Асимптота

      Пропав в стихийности счастья, запутавшись в его полярности и контрастности, я мог бы просидеть с Андреем вот так нескончаемо долго, хоть и какая-то неправильная получалась радость, кривоватая и пугающая. Восторг с горечью, эйфория с надрывностью, какими ни насладиться, ни утешиться невозможно. Да и какое тут наслаждение, когда жизнь, со всей своей примитивностью и приземлённостью, потребовала продолжения, непреклонной закономерности — разомкнуться нам пришлось по предложению Антона промыть желудок, и вот он уже подтягивает Андрея к себе и вливает в него переданную Ритой воду до тех пор, пока Андрей не начинает давиться и отплёвываться, а потом бесцеремонно сует в рот два пальца, и Андрея громко выворачивает. Потом ещё разок. И ещё. И третий раз — финальный.       Но, несмотря на это, в полное сознание Андрей так и не пришёл: чёткую речь не обрёл, взгляд не сфокусировал и прямо сидеть не мог. Съёжился на краю сиденья, изогнувшись, изломавшись всем телом так, чтобы свешенная голова болталась вне салона. К длинному диалогу он готов не был, всё мазал ладонями в воздухе, покачивался и дрожал, мямлил, сквозь зубы жалуясь на боль в колене, но во время организованного Антоном допроса всё же смог ответить, что ничего, кроме таблеток не употреблял, и заверил, что их было три, получив в ответ недоверие:       — Ты что, разом их закинул? Все три?       Андрей едва слышно, со стоном подтвердил:       — Мгм.       — Ну даёшь, — в голосе Антона проскользнули изумлённо-уважительные нотки, а меня от следующей фразы пробрал холодок: — Как вы его довезли вообще.       Сторонясь лужи у подножки, я сидел рядом с Андреем, пытаясь всучить ему воду, а он то отводил мою руку, то хватался за бутылку, но никак не мог сжать на ней пальцы. Обернувшись, я спросил у Антона, тщательно вытирающего руки влажными салфетками:       — Почему не становится лучше? Должно же?..       — В смысле не становится? — он дёрнул головой в недоумении: — Всё ж хорошо.       — Он, ну… Он даже говорить нормально не может. — А потом снова повернулся к Андрею: — Давай я тебе сейчас подниму голову и мы ещё раз…       В ответ слабое бормотание:       — Не-не…       Антон фыркнул мне из-за плеча:       — Да перепил он просто.       — А что, — я снова обратился к нему, — это как-то влияет на действие того, что ты вводил?       — Нет, наоборот — вообще никак не влияет, — Антон подавил зевок, сморщившись. Тревожность на лице, с которой он впервые заглянул в машину, испарилась бесследно. — Препарат только на определённые рецепторы действует, от алкоголя никак не спасёт.       — Как это? Типа, он ещё в говно, но уже не под таблетками?       — Именно.       — Тогда нужно… — начал я, собираясь встретиться взглядами с Ритой, но, споткнувшись о собственные мысли, поднял глаза на Антона: — Сейчас-то можем в больницу ехать?       — Рано ещё. Где-то через час нужно будет снова его уколоть, а потом следить не нужно ли колоть ещё через час.       — Зачем? — опередил меня с уточнением Сёма.       — Ну, смотри… — вздох, каким сопровождают объяснение третьеклашкам дробей. — Эффект от наркоты длится дольше, чем действие этого препарата. Он быстро выводится, и спустя, ну-у, примерно минут сорок постепенно перестаёт работать, и тогда начинает снова накрывать. А там можно ещё раз передоз словить, тем более, на таблетках, они дольше в организме держатся. Поэтому и нужно следить не потребуется ли повторный укол.       — А-а, — протянул Сёма. — Ага, понятно.       Никаких вариантов, кроме одного, я не видел. Поэтому начал:       — Можно будет у тебя пока?..       И Антон пожал плечами:       — Да хоть жить оставайтесь.       — Спасибо, — как можно более сердечно поблагодарил я. — Тогда в травму утром, сразу, как полегчает.       — В травму?.. — сонно переспросил Антон.       — В травмпункт. Ногу зашивать.       — А что, там настолько серьёзно всё?       Мы втроём замялись, Андрей, кажется, и вовсе ничего не слышал. И только Сёма решился вынести вердикт:       — Вообще фарш.

***

      Потом всё смазалось в одно, перемешалось, перекрутилось. Началась непривычная, но вполне будничная возня: переговорились, как быть дальше, организовались, открыли-закрыли ворота, чтобы Рита смогла заехать во двор и добросить Андрея до самого крыльца, с которого мы, подхватив под руки, занесли его в дом, а там — тьма, скрип половиц, пахнет отсыревшим деревом и пылью, и Антон ворчит, что электричество снова отключили. От входа поворот налево на кухню, прямо — лестница на второй этаж, направо — дверь в зал, где напротив окна стоял узкий диванчик, куда мы Андрея и уложили. Все засуетились по дому: разбирают тапочки, осматриваются, ищут Андрею одеяло («Подушек нет, сорри») и ставят рядом с ним большой пластиковый таз («На всякий случай»), звенят ковшиками и крышкой фляги с водой и кипятят её, чтобы умыться.       Всё словно в старой сказке, подёрнуто такой же мутью, неясностью, как в историях бабушек о детстве. Снуём туда-сюда по вздыхающему от движения дому, сталкиваемся в проходах, переговариваемся почему-то вполголоса, беглыми шепотками, хотя вовсю занимается утро, где-то совсем рядом слышен крик петухов, а Андрей уснул мгновенно и крепко. Шумит на газовой плите чайник, качаются тени от ламп-фонарей на батарейках. С меня сошло состояние отупелого, тягостного счастья, и теперь я словно сам оказался мучительно похмельным, дезориентированным. Что бы ни попалось под руку или взгляд, тут же забывалось, ускользало из внимания, сосредоточенном на Андрее, и я, вынужденно отдаляясь от него, чтобы, например, добраться до туалета (как прошёл через весь задний двор? как он выглядел? как вернулся обратно? — не запомнил), автоматически, будто напружиненный, стремился назад. И единственным, что отметилось и крепко держалось в уме, был оставленный Антоном на тумбе возле дивана пластиковый контейнер с потёртым красным крестом (в похожем моя мама хранила домашнюю аптечку) и лежащую сбоку небольшую, неяркую коробочку с надписью «раствор для инъекций». Рядом поблёскивала надломленная ампула, лежала шеренга шприцев, которые, вопреки стереотипам-страшилкам, забившими мою голову, оказались одноразовыми, в заводской упаковке — в длинная такая лента с пакетами-ячейками. Увидев её, я порадовался, что не стал уточнять о стерильности иглы, которую вводил Антон.       В зал часто заглядывали, но никто здесь, рядом с Андреем, не задерживался; все ходили неугомонные, взбудораженные — адреналин так зашкалил, что не давал передохнуть. А я как-то разом сник. Дожидаясь, когда закипит вода, присел на диван, у головы Андрея. Дотронулся до его подтянутого к уху плеча, пальцами коснулся шеи — тёплая, под кожей ровно, мерно бьётся пульс, на лице болезненность и напряжённость — и хорошо, ведь это значило, что Андрей здесь, рядом, в собственном теле, в неспокойной своей голове.       А где был я сам, никак не мог разобраться.       Из ступора вывел громкий свист чайника. По голосам, доносящимся из прихожей, я понял, что Антон вручил его Рите с Сёмой, слышал, как он объясняет, где именно находится умывальник и как им пользоваться, и хотел было увязаться за ними, чтобы оттереть от крови хотя бы руки. Но Андрей вдруг бессознательно приподнялся и подтянулся ближе, опустил голову мне на бедро. Прижался щекой, обхватил рукой колени. Уцепился за меня крючком. И я остался пригвождённым к месту, когда все вышли — Рита с Сёмой умываться, а Давид с Антоном курить на крыльце, говорить о чём-то вполголоса. Осторожно опустив ладонь Андрею на спину, я, поглаживая, повёл от шеи до поясницы и обратно, как делал всегда, когда мы засыпали вместе. Обвёл прикосновением затылок, макушку. Волосы под моей рукой то послушно вставали торчком, то липли к голове и льнули к пальцам, сливаясь с разводами крови, расплывшимися по тыльной стороне ладони — в тусклом свете они выглядели как пятна ржавчины на старой машине или потёки на руках Эллы после работы с глиной. Как что-то совсем обыкновенное и незначительное.

***

      Свет дали резко и шумно. Что-то загудело, что-то щёлкнуло, весь дом встрепенулся; я проснулся от писка включившейся техники, то ли холодильника, то ли стиральной машины, зажмурился, пряча лицо за спиной Андрея, утыкаясь носом ему между лопаток и — неожиданная мысль, первая мысль: от него пахнет всё так же, всё тем же, даже сейчас, даже после всего, что было. Мы лежали под одним одеялом на диванчике, тесно прижавшись друг к другу. Причувствовавшись к руке, опущенной на рёбра Андрея, и прислушавшись к его выдохам, я с облегчением понял, что дыхание хорошее и свободное, а он даже зашевелился, сдвигаясь, когда я решил подняться.       Лечь я себе позволил после того, как Антон поставил второй укол и убедился, что третий не потребуется. И после того, как Давид, заметив, что я клюю носом, заверил, что последит за Андреем, и устроился на полу рядом с диваном, подложив себе каких-то старых круток, что-то вроде сложенных комом телогреек,— в его умении сохранять бодрость после бессонной ночи в тот момент я был уверен больше, чем в собственных силах. И хоть поспать удалось не больше трёх часов, ощущал я себя вполне сносно, за что и поблагодарил Давида, когда поднялся с дивана, а он отчитался, что за время моего сна ничего из ряда вон выходящего не произошло и снова уткнулся в телефон, что-то помечая в заметках. Я подержал тыльную сторону ладони на лбу спящего Андрея — температуры нет. Затем кое-как, по-вчерашнему бездумно, добрался до туалета, а на обратном пути, наткнувшись на уличный умывальник, поплескал себе в лицо водой и попробовал отмыть руки, но бак опустел быстрее, чем сошла вся кровь. Она словно вбилась мне под кожу татуировкой.       Дверь на задний двор располагалась в нише под лестницей, и, вернувшись, я заметил скользнувший с последней ступени вбок силуэт Антона — наверное, его тоже разбудило внезапно появившееся электричество. Я последовал за ним, в кухню. Шагнул в простор и уют, в свежесть полудня, тянущуюся из распахнутого окна. Занавески кружевом, по лакированным поверхностям бегают блики, в солнечном свете пылинки напоминают взметнувшуюся от стряпни муку. После обмена «добрым утром», Антон в ответ на мой вопрос о питьевой воде поставил на стол кружку небесно-голубого цвета и пятилитровку (по ощущениям я прикончил едва ли не треть за раз), а потом покачал в пальцах турку:       — А кофе будешь? Ещё печенье есть и конфеты, всякого сладкого куча…       Вообще-то я планировал вернуться к Андрею и разбудить его, чтобы заняться ногой, но крошечная пауза перед очередным забегом выглядела слишком заманчивой. И я согласился и на кофе, и на печенье. Антон же продолжал говорить, не растеряв спросонья общительности:       — Хотелось бы нормально позавтракать, но подождём, когда все встанут, да? Дойду пока до магаза, а то ничего нет. Я продуктов много не держу, на холодильник надежды никакой, с электричеством совсем плохо, а в магазе хоть генераторы. Я тоже хотел взять такой, но думал — чего тратиться, я ж тут не задержусь… Ну а получается — вот.       — Ты ещё надолго здесь?       — Да теперь до середины осени точно. — На плите распустился газовый цветок, и Антон накрыл лепестки туркой. — Не хочу, чтобы меня за жопу схватили, как Васю вашего. Лучше здесь отсижусь, чем в СИЗО.       — Вроде спокойнее стало, нет? — спросил я, думая о том, что Тася не слишком-то прячется.       — Ну да. Но с этими таблетками… Да я уверен, что сейчас начнётся. Попадётся кто-нибудь не такой везучий, как Андрей, и всё по новой.       Клацнув застёжкой портсигара и вытащив сигарету, Антон наклонился к плите и картинно прикурился от открытого огня. Его движения выглядели слегка нарочитыми, рисованными и при том непринуждёнными, как бывает, когда после долгого повторения даже самая очевидная ложь начинает казаться правдой, — ну, или такое впечатление складывалось просто от того, что каждое действие Антона украшалось покачиванием длинных рукавов рубашки, шёлковой, блестящей, очевидно дорогой, похожей на кимоно, а может это кимоно и было, или, как там его?.. хаори, подвязанное широким поясом, которое забавно контрастировало с домашними шортами и игрушечно-жёлтыми кроксами. Зато, когда волосы Антона не были вымазаны гелем, выглядел он куда приятнее, как-то по-свойски, что ли. Зачесав падающие на лицо пряди пятернёй и выпустив дым густым облаком, он прищурился на меня:       — Андрей, кстати, как, спит ещё?       — Ничего вроде. Спит.       — Что с ногами? Не смотрели?       — Нет. Сейчас пойду будить его. Кофе только попью.       — Это правильно. — Антон поставил передо мной упаковку с печеньем и пакет с конфетами, плитку шоколада, сахарницу и маленькую ложку, достал ещё одну кружку, а в мою перелил кофе из турки, которую тут же быстро и омыл, выплеснув воду с гущей прямо из окна, во двор, засыпал в неё ещё кофе. Всё это он делал, зажав сигарету в углу губ, двигая руками быстро, ловко, словно напёрсточник. — А что там у него вообще с ногами?       — Порезы.       Раздумывать Антон не стал, уточнил прямолинейно:       — Сам себя, что ли?       — Не знаю, — соврал я.       — Ничего, заживёт, — как-то очень легко произнёс он. И в эту лёгкость хотелось верить. — И порезы заживут, и то, что заставило их сделать. Всё заживает.       — Спасибо, — сказал я, имея в виду и утешение, и дымящуюся передо мной кружку.       Несколько минут мы пробыли в тишине, пока он не затушил сигарету, не налил кофе себе и не уселся напротив — нога на ногу, домашняя вальяжность, сутулость высокого человека, зеркальная моей. Взгляд у него был пытливый, искрился готовящимся вырваться вопросом, от которого хотелось увильнуть, и я опустил глаза, но, покрутив кружку и обнаружив на ней изображение персика и размашистую жёлтую надпись на английском, снова уставился на Антона. Успел открыть рот первым:       — Слушай, а ты… Ты сам пробовал этот препарат?       — Не-а, — спокойно ответил он. Сунул в рот печенье, но прерываться на жевание не стал: — Я не употребляю… в смысле — не употреблял то, на что он действует. Каждому ведь своё. Я что-то повеселее любил, полегче, ну, понимаешь, так, чисто разогнаться немного. На репетициях подбодриться, на сцену выйти на подъёме… Не хотелось грузиться, отключаться и всякое такое. — И подытожил: — Так что нет, на себе я его не проверял.       — А как тогда…       — Ну, — быстро перебил он и так же быстро затормозил, погрузившись в недолгую тишину, которую заполнил шумным глотком, звяканьем ложки о кружку, шуршанием конфетной обёртки. А после очень аккуратно заговорил: — Я долго жил с… ммм… с одним человеком, который не знал меры. И знать не хотел. Он нюхал долго, а потом, — Антон вывернул запястье, заставив рукав соскользнуть и открыть оплетённое венами предплечье. И сразу задёрнул его, как штору, снова хватаясь за кружку: — Нет, сначала-то всё классно было, он учился в меде, работал на скоряке — к моей бабушке приезжал, мы так и познакомлюсь. Ну а потом… Всё бросил, когда совсем подсел. И друзья у него такие же были, он вечно их ко мне таскал. Так что пришлось узнать, что это такое — Налоксон. Точно так же как и тебе вчера, только, — невесёлая усмешка, — без гонок на машине. Он меня и научил ставить, и себе, и парочке там знакомых… Я разное видел, понял, как это работает. Хотя поначалу страшно было, прямо трясло, я не понимал как даже просто иглой в кого-то ткнуть. — Он с горечью вздохнул: — Тогда для меня это было что-то из ряда вон. В Штатах, например, этот препарат используют в виде спрея, просто пшикают в нос и он вот точно так же работает, разницы никакой, зато и удобнее, и безопаснее. Но у нас спрей не найдёшь, его даже у медиков нет, одни инъекции… В общем, с тех пор у меня это всё добро и осталось. Я по волонтёрам его собирал, по знакомым, старался всегда побольше запас держать.       После затяжного молчания я, придя в себя, стряхнув смятение, решился на вопрос:       — Этот человек, с которым ты жил, он сейчас?..       — Всё в нормально с ним, — в который раз угадал вопрос Антон и с делано беззаботной ухмылкой добавил: — Просто терпением я не так хорошо запасся. Так что, — поставив стул на дыбы, отклонился назад, к мусорному ведру, и бросил в него конфетные фантики, — может, всё что сейчас с Андреем случилось, к лучшему. В следующий раз хоть будет следить, сколько и что ест.       — Лучше бы следующего раза вообще не было, — пробормотал я в кружку. Не стал ставить под сомнение теорию о простой неосторожности. Возможно понимая её хрупкость, Антон покладисто кивнул:       — Может и не будет, — и поднялся. Снова подхватил турку, наверняка собираясь готовить кофе для Давида.       К окну мы шагнули вместе, столкнувшись плечом к плечу — я закурил, а Антон собирался выплеснуть воду с кофейной гущей за подоконник. Оказавшись под порывом ветерка, ворвавшегося в кухню и качнувшего занавески, я лишь сейчас заметил, как силён, как тяжёл запах июньского цветения: сладость сирени, дымка опавших лепестков поломанной вишни. Кипенная свежесть цветов, распустившихся на разваленной временем клумбе напротив окна. Антон проследил за моим взглядом:       — Белые лилии. Бабушка года четыре назад сажала, уже болела сильно, но сюда до последнего ездила… У них луковицы какие-то, которые в земле зимуют и холода переживают, но следить всё равно нужно, удобрять и всякое такое, а никто этого больше не делает, видишь, сорняки одни. Сорняки — и лилии. Каждую весну цветут, несмотря ни на что.       — Красиво, — произнёс я.       Это и вправду было неухожено, первобытно, а потому жизнеутверждающе красиво. И, несмотря на все сбережённые до сих пор надежды, я понял, что другой возможности не случится. И сперва сказал:       — Можно сорвать несколько? — а потом подумал. Но Антон опередил не успевшие завязаться сомнения, ничуть не удивившись:       — Да все бери. Там, в сенях, должен быть этот… — он пару раз сложил-разложил указательный и средний пальцы, — ножницы такие, садовые, специальные. Увидишь.       Секатор и правда лежал на самом виду, хоть и весь в пыли и комьях старой земли. Я протёр его валявшейся там же перчаткой и, несмотря на заброшенность, лезвия оказались по-новому остры. Я справился в два счёта, забрав с клумбы три больших стебля, полных и распустившихся цветов, и закрытых бутонов. Букет получился неаккуратный и неровный, диковатый, но тем и красивый, будто немного взволнованный и растрёпанный — такой, с каким торопишься на самое важное в жизни свидание и каким кажешься в ту минуту сам. Лепестки при ближайшем рассмотрении оказались не совсем белыми, а с таким ванильно-кремовым отливом, с желтоватыми, как от сливочного масла потёками, будто набранный в сердцевине солнечный свет выплеснулся вверх, и пахли они совсем не так навязчиво и грузно, как я помнил — наверное, это был какой-то другой сорт или вроде того.       Сжимая цветы в руке, я зашёл обратно в кухню. Антон оценил:       — О, круто. Хорошо, что на улице не завянут. — Протянул мне фаянсовый кувшин для воды, заполненный на четверть: — Держи, нормальных ваз нет, бабушка всегда сюда цветы ставила… Или в банки, но, думаю, в банке не то будет.       Забрав кувшин, я опустил в него лилии и, захватив кружку с питьевой водой, перешёл из кухни в зал. Андрей всё ещё спал, не потревоженный ни шумом, ни светом, которого почти и не было — в отличие от кухни, здесь держался прохладный полумрак, солнце скрывали шторы, которые со словами «Спи-спи, я посторожу, всё норм будет… Да ляг нормально, к Андрею, вам же места хватит» ранним утром прикрыл Давид, сейчас по-прежнему сидящий на полу в изголовье дивана и не отрывающийся от телефона. Но моё приближение он бдительно заметил, вскинул голову и встретил озадаченным взглядом, направленным на цветы. Не дожидаясь вопроса, я шёпотом сказал:       — Там Антон кофе варит. И шоколад есть.       То ли Давид и вправду клюнул на приманку, то ли понял намёк, но поднялся сразу, потягиваясь и зевая, двинулся навстречу с шаткостью человека, не спавшего сутки — и я лишь сейчас вспомнил, что у него завтра важный день, ощутил лёгкий укол вины. Притормозив в дверном проёме напротив меня, он так же шёпотом заговорил:       — Женя скоро приедет, на ближайшей электричке. Я попросил, чтобы она зашла к нам, захватила повербанки и одежду — на каждого по футболке и штанам каким-нибудь, трусы и носки. Но если вам с Андреем что-то ещё нужно, ты ей напиши, пока она не вышла.       — Окей.       И мы разошлись. С кухни послышались голоса, а я опустился на краешек дивана, кружку держа в руке, а кувшин зажав между коленями. Брови Андрея дёрнулись к переносице, проскочила тень недовольства — потревожили, пригрозили скорым пробуждением, — но тело осталось неподвижным, линейно-ровным, будто игрушечный солдатик, поваленный набок. И я невольно остановил тянущуюся к плечу руку, отдавая Андрею ещё пять минут, которые он бы непременно выпросил, начни я его будить к первой паре. Приподнимает бок спокойный вдох-выдох, из-под одеяла заострённым клином выглядывает обнажённое плечо — окровавленную футболку я снял с него до того, как уложить на диван. Смятая подушкой щека, крепко сомкнутые веки, расходящиеся линии потресканных губ. Вглядываясь в лицо, я узнавал в нём Андрея, и в то же время видел, как оно перестало им быть — два образа, настоящий и ночной, смешивались, накладывались друг на друга, как в мультиэкспозиционном фото, и из-под каждой подвижной, наполненной жизнью и цветом чёрточки пробивались зачерствевшие, опалые, иссушенные линии смерти.       А ведь он выглядел почти так же, как и вчера, как я и представлял, вспоминая слова Васи о том, что Андрей лежал, укрытый одеялом, и ни порезов, ни крови видно не было; и я всё думал — если бы у меня был ключ, если бы Давид не забыл свой и я смог зайти в комнату и застать Андрея вот таким, лежащим в своей постели, я бы подумал что он просто перебрал с алкоголем и отключился, насторожился бы его возвращению, но не испугался, не стал бы тревожить и будить, опасаясь продолжения ссор, даже на свой ярус бы не лёг, а забрался на постель Давида.       И проснулся бы в совершенно другом мире.       В горле запершило, я отвернулся. Посмотрел по сторонам — деревянный круглый абажур, напольные часы, полосатый палас. Летний зашторенный полдень, приглушённые смешки из-за стены. Аромат лилий, перебивающий запах засохшей крови.       Что первым делом говорят людям, спасённым от самих себя?..       Собравшись, я опустил ладонь на плечо Андрея и слегка покачал его из стороны в сторону.       — Андрей. Просыпайся. Нужно посмотреть твоё колено и ехать к врачу.       На этот раз он проснулся мгновенно. Распахнул глаза — мелькнуло неузнавание, удивление, затем испуг, но он быстро притупился, размылся. Андрей захотел что-то сказать и я, заметив, как с беззвучным трудом смыкаются и размыкаются его губы, как не может во рту повернуться язык, протянул стакан:       — Воды?       Он молча, с трудом приподнявшись на локте, осушил его в раз.       — Ещё принести?       Помотал головой, вернул кружку.       — Как чувствуешь себя? Температуры нет?       Снова вместо ответа лишь движение головы — «нет». Сцепив зубы, Андрей попробовал привстать, но не сделал и пары движений, как громко, со стоном охнул, скривился и замер. Я, опустив стакан на пол, встревожился:       — Больно? Сильно?       — Не, — прохрипел он и несколько раз кашлянул. Это помогло заговорить отчётливее: — Ничего, не страшно. Не сильно больно. Просто не нужно было… — Очередной надсадный полустон. — У меня тут…       — Помочь? Давай-ка я…       — Не. Я… сейчас.       Оставив ноги застыло-вытянутыми, он задвигал локтями и с усилием подтянул себя на руках, сел, упёршись спиной в подлокотник, шумно перевёл дух — и проделал всё это не сводя глаз с цветов. С кувшина, который я всё ещё держал зажатым между колен, не зная куда его деть, куда деть себя — в эту минуту внезапное, необдуманное желание принести цветы сюда, для Андрея, показалось нелепым, несвоевременным. Я представил: сидим мы в старой пасмурной комнате, испачканные и измученные, все в крови, рядом тазик, шприцы, сломанные ампулы, как-то мрачно и тягостно всё и вокруг, и между нами, а тут вдруг — эти лилии. Нелепость. Будто звук фанфар на траурной церемонии или произнесённая в тишине шутка, над которой никто не посмеялся. Что может быть глупее?       Но Андрей, будто и не разделив ни единой моей мысли, неожиданно наклонился и подался ближе ко мне. Неуверенно коснулся кувшинного бока:       — Красивый. Букет. — Он больше не смотрел на цветы. Он смотрел на меня. — Откуда он?       — Да тут на участке, типа, клумба. Увидел, подумал — будет хорошо, если… — Внятного объяснения спонтанному порыву не нашлось, я обхватил ладонью кувшин, качнув его, и лепестки встрепенулись, задёргались, будто шутовские колпаки. — Ну, как-то повеселее с ними.       — Повеселее, — эхом подтвердил Андрей.       Немного помолчав, я всё же сказал:       — Всегда хотел подарить тебе цветы.       И правда ведь хотел. Но сомневался — уместно ли, нужно ли, понравится ли, да и куда их потом деть, ничем ведь не объяснишь появление букета в комнате, не отобьёшься от вопросов — и ждал, когда найдётся самый подходящий и объяснимый повод, не подозревая, что для нас таким мог стать лишь один. Повод, который мы миновали вчера.       — То есть, это мне? Для меня?       — Да.       Моей руки неожиданно коснулось что-то холодное, я вздрогнул, — это пальцы Андрея легли поверх моих на кувшинном боку, знакомым движением обвели костяшки, выступы вен. По-лебединому склонившись, он прижался лбом к моему плечу, будто перекидывая голову в петлю. И проговорил:       — Не стоило.       Какой-то такой фразы я и ожидал. Убрав свою руку из-под его, я поднялся, чтобы отставить цветы. Очень вовремя из коридора послышались голоса, шаги, и в зал вступил Антон, за ним следом появился Давид.       — Ну, как, разобрались с коленом? Нет ещё?..       В кувшине лилии и без того выглядели, будто предмет для натюрморта, а когда оказались на тумбочке у дивана, впечатление усилилось, несмотря на то, что остальные элементы композиции оказались не под стать — фон из старого ковра на стене, шприцы, контейнер с лекарствами. Над аптечкой я и склонился в поисках антисептика, а Антон присел на диван, у Андрея в ногах, и улыбнулся:       — Привет, мистер Фокс. Как самочувствие?       — Ничего. Нормально. — От неловкости Андрей принялся как обычно дробить предложения. — Ты… Прости. Что так всё…       — Да ты не передо мной извиняйся, — отмахнулся Антон. И, заняв положение поудобнее, которое как бы сообщало «я тут надолго» — отброшенная назад рука упёрлась в диван, голова склонилась вбок, щиколотка одной ноги опустилась на колено второй — полюбопытствовал: — Ну что, расскажешь, где таблетки взял?       — У одной девчонки.       — Да это понятно, — нетерпеливо покривился Антон. — Тася, да? Что, она тебя на какую-то хату затащила?       — Мгм.       — А где она? Хата эта.       — Не помню. Могу найти адрес… Она отправляла мне его.       — Ага, давай.       Чтобы взять телефон, Андрею пришлось откинуться на спину и лёжа выуживать его из кармана, затем снова с трудом подниматься. Все молча ждали, когда на экране загорится яблоко, после чего Андрей нашёл нужную переписку и продемонстрировал сообщение Антону. Тот, вчитавшись, кивнул и приступил к дальнейшим расспросам:       — А много народа было?       — Мгм, — Андрей с той же последовательностью действий вернул телефон на место.       — Знаешь там кого-нибудь? Много с кем познакомился?       — Не. Не особо. Не помню никого. Я оттуда быстро ушёл.       — Ладно… — Антон задумчиво потёр нос. — И как у тебя эти таблетки оказались-то?       — Я просто… — Андрей замялся и обернулся на меня с выражением лица, просящим о помощи, но я и сам был занят телефоном, набирая сообщение Жене. Пришлось ему справляться в одиночку: — У меня колено травмированное. Там из-за спорта со связкой проблема. И с хрящом… Не важно. В общем, нельзя много и резко двигаться. А я выпил. И как-то неудачно дёрнул ногу. Ну, и она разболелась. Попросил у Таси какой-нибудь обезбол. Она дала эти таблетки.       — Нихуя себе — обезбол, щедрая какая, — скривился Антон, покачивая свесившимся с носка кроксом. Обратился к Давиду: — Вот я ей говорил, что их с Мишей альтруизм когда-нибудь боком выйдет, а им что в лоб, что по лбу. Ничему не учатся, ещё и остальных за собой потянут.       — Ты и Мишу знаешь? — удивился Давид. Он стоял в дверном проёме, опёршись о косяк и прихлёбывал кофе, закидывая в рот конфетки M&M`s, одну за другой: щёлк, щёлк, щёлк, как Щелкунчик.       — Как будто в этом сраном городе можно кого-то не знать. Все в одном болоте, — досадливо вздохнул Антон. А потом снова повернулся к Андрею: — Ничего больше не предлагали?       — Не.       — Кто-то ещё эти таблетки брал?       — Не видел.       — А ты в курсе был, — угрожающая нотка, лёгкий нерв, — что их только на последних стадиях онкологии выписывают?       — Не, — быстро — пожалуй, слишком быстро — ответил Андрей. — Я думал это просто… Ну, как ибупрофен, вроде того.       Вскинув подбородок, Антон хохотнул:       — Ибупрофен в зипе? Да ты от премии Дарвина был на волоске.       Складывалось впечатление театральности, не слишком строгой репетиции какого-нибудь моноспектакля про полицейский участок, где Антон играл одновременно и хорошего, и плохого копа. У него на этот допрос были свои причины, я же, понимая, что сам вести подобную беседу не осилю (не сейчас, не сразу после всего, а позже — будет ли шанс?) предпочёл остаться молчаливым зрителем. Андрей, кажется, тоже уловил иллюзию постановки и немного ощетинился, пробормотал:       — Они не в зипе были. А в блистере.       — Да я так и понял, что тебе повезло и они чистые. И что, никто не сказал, сколько, чего и как? Просто дали и отпустили гулять?       — Мгм.       — А самому читать, что на блистере написано, не учили?       Промолчав, Андрей снова взглянул на меня, но я якобы заинтересовался надписью на бутылёчке хлоргексидина. Разговор ему явно не нравился, но я на помощь не спешил, вслушиваясь. Антон продолжал допытываться:       — А с ногами что? Кто-то их тебе?..       — Не. Я сам.       — Как так?       — Я был не в себе, — в Андрее прорезалось раздражение. — После таблеток не соображал.       — Да прям, — недоверчивая усмешка. — Не такой у них эффект, чтоб крышей отъезжать. Или ты всё-таки ещё что-то?..       — Нет. — отрезал Андрей. — Только таблетки. И водка. Да я не помню ничего. Всё как в тумане.       — Да уж, — Антон с лёгкой снисходительностью сделал вид, что поверил. Поняв, что ничего у Андрея выпытать он больше не сможет, выпрямился, дёрнул головой в сторону аптечки и спросил у меня: — Есть антисептик?       Ответив кивком, я в один шаг вернулся к дивану, к Андрею:       — Посмотрим, что там?.. А потом в больницу.       Дождавшись моего внимания, он вцепился в меня взглядом, будто в толпе иноязычных нашёл кого-то способного понять его речь:       — Да, хорошо, давай.       Но стоило мне присесть рядом на корточки, как он застопорился. Взметнув рукой накрыл ладонью мою руку, обездвижив её и не дав начать какое бы то ни было действие:       — Только… Погоди, я попробую как-то…       Он набрал в грудь побольше воздуха и отчего-то вспыхнул румянцем. Взгляд его забегал по собственным же укрытым ногам в мучительном раздумье, скакнул к Давиду, затем к Антону и в конце концов снова ко мне, а я подбадривающе кивнул — ну, чего ты? всё в порядке, и только тогда он решился отбросить одеяло в сторону. Тёмная ткань, заскорузлая джинса, перекрученная и собранная в гармошку, будто её только что вынули из стиральной машинки прямо вот так, вместе с ногами. Запинаясь, Андрей беспомощно объяснил:       — Тут просто… Джинсы прилипли и… видишь, как бы… засохли. И вообще никак… Даже когда шевелюсь больно.       Стало так тихо, что мы услышали, как постукивает о зубы конфетка, которую перекатил во рту Давид. Щёлк! Меня осенило давним воспоминанием, и я посмотрел на Антона:       — Слушай, а где тут помыться можно?       — Если прям нормально помыться, то баня есть, — никаких лишних уточнений, никакого удивления, — но её топить нужно. А так я сейчас летний душ использую, воду просто кипятильником в ведре грею и…       Настал мой черёд перебивать:       — Заебись. А где он, душ?       — Да там, — отмашка в сторону двери на задний двор, — сразу за баней.       Поднимаясь, я уже наметил дальнейший план действий, озвучил:       — Нужна какая-нибудь ненужная, но чистая тряпка и ножницы. Антисептик и бинты я возьму, да? Поставите пока воду кипятиться?       — Конечно, — хором согласились Антон с Давидом.       Чтобы добраться до летнего душа, нужно было преодолеть всего метров двадцать от двери до поворота за баню, но мы с Андреем здорово замешкались на узкой тропинке, сначала добравшись до туалета, прячущегося в дальнем конце заросшего огорода, а потом обратно. Он подпрыгивал на одной ноге, отставив вторую в сторону и подволакивая её, сохраняя деревянно прямой, будто пират, ещё не научившийся пользоваться костылём, покачивался от слабости и запинался, а я неудобно семенил, согнувшись под его рукой. На скамью в закутке летнего душа я опустил его с облегчением.       При словах «летний душ» я представлял себе тесную кабинку из оргстекла, какая стояла на нашей семейной даче, но здесь оказалась вполне добротная, хоть и старая постройка, напоминающая раздевалку на платном пляже: деревянные перегородки и настил, две зоны — входная, со скамейкой и сама душевая, — была даже лейка, которая, в общем-то, не работала, но я справился с вёдрами и ковшиками, которые вслед за нами притащили Антон и Давид. Подле меня образовалась полевая аптечка — ножницы в ковше с кипятком, бутылёчки с антисептиком, пачка марли и разрезанная на тряпки старая, но чистая Антонова футболка. Нашлась даже новая, ещё не распакованная губка для тела, с помощью которой оказалось куда удобнее смачивать засохшую одежду — об этом методе мне напомнил тот зимний вечер после драки, когда Элла опускала мои разбитые, обмотанные шарфом руки в тёплую воду. Наверное, Андрей хотел бы сделать всё сам и даже выпроводил Антона с Давидом, но путь до душа отнял у него столько сил, что против моей помощи он возражать не стал, не справляясь с собственными руками, похмельным головокружением и неудобством позы, которую ему приходилось выдерживать, чтобы не растревожить раны.       Оставшись с Андреем наедине, я уселся перед ним на колени. Сперва прикладывал мокрую губку к тем местам, где не было порезов, и он сидел спокойно, пока джинсы медленно набирали воду и тяжелели. Но когда пришёл черёд места над коленом, он побледнел и сжал челюсти так, что у меня невольно дрогнули руки. Я не стал спрашивать, больно ли, потому что очевидно, что да, а ответом непременно стало бы сдержанно-упрямое «нет», и я просто опустил голову и больше её не поднимал, удерживая взгляд не выше уровня скамьи, оставляя его у ног Андрея. Я старался действовать как можно осторожнее, хотя, казалось бы, осторожнее уже некуда, мягче было бы только не касаться вовсе, но сквозь ткань всё равно начала проступать свежая кровь. Зацвела ярким цветом. Впиталась в губку. Добралась до моих пальцев. И — я не ощутил ничего. Наблюдая, как я отжимаю розоватую воду, Андрей негромко спросил:       — Ты больше не боишься?       Над ответом пришлось подумать. И бравировать я не стал, зная, что предстоит впереди:       — Не знаю.       Когда очередь дошла до колена, штанина намокла полностью и с лёгкостью отошла от бинтов. Андрей переложил телефон из кармана на скамью, мягкими, вялыми пальцами долго-долго возился и с ремнём, и с ширинкой, а потом, упёршись ладонями в скамейку, приподнял бёдра, чтобы я стянул с них джинсы. Ногу он держал идеально прямой и терпеливо, с каким-то даже ожесточением сохранял в мышцах крепость и напряжённость, не позволяя сгибу в колене раскрыть рану.       Джинсы я потянул осторожно, расправляя их, не давая загрубевшей ткани пройтись по ранам на бедре, обнажившихся один за другим, как шпалы: всего три штуки, ровные и чистые, без признаков болезни, но глубокие, будто от когтей — грифа, например, или какой-то крупной дикой кошки. За ними последовал выступ коленной чашечки. За ней — ленты бинта (точнее, того, что от него осталось), который накрутили Сёма с Давидом по дороге до дачи. От белого цвета и стерильности не осталось и следа, всё заалело и сбилось неряшливым комком, вывернулось, перекосилось и больше напоминало потроха какого-то мелкого зверька, пережёванную плоть — и вот тут-то меня и замутило. Выпитый кофе подступил к горлу, рот наполнился слюной и я дёрнул головой в попытке удрать куда подальше хотя бы взглядом. Столкнулся лицом к лицу с Андреем.       И то, что я на нём увидел, оказалось куда страшнее, чем то, от чего я бежал.       — Прошлый шрам, — начал я, зная ответ. — Ты это уже делал, да?       Андрей промолчал, потому что это означало согласие. Тогда я наклонился и поцелуем коснулся точки над коленной чашечкой.       И снова сосредоточился глазами на одном месте. Убрал джинсы на скамью, оставив Андрея в одном белье. Принялся за бинт, разрезал его и снял — он отходил пластами, как слоёное тесто. Предупредив, что нужно будет потерпеть, стал осторожно промывать каждую рану сначала водой, затем раствором с хлоргексидином; кровь текла к моим ногам, убегала в щели деревянного настила и исчезала, впитываясь в землю. Порез под коленом оказался подвижным, всё кривился и дёргался, норовя раскрыться, распахнуться мне в лицо кровавым хохотом, исходился алым потоком и вздувался мелкими розоватыми пузырями, будто давясь и задыхаясь, как утопленник. Не скрывая удовлетворения, я накрыл его, как и три других, сделанной из лоскута футболки примочкой, а затем перемотал ногу заново марлей. За всё это время Андрей не шелохнулся ни разу.       — Всё, — сказал я, разрезая полосу бинта на две части, чтобы завязать узел. — До врача должно продержаться.       Ножницы звякнули о ковш, когда я кинул их обратно в остывшую воду. Андрей впервые за долгое время раскрыл рот:       — Как думаешь… можно как-то обойтись без врача? — Говорил он сипло, будто только что как следует прокричался, а не просидел с десяток минут, не издав ни звука.       — Нет, — отрезал я, делая последний узелок. — Верхние, может, и сами зажили бы, но этот только шить. В прошлый раз ты разве не ходил к врачу?       — Ходил.       Я пожал плечами — ну и вот. Пока Андрей, не сдвигаясь с места, пытался помыться, я встал, распрямляя затёкшие ноги, сложил одежду и аптечные средства, выплеснул на траву у душа ненужную воду, сложил все ковши и тазы вместе, чтобы унести их обратно. Помог Андрею вытереться и натянуть одолженные Антоном шорты и собрался предложить пойти в дом, как вдруг скамейка под ним зажужжала. Я не сообразил, что это вибрация звонка, пока Андрей не схватился за телефон — трещины на экране, входящий вызов подписан «Коменда». Я пронаблюдал за тем, как он осторожно отвечает, как здоровается и вежливо мычит, глядя в никуда, выдавливает одни лишь «да» и «нет», но и разволноваться толком не успел, как разговор закончился. Андрей медленно опустил телефон и поднял голову на меня:       — Меня выселяют из общаги.       — Чего? — я медленно опустился на скамью, рядом с ним. — Почему?       Первым в голову пришло предположение, что о нашей вчерашней суматохе каким-то образом стало известно, Ира рассказала, может, кто-то из случайных гостей дня рождения ляпнул или нашлись какие-нибудь улики — а их было достаточно, я живо представил цепочку красных пятен, тянущуюся от пятого до первого, — но Андрей выпалил неожиданное:       — Маша… — и вдруг рассмеялся. От звука его смеха, упоительно родного, заливистого, которого я не слышал так давно, что казалось и не слышал вовсе, а просто придумал в идеальной мечте, по телу разлилось тепло, и я тоже невольно улыбнулся. Андрей тряхнул головой: — Ты не поверишь.       — Рассказывай, ну.       — Я когда вернулся в общагу… — начал он, но прервался, зажмурился, всё ещё давя в себе смех, который всё-таки был куда более нервным, чем весёлым. — Короче, я поднимался в комнату и на лестнице столкнулся с Машей. Она, видимо, слышала, как там Женин день рождения проходит. Комната же прямо под ней… Ну и она спускалась к вам, чтобы пожаловаться или типа того… Увидела меня, решила, что я с вами. Начала выговаривать. Орала в лицо… как обычно. А я взял и послал её на хуй. И, — он выдержал паузу для такой необходимой здесь барабанной дроби и торжественно закончил: — Блеванул ей под ноги. Прям на тапочки.       Глаза в глаза — и нам, как и всегда, хватило доли секунды, чтобы перехватить друг в друге искру — это как пять на ходу отбить или отсалютовать, — и мы синхронно расхохотались, качнувшись из стороны в сторону, наваливась плечо на плечо, пряча запрокинутые лица в ладонях, заходясь так, что скамейка раскачивалась, и когда казалось, что всё, пыл угас и вот-вот затихнем, как Андрей громко икнул — и мы прыснули с новой силой, с ребячливым запалом, фыркая и задыхаясь, не в силах остановиться, и вот нам уже совсем не смешно, ничуть не весело, а смех всё рвётся и рвётся наружу вместо потоков сдержанных слёз и невыплаканного крика, застревая в горле, зудя в носу, проступая из-под век водой. Можно было бы сойти с ума — и без этого смеха, и с ним.       Выдохнуть мы смогли нескоро. Ещё долго сидели, привалившись спинами к дощатой стене, отдуваясь, потирая глаза и рты. Сделав последний длинный выдох, я повернул голову вбок, встречаясь с Андреем лицом к лицу:       — Как ты так, она ж девочка. Наверное, ей страшно было.       — Иди ты, — он ткнул меня локтем. И немного виновато добавил: — Она ж ещё и вытерла все за мной. Там, в подъезде.       — Ей не привыкать, — невольно хмыкнул я. Откинул голову, упёршись затылком в стену, спросил: — Так что? Что коменда сказала?       — Да ничего… — Андрей шмыгнул носом, в уголке глаза стояла влага, и он её смахнул. — Я не заметил, а Маша, оказывается, меня сфотала. Утром вот ей показала. Так что… Дала срок до среды. Вещи вынести и обходной подписать.       — Охуительно. — Я отвернулся. Задал вопрос в пустоту перед собой: — Тебе есть где пожить?       — Найду.       Мы замолчали. Летний душ стоял вдали от деревьев, но нас скрывала медленно сгоняемая солнцем тень от стены бани. Из закутка, где мы сидели, двор был виден наполовину — зарастающий зеленью, дичающий, отторгающий единственного одинокого человека, которому оказался необходим. Я подумал, что Антон тут как Робинзон Крузо, которому не помешал бы друг Пятница. Птичий щебет, солнечный свет, ветерок, разгоняющий духоту сирени. Я не хотел допускать этого вопроса, но он всё равно вырвался:       — К Юре поедешь?       Ответ последовал мгновенно:       — Нет.       Ещё одна резиново-тягучая пауза. Я щекой ощутил пристальный взгляд, на который не обернулся даже после того, как Андрей проговорил:       — Мы с ним… — запнулся, помешкал. Краем глаза я заметил, как он сжимает собственные пальцы до побеления. — У нас ничего не было. С Юрой. Я не у него ночевал.       Пришлось хорошенько задуматься над тем, хочу ли я знать правду. Но Андрей решил за меня, раскрывая подробности:       — Я тогда к Артуру поехал. — Наверное, Андрей решил, что без доказательств я не поверю, поэтому добавил: — У меня куча фоток его собаки с того дня.       Я принял этот вариант мгновенно и безоговорочно. Не мог больше ни секунды думать о той ночи — оказалось, мне это не по силам, — не стал ставить новую версию под сомнения. Не попросил показать никаких фотографий никакой собаки, о которой я никогда раньше не слышал.       — С Юрой не было. — Я уставился в собственные колени — все в кровавых разводах, будто я молился до такого остервенения. — А с кем было?       — В те дни ни с кем.       — А тот, из приложения?       — Не тогда, когда он писал. Не тогда, когда я сказал.       — А когда? — Я нашёл в себе силы взглянуть на Андрея заметив, что он отвернулся и теперь сам смотрел на свои ноги.       — Вчера.       — От Таси к нему поехал?       — Да.       Как бы невзначай, по касательной Андрей задел бинт, наложенный поверх порезов на бедре, но кончик его пальца при этом побелел, как бывает, когда давишь с силой в одну точку. Однако, в лице не дрогнул ни один мускул.       — А от него в общагу?       Из-под бинта проступило красное пятно.       — Да.       Откуда-то из глубин моего перебинтованного нутра наружу проступило такое же пятно. Можно было бесконечно спрашивать себя о том, имеет ли значение всё, что случилось до того, как я столкнулся с запертой дверью, и не находить ответа. Андрей тихо добавил:       — И… я тогда сказал про остальных. Во множественном числе. Но там были только переписки.       Переписки. Неподходящее какое слово, обманчивое, утешительное. Можно представить, что они спрашивали друг у друга как дела или делились любимой музыкой, пусть так — хотя и это было бы слишком.       — И давно ты переписывался?       — Нет. Последнюю неделю. Чуть меньше.       В груди — пусто и холодно, ширится бездна. Сгорбившись, чтобы как-то её сдержать, прикрыть, я упёрся локтями в колени, подал голос в пол:       — Зачем тебе всё это было нужно?       Немного помучив меня тишиной, Андрей всё же выдавил:       — Тогда казалось, что станет легче, если кто-то будет меня хотеть. Без всяких размышлений и сомнений. По-настоящему.       — Понятно. — Я с трудом удержался от горькой иронии над игрушечностью своего желания. Посмотрел на него из-за плеча: — То, что ты говорил тогда, в комнате… Что-то ещё было неправдой?       Андрей встретил меня отчаянным взглядом, почти обречённым, каким можно смотреть на пропасть, которую если не перепрыгнуть — погибнешь, а перепрыгнуть невозможно.       — Да.       — Что?       — Я тебя не целовал не потому что… Не из-за мести. Не из-за того, что противно.       Попыток начать объяснение Андрей предпринял несколько, и каждая обрывалась на полуслове. Он всё ещё размышлял, стоит ли продолжать, и это было всё равно, что решать, нужно ли раскрывать парашют, когда до земли остаётся пара метров. Немая фатальность, поражение. В конце концов он рывком повернул ко мне голову, запрокинул подбородок, обращая лицо к свету, и широко открыл рот — вот, смотри. Я выпрямился, чтобы заглянуть. Сначала ничего не разобрал и растерялся в недоумении, но потом…       — Это что… Как?.. — с трудом выдавил я, чувствуя, что руки, начиная с кончиков пальцев и до локтя покрываются колким, анестезийным холодком и немеют, как бывало во время приступов фобии. Снова спазм в желудке, подкатившая тошнота.       Щёки с внутренней стороны покрывали язвы и рваные точки, как земляные воронки от снарядов, а по бокам, на том уровне, где смыкались зубы, словно две взрытые траншеи, тянулись длинные полосы разорванной слизистой, и всё это — наполнено белёсо-гнилостным, вязким, рыхлым, окружено, как бахромой, распространяющейся инфекцией, алым воспалением. В целом это выглядело так, словно во рту, за сомкнутыми зубами, разорвало гранату или коктейль Молотова, а затем наполнило снегом, талой кашицей. Андрей сомкнул дрожащие губы.       — Я так… Прикусил. Плохо заживает. Поэтому… — осёкся, замолчал.       Вместо всех крепких слов и ругательств, вместо всех подходящих восклицаний или ошарашенного молчания, у меня само по себе вырвалось:       — О, Господи.       Если бы я знал, что бывает настолько больно.       Он почти не ел, привередничал с напитками, мало разговаривал, отворачивался от поцелуя, но мне бы и в голову не пришло искать другую причину кроме нежелания, до такого разве додумаешься? А оказалось — привычка детства. Возможность «сбросить стресс» — так он это назвал, обозначил будничным тоном, будто про отжимания говорил или, не знаю, особый вид медитации, — который не оставлял видимых следов (и я про себя с мрачным восхищением отметил заимствованную у матери изобретательность). Запинаясь с таким усердием, будто говорил с незнакомцем, Андрей попытался заверить, что во время восстановления от прошлой травмы было то же самое и он знает чем это лечить и даже лечит — я не поверил. Не скрыл упрёка:       — Ты должен был сказать раньше. Я бы постарался… Я хотя бы готовил что-то подходящее. Не думал бы об этом всём… Не загонялся бы из-за… Почему ты не говорил?       Молчание у Андрея вышло удушающим, трудным, а когда он всё же ответил, получилось невпопад:       — Мама сказала, что у меня проблемы с головой.       — Андрей… — начал я, но слов продолжить не нашлось. Как тут убедить его, что это неправда?       — Прости, — сдавленный полушёпот. — Прости. Я не мог. Ничего не мог для тебя сделать.       — И не нужно было. Я же только хотел, чтобы ты чувствовал себя хорошо… если бы я знал, я бы… — Закричать бы от отчаяния, разозлиться, но из меня вырвалось только короткое сожаление: — Мы бы столько всего могли избежать.       — Прости, — глухо повторил он. Губы его сжались в тонкую линию, изогнулись, он сомкнул веки и закрылся ладонью, отворачиваясь — движение, с каким дети начинают верить в то, что «мальчики не плачут». И он сдержался. Когда опустил руку, лицо его осталось сухим.       — Ничего. Теперь главное это вылечить и… Всё заживёт. Всё будет в порядке.       — Да.       Стрёкот насекомых, гомон птиц. Мир вёл свой диалог. Разрываясь между желанием вернуться в дом и снова занять себя чем-то и между намерением продолжить разговор, я всё же решил прояснить:       — А если бы не это… Ты бы целовал меня?       — Если бы ты захотел.       — А ты хотел?       — Не знаю.       Лишь услышав ответ, я понял, насколько важным был вопрос — решающим, на самом деле — и лучше бы я его не задавал. То ли в утешение, то ли в оправдание Андрей добавил:       — Но мне бы не было противно или… Всё, что я наговорил — неправда.       «Если бы ты захотел». Взаимовыгодный обмен — вот как это должно было сработать. И я возразил:       — Но про деньги ведь правда?       Длинное молчание, вынужденное «да» в конце, которое концом и должно было остаться, но Андрей всё равно зачем-то продолжил:       — Но это… Я тогда наговорил не потому что… Всё не так должно было звучать.       — А как?       — Это в любом случае будет звучать хуёво. — Пальцы Андрея снова прошлись вдоль бинта, оставляя за своим прикосновением набирающие цвет пятна. Он замолчал надолго. Я уж решил, что разговор исчерпан, даже приподнялся, чтобы помочь встать и ему. Но тут же и опустился — Андрей заговорил: — Я не знал, что мне делать. Всё в один миг перевернулось. Сломалось. Вчера у меня было всё. А сегодня — ничего. Везде какой-то мрак. Куча долгов… одни долги. Родители, универ, врачи… И с тобой… — Он с силой прикусил губу, и я отвернулся, не вынося больше этого зрелища. — Знаю, у меня не было права принять твою помощь. Но отказаться от неё я не мог. А взамен?.. Что я мог дать взамен? На что я вообще был способен?       — Я от тебя ничего не требовал, ты знаешь.       — Не требовал. Но ждал ведь.       — Не такого я ждал, — я качнул неподъёмной головой. — Совсем не такого. Мне меньше всего нужно было, чтобы ты себя заставлял, делал какое-то одолжение... — Я отыскал в себе решительность, чтобы посмотреть Андрею в лицо: — Ты ведь и про то, что не хотел меня, не соврал?       — Я хотел тебя прошлого. — Андрей перевёл на меня взгляд, и от прицельного внимания его глаз тело моё, как и всегда, перестало быть моим; тут только поднимать руки и сдаваться безоговорочно — я твой. — С ума сходил, как хотел. Каждую секунду думал о том, как было бы хорошо быть с тобой снова. Быть прошлым собой с прошлым тобой. Быть собой, который не сделал всего этого. Быть с тобой, который не говорил того, что… — Он беспомощно обратился ко мне, будто ребёнок, молящий об исполнении мечты, и не родителя, а кого-то свыше: — Я только хотел вернуть всё обратно. И никогда не слышать тех слов.       — Андрей… Я тогда… я же высказал это всё просто из-за того, что мне было хуёво. Я не ожидал, что ты готов вот так оставить меня и уехать. — Наконец я решился озвучить предположение, источившее меня червём в сердцевине: — Ты ведь и не хотел со мной серьёзных отношений, да?       — Я хотел быть с тобой всю жизнь, — ответил Андрей с такой лёгкостью, с какой проговаривают аксиомы. — Поэтому два года в разных городах не казались мне катастрофой. В тот момент.       — Ты не представляешь, что такое два года в наших условиях.       Поморщившись, нахмурившись, Андрей в который раз сдержался:       — В наших условиях… В этом и проблема. Я и правда не представлял, что это такое — наши условия. Знаешь, сначала всё казалось так легко. Вот мы начали встречаться — и хэппи энд, и мы счастливы, и всё хорошо. А оказалось, что хэппи энд — это вообще не конец, а начало. И впереди целая жизнь, которую нужно как-то устраивать, что-то планировать. Совмещать одно с другим. Мириться с прошлым, думать о будущем… — Руки Андрея метнулись к лицу, обвели его ладонями, будто собрали заново в бесслёзную маску. — Ты говоришь — серьёзные отношения. А я до тебя не понимал, что это такое. Даже не подозревал, насколько отношения могут быть серьёзными. Не знал, что захочется разделить с кем-то жизнь и не думал, что придётся заглядывать настолько далеко. И что там, в этом «далеко» можно увидеть. И что можно понять, когда всё-таки увидишь.       — И что ты понял?       — Что нужно оставить друг друга. Не мешать тебе жить нормальную жизнь.       — Я бы сам решил, какую жизнь я хочу жить.       Столько страха внутри, что защищаться нет сил, только нападать. Невозможно не сопротивляться, не бросить вызов. А Андрей смягчался, всё больше и больше раскрываясь, выворачиваясь наизнанку, будто грубыми швами наружу:       — Я боялся, что ты примешь решение слишком поздно.       — В каком смысле?       — Когда пройдёт полгода, год… Или даже больше… — начал он, но тут же отмахнулся, попытался заново: — Да, когда ты говорил всё это, тебе было хуёво. Но ты же не придумал ничего. Просто высказал то, о чём беспокоился и… Ну. Ты же прав. У нас не может быть никакого будущего. Представь. Никакого секса, к которому ты привык. Постоянные загоны о том, что я не смогу дать того, чего ты хочешь. Что ты не сможешь дать мне того, чего хочу я. Никаких нормальных планов на будущее. Ты никогда не сможешь привести меня к своим родным, а после этого нормально общаться с отцом. Мириться с тем, как расстроится твоя мама, бабушка… Не стыдиться перед братом и сёстрами. А просто скрывать тебе будет сложно, очень сложно, я знаю, не отрицай. Всё время прятаться, выкручиваться, врать… У нас не будет общего круга друзей. Не может быть законных отношений. Мы… — Андрей помолчал, набираясь смелости перед последним доводом: — Мы не смогли бы завести детей. Я не могу взять и забрать у тебя семью. И настоящую, и будущую.       Я начал быстро, не обдумав ничего из сказанного им:       — Ты слишком глубоко копаешь. Всё может сто раз поменяться и пойти по-другому, да и вообще, куча разных выходов существует. А пока мы ведь можем просто попробовать, наслаждаться тем, что есть здесь и сейчас. Дети… — Я невольно фыркнул, подгоняемый последним запалом, выставляя последние щиты: — Слушай, об этом чересчур рано говорить. Я об этом и не думаю. Я вообще, может, никогда никаких детей не захочу, мне и братьев с сёстрами хватило…       Насмешка, с которой Андрей меня оборвал, с лёгкостью разбила всю защиту:       — Ты сам-то себе веришь?       И я осёкся. Нет, я себе не верил. И не нашёл, что ответить, а соврать не смог. И Андрей отвёл взгляд:       — Я знал, что ты скажешь так. Типа, рано обо всём этом говорить. Может быть и правда рано. Но когда будет вовремя? Когда, если не сейчас? — Мне послышалось облегчение в его голосе, какое могло бы звучать в последнем вздохе человека, вымученного тяжёлой болезнью. — Я не хочу рисковать.       — Любые отношения — это риск.       — Значит, я не хочу отношений, — размеренно произнёс он. — Не сейчас. Не с тобой. Не хочу убивать себя ожиданием момента, когда ты поймёшь, что потратил время впустую. Когда осознаешь, что всё было ошибкой, и я — ошибка.       — Ты не ошибка, — возразил я. У меня так дрогнул голос, что я предпочёл бы онеметь вовсе. — Ты исключение.       — Но исключением я тоже быть не хочу. Я хочу быть нормой.       — Это будет так, просто спустя время.       — У меня нет времени. Я не справлюсь… — Он посмотрел на свою перебинтованную ногу — по всей марле красные пятна, будто там, под белой сеткой, цвело маковое поле: — Я уже не справился. Это невозможно.       О Господи, Дима. Что ты сделал? Что ты наделал?       Выпрямившись, я посмотрел вперёд, на зелень и небо. Ни облачка, одна лишь синева, расчерченная полётом стрижей. Чувство бескрайности, ощущение нереальности конца, которым я поделился:       — Слово «невозможно» похоже на бесконечность.       — Почему?       — Слишком много пустоты. В голове не укладывается, — я перевёл взгляд на Андрея. В нём тоже было что-то от полётной вечности, безграничности и постоянства, как в слове «навсегда», с которым я буду вспоминать лучшее, что к нему испытывал.       — Надежда умирает последней? — Андрей понял, что я имею в виду лучше меня, и я согласился:       — Вроде того.       — Хорошо, что она не похожа на бесконечность.       Воздух нагревался разгаром дня, солнце припекало, поторапливало июньский цвет. Тень от стены поднялась к нашиим ногам, настил под ними почти высох. Наверное, в доме нас заждались.

***

      Обратно мы добрались так же вместе. За время, что нас не было, успела приехать Женя с вещами, а Антон сходил в магазин и теперь занимался приготовлением чего-то наугад намешанного на сковороде — я высмотрел колбасу, отварную картошку и тушёное мясо (явно вчерашние), овощи и сыр, залитые невероятным количеством яиц и присыпанные зеленью. Подумал, что ничего вкуснее в жизни не видел. От аромата еды у меня свело желудок, напомнивший, что ничего нормального не получал аж со вчерашнего обеда, но помыться и сменить одежду мне хотелось ешё больше и я, оставив Андрея на том же диване — разговаривать с Женей и прихлёбывать воду с привезённым ей Регидроном, — ушёл обратно в душ.       На мне не осталось ни единой капли крови.       Вернулся я вовремя — Антон как раз раскладывал еду. Но не успел я забрать свою порцию, как Сёма протянул мне мой же айфон, который я оставлял на подоконнике:       — Тебе тут названивали вовсю, — и перехватил у меня самую наполненную тарелку, обменяв её на телефон.       Семь пропущенных — все с работы. Я, по-официантски, одними пальцами взяв тарелку, а другой рукой захватив вилку, зажал телефон между плечом и ухом и вышел на веранду. Звонил мне Кирилл (Александрович), с ним я мог спокойно поговорить и с набитым ртом — всё равно ничего, кроме «угу» он от меня слышать не хотел, требуя, чтобы я побыстрее разобрался с расхождениями по итогам инвентаризации: три склада, ошибка в учёте, пересчёт остатков по топ-позициям — слова-опоры, разговор-таблетка, которым можно сгладить симптомы рухнувшего мира. Я осознал, что наступило и давным-давно прошло то «завтра утром», на которое я в сердцах всё на свете вчера отбросил, сбежав из комнаты к филологам. Для исправления положения мне необходим был ноутбук и хороший вайфай, которого на даче попросту не существовало. Я должен был уехать — и, наверное, более подходящей возможности подвернуться и не могло, потому что выдумать повод я бы не сумел, а выгнанным Андреем быть не хотел, как не вынес бы и напряжённого ожидания и выпроваживающих взглядов, неловкости.       Доел я прямо там, на веранде, стоя у перил, под которыми, сбросив жухлые цветочные лепестки, зеленела старая, живучая вишня. Позволил себе оттянуть момент выкуренной сигаретой — последней в пачке. Больше никаких причин задерживаться не нашлось. Пришло время прощаться.       Сперва я заглянул на кухню. Объявил, что срочно уезжаю; поблагодарил Риту с Антоном, перебросился с Сёмой парой шуток, извинился перед Женей за испорченный праздник. И направился в сторону зала. Но, не дойдя до порога, остановился, увидев Андрея издалека. Он сидел на диване, опёршись обоими локтями о подлокотник — для этого ему пришлось неловко, как-то ломано изогнуться, оставляя ноги на полу прямыми, а туловище выкрученным вбок, к тумбе, где стоял кувшин, к которому он и вытянулся, утопив лицо в белых гребнях лилейных лепестков, будто птица в собственных перьях. Если бы я простоял так хотя бы минуту, как следует задержав в себе этот образ, я бы развернулся и ушёл молча. Но Андрей, заслышав скрип половиц, вскинул голову и мы встретились взглядами. Я шагнул навстречу, зашёл в зал. Встал перед ним, старательно отыгрывая непринуждённость:       — Мне пора ехать. По работе, ноут нужен… Там дел много.       Ответа я дожидался долго. Мы всё смотрели и смотрели друг на друга, и я ждал, что Андрей скажет что-то такое, что изменит всё, вернёт меня к жизни. Ну, или хотя бы прикроет безграничную пустоту внутри. Но он всего лишь кивнул:       — Хорошо.       — Ты останешься здесь? — спросил я. Невозможно подумать, что я даже поцеловать его на прощание не смогу.       — Да. Договорились, что Рита подбросит до травматологии. А потом обратно сюда, на такси. Если в больнице не оставят.       — Если хочешь, — (я знал, что он не хочет, и не знал, хочу ли я), — я приеду вечером. Привезу ещё твоих вещей.       — Да я пока так… Потом сам заеду. Спасибо.       — Спишемся?       Сквозь собственное затруднённое дыхание, я слышал, как сложно Андрею делать вдох, как мучительно он сглатывает ком в горле, похожий на который застрял и в моём. Он тихо сказал:       — Лучше не стоит. Я не смогу.       — Тебе так будет легче?       — Да.       Путь к прикосновению и сам контакт казались сейчас такими же до колкости невозможными и нестерпимо желанными, как когда-то зимой. Я не выдержал. Протянул руку к лицу Андрея, опустил ладонь на щёку, повёл пальцем по скуле. Скрыл влюблённое касание под предлогом помочь:       — У тебя тут что-то…       — М?       — Пыльца, наверное. От цветов.       Ничего там не было. И Андрей, поняв это, принял мой порыв. Ухватился за запястье и, ткнувшись носом в руку, горячо выдохнул. Крепко-крепко поцеловал в ладонь.       — Я люблю тебя, Дима.       — И я люблю тебя, Андрей.       Наклонившись, я зарылся лицом в его макушку, что есть сил прижался губами к огню волос и сделал последний вдох, разучившись дышать на долгие годы вперёд. А затем, сомкнув пальцы, унёс с собой поцелуй, крепко зажав его в кулаке. Конечно, я надеялся, что он меня окликнет. Ждал те зимние «Дима» и «Не уходи», после которых я бы развернулся, а он, вскочив на обе здоровые ноги, стоял бы в ожидании, когда я шагну к нему обратно и поцелую — несмотря ни на что. Но он промолчал. И я вышел, не оглянувшись.

***

      Я предполагал, что мы совсем скоро увидимся. Даже был в этом убеждён. Андрею предстояло подписать обходной лист на выселение из общежития, а для этого нужно было забрать вещи и предоставить на проверку чистую комнату, сдать ключ и постельные принадлежности, купив взамен старых новые, потому что окровавленные бельё и матрас мы с Ромой, крадучись, вынесли из общежития и выбросили в тот же вечер, когда я приехал с дачи — так первый ярус, наша с Андреем лодка, в которой мы счастливо продрейфовали половину весны, опустела. Но я ждал его, думал — точно пересечёмся, не может быть такого, что нет.       Поэтому, вернувшись во вторник после удачной предзащиты диплома и зайдя в комнату, я оторопел. Всё изменилось — и изменилось на первый взгляд так неуловимо, что сделалось жутко, как при взгляде на лицо знакомого человека после неудачной пластической операции. Вырезанная привычность, удалённые детали. Я огляделся и понял: никаких стопок книг из списка учебников первого курса истории, не болтается на вешалке белая мастерка, не выглядывает из-за спинки кровати гитарный гриф. Ни одного журавлика на окне. Я бросился к шкафу — горы одежды заметно уменьшились, одна из полок под бельё пуста, в ряду зимних ботинок не хватает пары. Осталась только чёрная футболка с надписью «Run, boy, run». Подаренная мной, но так и не принятая. Ничейная.       Схватив её, я долго-долго стоял в центре комнаты, крутил беспомощно головой, проходя взглядом сантиметр за сантиметром, надеясь найти хоть один намёк на присутствие здесь Андрея. Я привык, что за нами всеми тянулись какие-то следы, будто наскальная живопись пещерных людей: цитата на стене, оставленная Давидом, пятна моей крови на ковролине у стола, потёки от пролитой Сёмой сангрии на шторе, чёрные жжённые точки на подоконнике, оставленные Васиными сигаретами, которыми он в пьяном бреду промахивался мимо пепельницы. Капли свечного воска, следы маникюрного лака от девочек. Бесцветные бреши от скотча на обоях, куда Лёша приклеивал постер.       А от Андрея не осталось ничего. Его будто никогда здесь не появлялось. Будто не было в моей жизни.       Мог ли я себе придумать Андрея? Конечно, да. Потому что такой, как он, мог существовать только в самой лучшей моей фантазии.       Теперь же кроме реальности не оставалось ничего. В конце концов я сдвинулся с места, побродил от стены к стене. Хорошенько подумал над тем, что бы сделал, если бы вернулся в привычную комнату, в мир, где есть Андрей, и решил, что наверняка вымыл бы руки и переоделся, заварил чай, взял из холодильника пачку творога — и не заметил, как всё это сделал. Залив чайный пакетик кипятком и подёргав за ярлычок, я бросил его в переполненную мусорку. Не успел решить, что хорошо бы вынести пакет, как внимание уцепилось за краешек пёстро-узорной бумаги, выглядывающей из-под упаковки каких-то корейских сладостей. Я наклонился к мусорному ведру. Осторожно, двумя пальцами, ухватил упаковку и поднял, под ней оказался перевёрнутый вверх дном контейнер из-под быстрорастворимой лапши, и я поднял и его. На мусорной куче лежал ворох бумажных журавликов. Смятые крылья, скрученные головы, все из цветной бумаги, кроме одного — сложенного из белого листа, вырванного из скетчбука Эллы, из узора на нём лишь карандашные штрихи. Из контейнера с лапшой на него вылились остатки бульона и овощей, брошенный мной чайный пакетик оставил на хвосте бурое пятно. Измятый, испачканный, мокрый.       Лишь сейчас я понял, сколько же во мне оставалось обманчивой, издевательской надежды — и где она сейчас.       Накрыв журавликов мусором, я выпрямился. Всё перед глазами словно тонуло в воде, проступало нечётко, как через плохое выпуклое стекло, будто в детстве, когда, зажмурив один глаз, другим смотришь в горлышко бутылки на её дно, воображая подзорную трубу. А потом раз! — и навёлся фокус, только на щеках стало мокро. И снова — вода, дрожь и плавучесть. Слёзы текли и текли, и я никак не мог их остановить, хоть и пытался, шаркая о лицо руками, тёр глаза костяшками пальцев, жмурился изо всех сил. Но быстро сдался. Опустился на стул, согнувшись напротив мусорного ведра и, уткнувшись лицом в ладони, молча разрыдался, как когда-то в девять лет — бездумно и свободно.       Я знал, зачем Андрей это сделал — чтобы надежда всё-таки умерла.