юру? Отомстить из-за Вари?       — Наверное… — склонив голову, Андрей посмотрел на меня из-под бровей, пряча взгляд от настойчивых лучей. — Юра для тебя был как для меня Варя. Красная тряпка. Так что — да, поэтому тоже.       — А почему ещё?       — Чтобы ты отпустил меня.       Я не стал уточнять имеет он в виду комнату или жизнь, а если жизнь, то мою или его. Всё встало на свои места, когда он продолжил:       — Я не хотел, чтобы ты потом… Я подумал, что так будет проще. Что тебе будет легче не винить себя и не скучать по мне после того, как… Когда я решусь.       И он дёрнул коленом.       — Ты это планировал уже тогда? Ещё раньше?       Движение плеч, нервное их подёргивание. Глаза в сторону — значит, ещё раньше. Значит, планировал. Это не был просто порыв, на который я так надеялся.       Дыра под рёбрами разверзлась с новой сокрушительной силой. Уголки губ сами по себе поползли книзу, лицо словно стянуло, скривило, и мне пришлось сжать его в ладонях, чтобы не видно было той плаксивой, мученической искажённости, которая его обезобразила. Мне показалось, что я расплачусь, я же мог, умел теперь, но — ничего, даже когда я надавил на глаза запястьями и растёр веки, вместо всхлипа вырвалось:       — Это жестоко, Андрей.       — Да. Да, я знаю, прости, что именно про Юру, я понимаю, что…       — Насрать на Юру. — Я вскинул голову, посмотрел на него: — Жестоко, что ты мог подумать, будто мне будет так легче. Будто я не буду скучать.       Мы долго смотрели глаза в глаза. Почти так же, как раньше, как в моменты, когда лежали в одной постели, тело к телу, лицо к лицу, и молча вглядывались друг в друга, касаясь пальцами, ладонями, губами, и думалось, что это момент из тех, что не имеют конца, а сейчас умереть хотелось от неожиданной нежности, от её финальности. Тишину прервал Андрей, спросив:       — Даже если бы всё, что я сказал, было правдой?       Надлом в голосе, в глазах — дрожащая небесная синева, предгрозовая влажность. Я уверенно ответил:       — Даже если бы ты напридумывал в сто раз больше.       — Почему? В тот день и всё то время… Почему ты оставался со мной?       — Всё то время? Какое время?       — Весь май.       Месяц, потраченный на то, чтобы я «не скучал». Я уставился в песок под своими ногами:       — А как я мог не остаться?       — Я не заслуживал этого.       Я опустил руку на песок и наши с Андреем тыльные стороны ладоней оказались так близко, что я ощущал исходящее от него тепло. Подумав, я пожал плечами:       — Тебе было больно, а от боли можно делать гораздо более безумные вещи.       — Это не оправдание.       — Я и не говорю, что оправдание. Это объяснение — и мне его было достаточно, — твёрдо сказал я. — Вот ты бы оставил меня в беде?       — Нет, — не сомневаясь ни секунды ответил он. И мгновенно приступил к возражению: — Но когда любят, могут и терпеть гораздо более безумные вещи. Это же не значит, что…       — Да не в любви же дело, — прервал я. — То есть, в ней, конечно, но не только же в какой-то, ну, романтике или отношениях. Если бы мы тогда сразу расстались… Если бы ты решился прямо сказать, что мы расстаёмся или добился своего и я злился бы на тебя и обижался, это бы всё равно ничего не изменило. Понимаешь? Тебе не нужны какие-то права на мою помощь. Какие-то привилегии… Я бы так же делал для тебя всё, что мог. Как для Давида, даже после того, что у них случилось с Аней. Как для Васи, даже после того, что он там… ну, наговорил всякого. И спустя годы я приду к ним, если понадоблюсь, даже если за все эти годы мы не увидимся ни разу. Потому что… — Между нашими пальцами всего-то и было, что несколько миллиметров, и Андрей это расстояние не увеличивал, поэтому я дотянулся своей рукой до его, накрыл ладонью. — Просто знай, что ты останешься для меня родным. Близким и любимым — в разных значениях. Как часть семьи.       Всё это время я сидел с опущенной головой. А когда поднял её и посмотрел на Андрея, дыхание перехватило от увиденного. Я хоть и ожидал от него слёз, какого-то обыкновенного проявления чувств, эмоционального облегчения, но не представлял, что они могут быть такими — бесконтрольными, безостановочными, но спокойными и беззвучными, будто у мироточивой иконы или святого источника, — и что в них может быть так мало самого плача, а куда больше — жизни, стихии, неуёмности воды. Ручейный поток под солнечным светом. Слёзы бежали настолько быстро и несдержанно, что Андрей не предпринимал ни одной попытки их остановить или вытереть, а просто смотрел на меня и плакал. Я как можно чётче и ровнее сказал:       — Конечно я бы тебя не оставил, и сейчас не оставлю. Я с тобой, Андрей. Где бы ты ни был. И… — Попробовал улыбнуться через силу, сквозь такую истошную боль, что моментами находила на глаза слепящая пелена: — Ну, что ты, мультиков не смотрел, что ли? В семье же никогда и никого не бросят и не забудут.       — Смотрел, — Андрей тоже улыбнулся из-под слёз, мокрыми губами. Солнце палило из последних сил, по мокрой коже разбегались искры. Заблестела на губах солёная влага, сверкнула белизна зубов, будто вспыхнула под морской волной алмазная драгоценность, серебряная монетка. Брось, чтобы вернуться. Он усмехнулся: — Просто моя семья, наверное, из какого-то другого мультика.       — Моя тоже, — подумав, признался я. Сжал его руку: — Но это не значит, что не получится создать свою и сделать её лучше.       Он откликнулся на моё касание, переплёл свои пальцы с моими — когда-то мне верилось, что этот замок так прочен, что ничем его не открыть, никак не разъединить.       — У тебя получится точно, — сказал Андрей.       — У тебя тоже.       Мне потребовалось уйма сил, чтобы не добавить «Жаль, что не со мной». А Андрей поднял наши руки и, не размыкая их, поцеловал тыльную сторону моей ладони, прижался к ней лбом:       — Спасибо. Спасибо за всё.       С залива мы уходили поздно, оставляя за собой разгоревшийся закат, пробираясь через сгустившиеся в роще сумерки. Мимо нас сновали люди, собачники, спешащие на вечерний выгул, дождавшиеся спада жары бегуны. Но нам повезло — ровно одна минута уединения, пустая тропинка, защищающие стены деревьев. Андрей поймал меня за руку, остановив, и я, не теряя ни секунды, склонился к нему и поцеловал. А он поцеловал в ответ — крепко и глубоко. Ничего одновременно лучшего и худшего в моей жизни не происходило.       — Я люблю тебя.       — И я люблю тебя.       Закрывая глаза перед сном, я всякий раз возвращаюсь в этот момент. Я не меняю в нём ничего, не облекаю в слова и не окружаю никакими «если». Просто проживаю заново, заново, заново.       Из рощи мы вышли держась за руки, но, не дойдя до полной людей транспортной остановки, разомкнулись. Нужный автобус уже стоял на месте и готовился к отъезду, и мне стоило поторопиться, а Андрей вместе с тем, как наши руки отпустили друг друга, устремился вперёд — его больше ничто и никто не держал. Прежде чем попрощаться, я предложил увезти его в аэропорт, но он сказал: «Ты же знаешь, я не люблю проводы». И всё, что мне оставалось на завтрашний день — на каждый последующий день, на месяцы и годы после, на всю вечность вперёд — поднимать взгляд к солнцу и птицам и гадать, где он сейчас, сжимая в ладони кольцо, про которое Андрей забыл, а может так и оставил для меня, как память, как связующее звено.       Я ждал его всегда.