Смена в «Солнышко»

      Дни вновь продолжили течь своим ходом. Один за другим, Руслан и не замечал, как проходили не просто обыкновенные деньки, а интересные мероприятия; какие-то межотрядные соревнования, в которых он, как командир, ну обязательно присутствовал; нудные мастер-классы, в процессе которых обязательно узнавалось что-то новое... Как за каждое участие в чем-либо им выдавались разноцветные грамоты, коих на стенке их корпуса изнутри уже было бесчисленное множество. Как улыбка ежедневно не спадает с его лица. Как он все меньше и меньше задумывается о доме. Хотя, по праву, о доме он задумывается часто – о лагере, о друзьях, о собственном соседе...       Ведь он даже не замечает, как же необыкновенно легко, быстро и беззаботно он проводит первый летний месяц. И проводил бы дальше, если бы не одно огромное "но". И, к сожалению, этим "но" был живой человек. Которого он тоже видит каждый день. И который, так-то, становится причиной его постоянной улыбки на лице днем и вечно унылой мордой ночью. Даже, наверное, не унылой, а больше задумчивой и раздраженной. Руслана злит в данной ситуации только то, что он не понимает, как ему действовать. Ему с детства была присуща отличная смекалка и хорошая интуиция. Он мог справиться с любой ситуацией, независимо от ее сложности. Ему требовалось время. Неважно, мало или много – он всегда знал, что его у него в обрез. Но теперь начинала догонять догадка, что думать надо быстрее, ведь впереди не как обычно, минимум месяц, теперь впереди максимум месяц. И теперь-то вместе с этой догадкой притиралась мысль, что впервые он нуждается в чьем-либо совете. Руслан не привык просить помощи, ему больше удобнее решать все проблемы самостоятельно. Он не хочет выглядеть в чужих глазах как-то жалко или глупо, не хочет выставлять себя за человека, желающего к себе жалости или лишнего внимания. Ему просто хочется узнать чужое мнение. Как бы кто-то поступил в этой ситуации? О чем бы думал? На кого стоит равняться? Ведь Руслан привык зависеть от чужого мнения.       Ведь Руслан привык зависеть от чужого, навязанного мнения. А потому он быстро отмахивался от собственной нужды в просьбе получить совет, понимая, что вместо него он получит либо пинок под зад, либо грубое послание нахуй. Потому что это, как говорила мать с отцом, неправильно, омерзительно, грязно и грешно. Потому что все, что с ним происходит – неправильно. И от осознания того, что он сам неправильный, становится настолько мерзко и тошно, что хочется в такие моменты просто закрыться отовсюду и не видеть никого. В том числе и Даню. Особенно Даню.       Его спасает только статус командира. Он забывается во всей этой суете, бегая от одного поручения к другому, разговаривая с кучей людей, шутя бессмысленные шутки, снова и снова присутствуя абсолютно везде, где есть его отряд. Он хочет выглядеть ответственным. Он хочет быть правильным хотя бы в этом направлении.       Мерзко.       И снова ночью ему не спится, снова он, едва ступая ногами по полу, идет в ванную и с выключенным – потому что, во-первых, не хочется, чтобы его спалил кто-то из вожатых, а во-вторых, противно от самого себя – светом умывает лицо уже какой раз. Во-первых, чтобы охладиться в такую, почему-то, до сих пор не спадающую жару, а во-вторых, потому что снова противно. В отражение в зеркале не смотрит. Понимает, что снова забыл прихватить полотенце, чтобы вытереть лицо, а потому вздыхает и находит в этом отличную причину, чтобы простоять еще немного возле распахнутого окна. Ну, а почему бы и нет? Здесь хотя бы нет никого, кто бы лежал на соседней кровати и тихо-мирно себе посапывал. И окно побольше, чем в комнате, и выходит не на соседний корпус, а на лес.       Пришлось немного прервать свой мыслительный процесс. Со стороны туалетных кабинок послышался смыв бочка.       —Ты еблан? — долетело до ушей Руслана сразу после этого.       —Ты что здесь делаешь? — спросил он в ответ, игнорируя вопрос Ильи.       —Сру, — обыкновенно пожал он плечами. — Чем еще можно заниматься на толчке в час ночи?       На этот вопрос Тушенцов не ответил. Коряков молча прошелся к раковине, тщательно промывая руки огрызком мыла из мыльницы под висящим зеркалом.       —Ты тоже срать пришел? На поздний ужин такую булку странную давали... Я ж ведь, сука, так и знал, не надо было ее есть... — постарался разбавить чужое молчание Илья, думая, что Руслан как обычно засмеется с его шутки и перестанет быть таким мрачным и чем-то, будто, огорченным. — Что случилось?       Что случилось?       Вопрос его эхом отскочил от потертых стенок ванной комнаты. Руслану показалось, что он пронесся не только по помещению, но и в его собственной голове особенно громко. Он отвернулся к соседней от Ильи раковине. Рассказать? Или не рассказывать? Час ночи, никого больше рядом нет... Все спят, никто не подслушает. Рассказать? Или снова глупо смолчать? Сомнения терзали его голову, он метался от одного варианта развития событий к другому и никак не мог осмелиться. Казалось, вот и подвернулся отличный шанс попросить долгожданного совета..! А, впрочем, точно ли ему это уже надо? Правда ли он в этом нуждается? Ему, вообще, и так неплохо живется... Наверное... Может, рассказать?       Что случилось?       А понимает ли он вообще сам, что именно случилось? Случилось ли оно вообще, или продолжает случаться сейчас? Такой простой вопрос, на который можно ответить всего лишь двумя способами – либо снова соврать, сказав, что Руслану просто жарко, и он пришел умыться, либо вывалить все наболевшее и спросить, что бы Илья сделал в этой ситуации?       Но правильно ли будет жаловаться Илье о таких вещах? Пытаться описать, что с ним происходит и в процессе размышлений признать, что придется неоднократно упоминать имя своего соседа по комнате? Правильно? Да ведь?       Они же прошли такой долгий и тернистый путь вместе. Они веселились, шутили, поддерживали друг друга, падали в ямы и доставали один другого. Но Руслан не хочет показаться неправильным еще и в глазах такого дорогого для себя друга. Ему достаточно думать так о самом себе. Ему страшно представить, что же о нем подумает Илья, если узнает, что Руслана терзают мысли о, блять, друге, которого он сам в же в первый день засирал. Ведь Илья знает о его отношении к подобным вещам. О том, каким же отвратным он это все считает, как пытается всячески задеть или оскорбить, если видит такого человека. О том, как Руслан сам же ему отправлял видео подобного характера, подписывая «я их матерей ебал, кстати, как такие люди вообще еще живут на нашей планете?? так бы и треснул каждому из них по еблу». И Руслану очень стыдно признавать, что он на грани уже третий раз переобуться.       Первый раз был снова связан с Даней. В первые сутки он его поливал грязью, а буквально через пару дней сумел неплохо, даже очень неплохо сдружиться.       Второй раз был совсем недавно, когда он на свечке всем так сладко затирал, как же всех любит и ценит, как привык к этому месту, хотя еще до приезда туда все уши прожжужал Илье о том, что лагерь – не его, и вообще, он сбежит оттуда сразу, как только приедет.       Третий раз так или иначе немного схож с первым. Руслан не хочет это признавать. Не хочет напрямую даже озвучивать в своей голове...       —Я не могу, — признался он спустя около минуты раздумий. Эти три слова описывали то, что он чувствует настолько донельзя подходяще...       Руслан глубоко вздохнул, взялся обеими руками за голову и приземлился на стоящий возле распахнутого окна стульчик.       —Намекни хотя бы, — попросил мягко, не надавливая, Илья, становясь рядом и облокачиваясь на подоконник. — Если хочешь, конечно.       —Я даже не знаю, как здесь намекнуть... Знаешь, вот... Ты, допустим, придерживаешься чего-то всю свою жизнь. А потом, через время, понимаешь, что не так уж ты этого и придерживаешься.       —А что в этом плохого?       —Я не знаю... не могу сказать. Но это очень плохо.       —Знаешь, главное, что ты это понял. А мнение остальных ну вот вообще ебать тебя не должно.       —Да одно дело мнение... А другое, когда это касается другого человека. И... А как этот человек вообще к этому относится..? Блять...       Пришедшая внезапно мысль проявилась словно молнией в и без того мрачном небе, заполненном тусклыми тучами. Теперь в голове полил дождь. Целый ливень, да настолько сильный, что держать его в себе стало невыносимо. Мелкий, но оттого не менее горячий, жгучий дождик норовил политься из чужих глаз. Руслан на стуле повернулся к окну и незаметно потер веки, но те намокли еще сильнее. Все стало выглядеть таким расплывчатым, сливалось в единую, слитую и темную картину. Чем-то напоминало его мысли. Голова затрещала пуще прежнего.       —Да не могу я так, короче, блять... — тихо, почти что шепотом промолвил он и позволил ручью вылиться наружу мелкими капельками. Щеки обжигало. Стыдно перед Ильей. — Заебало. Какую неделю я уже об этом думаю...       Коряков подошел ближе, взглядом прося друга подняться на ноги. Руслан встал и почти в ту же секунду был захвачен в родные, теплые, аккуратные и успокаивающие объятия.       Он рядом. Это не перестанет терзать Тушенцова насовсем, но успокоит хотя бы на эту ночь.       —Все будет хорошо, — шептал он, зная, что Руслан его почти что не слышит, все еще стараясь сдержать поток слез. — Я всегда выслушаю тебя, что бы это не было.       —Тебе это точно не понравится... — тихо всхлипнул он в плечо Ильи и поник еще сильнее, осознавая, насколько ничтожно и странно сейчас выглядит.       —Я приму тебя таким, какой ты есть всегда. Мы с тобой столько лет знакомы, Руслан, ты правда думаешь, что сможешь меня разочаровать каким-то фактом о себе? — по-доброму усмехнулся Коряков.       —Я бы разочаровался.       —Я и не сомневался. Ты – это ты, а я – это я.       Илья его не осудит.       Эта новость не вытащит это из пучины сомнений насовсем, но как минимум чуть-чуть приподнимет из нее.       Пожалуй, именно в этом он нуждался этой ночью. Стоять в темной ванной комнате, освещаемой лишь едва ли заходящим тусклым светом из приоткрытой двери в коридор, натирая мозоль неудобными сланцами, потому что тапки искать было лень, и тихо пускать слезы в спальную футболку друга, крепко прижимающего к себе и позволяющего выплакать все плохое хотя бы ненадолго – в этом он нуждался.       —Спасибо, — хрипло произнес он, не отрываясь до сих пор даже спустя три минуты. — А у тебя как? С Ксюшей...       —Общаемся... Я хочу ее на медляк пригласить. На следующей дискотеке, или через следующую... Или вообще потом. К ней какой-то тип из второго клеится...       —Ебло ему набей, — посоветовал Руслан. Илья заулыбался.       —Все-то просто у тебя.       —Да. Смотри, если на следующей дискотеке этот чел на медляке засобирается подойти к ней, ты его опережаешь и приглашаешь первым.       —А если откажет?       —Не смей сомневаться. Не откажет. Я, конечно, не мастер...       —Ладно-ладно. Посмотрим...       —Но ебло набей все-таки.

***

      С уходом Руслана проснулся и Даня. Да, свой чуткий сон он просто ненавидел, просыпаясь чуть ли не каждую ночь от хотя бы какого-то слишком громкого шума, который на деле был не громким, а едва ли слышимым. А Руслан в последнее время очень взлюбил ворочаться. Ворочаться, вздыхать, кашлять, вертеть подушку и открывать-закрывать окно – за четыре недели Даня уже привык засыпать под такую симфонию. Но просыпаться, все-таки, нет. Даже не столько не привык, сколько просто... Не смог разучиться. Причем просыпаться ему удавалось ровно в тот момент, когда Руслан куда-то уходил, а делал он это подозрительно часто в последнее время – но Даня его как-то осуждать не смел, потому что и сам очень любит это дело. Думая об этом, снова захотелось куда-нибудь слинять.       В большей степени хотелось пойти за Русланом. Спросить, почему тот опять встал посреди ночи и что его тревожит. А Даня догадывается, что тревожит его далеко не духота на улице, которая к концу июня начала подозрительно, но медленно и почти незаметно спускаться, а что-то другое. Что-то явно очень нехорошее и непростое. Но что именно – Руслан не рассказывает. А напирать Даня не будет, хотя истинную причину узнать, на самом деле, очень хочется. Потому что видеть чуть ли не каждый день эту слишком задумчивую и хмурую мину ему не приносит ну уж совсем никакого удовольствия.       Кашин устало вздохнул и отодвинул подальше одеяло. Тело мгновенно окутало ледяным холодом, от которого прошлись неприятные мурашки и резкое и очень заманчивое желание улечься обратно, укрывшись одеялом почти с головой. Он в целом сам по себе был очень мерзлявым, и мог носить теплые толстовки даже в самую жаркую погоду, любил спать с закрытым окном, укутавшись в то же самое одеяло. Но когда Руслан сообщил о бессоннице, захотелось отбросить свои хотелки куда подальше. Пусть окно тогда открыто будет. Ему то че? Не замерзнет ведь.       Слепо нашарив тапочки, Даня напялил их и пошаркал тихонько к приоткрытому шкафу. И очень хорошо, что приоткрытому, потому что дверца его была просто ужасно скрипучей, и будить весь отряд этим звуком не очень уж и хотелось. Он достал с полки первые попавшиеся под руку штаны с кофтой, быстро натянул их и, хлопнув себя по лбу, аккуратно вновь пробежался к кровати. Самое лучшее место, чтобы прятать запрещенку от вожатых – пространство под матрасом. И запрещенка не всегда состояла из чипсов или газированных напитков, но и из табачных изделий. Вообще, он мог даже не прятать одинокую пачку сигарет с зажигалкой в придачу, а просто положить даже на самое видное место на тумбочке, потому что ему-то Вова с Лешей не предъявят. Он их знает не первый год. Не второй и даже далеко не третий. Как, в общем-то, всех из администрации. И директора, его вот особенно хорошо знает. И боится. Потому и прячет сигареты, волнуясь о том, что они как-то смогут дойти до его рук.       Вообще, зависимости к этому делу у него не было, да и слава Богу. Он мог взять одну-две штуки раз в месяц, просто чтобы разгрузить голову и хотя бы так отбросить стресс, если то было ну уж совсем тяжело или вообще невозможно. Такие случаи бывали редко, и поэтому пачка сигарет у него уже исправно полгода была одна и та же, при этом наполненная примерно на треть четвертей. Но сейчас было очень явное и сильное желание скурить чуть ли не все имеющееся.       Даня напоследок аккуратно пригладил простыни на кровати, поправил капюшон кофты и прошел через открытую дверь. Руслан, видимо, был в туалете, раз не посчитал нужным закрывать ее после своего ухода. Оно, впрочем, и к лучшему. Главное сейчас не встретить никого... Особенно Руслана... Причину, по которой ему хочется обкуриться.       Кашин, как в знакомых, однотипных бандитских фильмах оглянулся и подошел к стойке с обувью. Аккуратно сменил тапки на кроссовки, и уж было собирался выйти в холл, чтобы спокойно выдохнуть, но не тут-то было.       —Блять! — шепотом вскрикнул Максим, стоящий рядом с кулером и мирно набирающий себе в кружку водички. — Господи! Чуть не родил!       —Тише! — пригвоздил его Даня.       —Еще и воду на тапки пролил... Чучело ты... — зашипел обиженно Шабанов, осматривая блестящие от попавшей жидкости тапочки. И все равно отпил из кружки. — Ты куда вообще намылился? Час ночи... Сбегаешь?       —Конечно, сбегу я, — вздохнул Даня. Подумал... — Я этот... Дуну слегка. Надо бы, по-хорошему.       —Курить? — удивился Максим. — Че-то произошло?       —Вообще, да, но... Спи, короче, иди. С водой своей. Я туда-обратно.       —Нет уж, постой, я с тобой. Отмажешь ведь, если что? Перед Вовой с Лешей. Взамен побуду твоим слушателем. Если ты не против, конечно...       Макса посвящать в свои проблемы не хотелось. Да и вообще, никого не хотелось, так-то. Но Даня находил чем-то заманчивым пожаловаться другу на все накопившееся. Ему в целом не нравилось думать в одиночестве – тогда можешь насовсем забыть о времени, и пребывать в своих фантазиях больше нужного – по собственной памяти, Даня помнит, как однажды уже отлучался так "на пару минут", а по итогу возвращался минимум через час. Чаще это бывало именно ночью – в такое время никого нет на улице, и можно, не заботясь ни о чем, просто ходить под первыми выскакивающими лучами солнца, любуясь еще темным рассветом и слушая громкое щебетание птиц. У Дани было, вообще, много привилегий, даже очень. Не перед всеми, но перед многими вожатыми он мог спокойно уходить за пределы корпуса без сопровождения в любое время дня и ночи. И если раньше он этой возможностью пользовался на постоянной основе, практически не проводя время с отрядом, то в эту смену что-то резко решило перемениться. Возможно потому, что директор взял над ним еще более строгий контроль – теперь Дане позволялось выходить "прогуливаться" только за первый корпус или на футбольное поле и его окрестности. То есть, в любое место, куда не доходит вид из окон здания администрации, а таких, к сожалению, маловато.       Вова и Леша были теми вожатыми, которым Даня мог довериться без каких-либо проблем. Они для него – люди, проверенные большим сроком. Первый раз Кашин познакомился с Вовой – он был хоть и младше Леши, но, на удивление, в лагере подрабатывать стал на год раньше. Самую первую совместную смену Даня с Семенюком не ладил вообще – последний докладывал директору об абсолютно любом косяке первого, принципиально проверял комнату от и до, выискивая что-то запрещенное и в целом очень тщательно опекал. Одной ночью Дане удалось вновь проскочить мимо вожатской на улицу. Будучи еще не знакомым с сигаретами, Кашин выходил туда не на долгий срок, просто хотел полюбоваться ночным небосводом. На выходе из корпуса, он заметил, что на скамейке прямо рядом со входом сидел Вова. С сигаретой. Даня сперва испугался, что пришел-таки его конец, теперь Владимир уж точно спалит его директору..! Но тот только пригласительно похлопал по пустующей половинке скамейки, при этом не говоря ни слова. И просидели они так около двадцати минут, половину из которых Вова прокурил, а другую проглядел в доступные глазу округи лагеря. Напоследок он предложил Кашину равноценный обмен – он не рассказывает директору о его ночной вылазке, а тот, в свою очередь, никому не докладывает о курении. Даня согласился.       С той поры Вова жаловаться не прекратил, но делать так стал заметно реже, возможно, потому, что пищи для этого Кашин давать почти перестал.       Снова пересеклись они через год, только теперь Даня был в другом отряде с другими вожатыми. Одним из которых был Леша. Леша с детьми на тот момент контактировал чрезвычайно мало, только занимался бумагами и молча следил за ними, практически не разговаривая и не пытаясь никак выйти на контакт. Даня считал это странным, но в то же время удобным, потому что теперь, если не брать в счет вожатую, заведующую их отрядом совместно с Губановым, никто его не гиперопекал. Но шаг за шагом, и буквально через два года Леша с Вовой прославились на весь лагерь, как самый легендарный тандем. Вова постоянно срал другого за то, что тот все еще так и не научился нормально общаться с детьми, а Леша наоборот, срал его за то, что тот слишком сильно за ними следит. Они ссорились чуть ли не на каждом шагу, злобно глядя друг на друга исподлобья, но спустя буквально час ходили, как ни в чем не бывало, словно друзья навеки. И так, скорее всего, и было, потому что уже шестую смену подряд Вова и Леха неизменно старались попасть вожатыми в один отряд. Постепенно они словно смогли уравновесить друг друга – теперь Вова не настолько заботился о ребятах, а Леша чаще стал контактировать с ними. Весы уравнялись, и теперь не только они мечтали каждый раз вожатить вместе, но и Даня всегда хотел попасть к ним в отряд. Вова за свои поступки не извинился, но тех молчаливых вечеров с сигаретой, ночным небом и каким-то боком появляющимся на таких посиделках Лешей, было более, чем просто достаточно.       А с Максимом Кашин познакомился год назад в этом же лагере. Впервые они заговорили в день заселения в лагерь – оба приехали по одиночке, без всяких друзей, а потому им не оставалось ничего, кроме как познакомиться друг с другом. Даня на контакт сперва идти не хотел, потому что банально не чаял желанием доверяться какому-то там парню со своего отряда. Но Максим настойчиво хвостиком постоянно бегал за ним. Что-то шутил на ушко, веселил постоянно своими глупыми фразочками, а потом и совсем затянул в общение с собой, когда выяснилось, что им есть, над какими темами поспорить. Максим, как и Даня, не боялся высказывать своего мнения в лицо и постоянно ругался, если то хотя бы с чьим-то не совпадало. И поэтому Кашину всегда было интересно поконфликтовать с Шабановым – что же он скажет на этот раз, как отстоит собственную точку зрения и сможет ли переубедить Даню.       И именно он, наверное, и стал для Кашина тем человеком, благодаря которому прошлогодняя смена не выдалась такой скучной.       Все времяпровождение в лагере Даня считал крайне нудным и ненужным. Он знал все правила наизусть, побывал в абсолютно каждом уголке, прошелся по каждой травинке и каждому камешку в асфальте. Он повстречал много отрядов – дружных и недружных, странных и обычных. И где-то примерно с третьей смены в его жизни он стал привыкать. Причем привыкать не к распорядку дня или контакту с новыми знакомыми, а к своей судьбе, к тому, что до совершеннолетия ему придется шастать по лагерям на постоянной основе. Нет, не по лагерям, а конкретно по «Солнышко». Потому что он вынужден. Отец заставляет. На эту тему Дане говорить не нравится. Отец этим решением поломал ему всю жизнь и свободное время.       —Ну че встал, как вкопанный? Пойдем, — из-за угла показался Максим, уже заранее закутавшийся в рукава теплой зип-кофты, застегнутой до самого конца.       Дверь открылась громко, свистнула, а после еще и с неимоверной силой ударилась о проем. Даня выразительно сматернулся на нее, что-то еще причитая под нос, но вскоре отлип от нее и уставился на картину перед собой. Лагерь спал. Ни в одном корпусе не горел свет, фонари, расставленные вдоль главной дороги больше не мерцали кукурузно-желтым цветом, а по тропинкам не носились дети, что-то весело крича на всю территорию. Теперь здесь было спокойно, и выглядело так, словно ни единой души больше в лагере не было. Ни Вячеслава Валерьевича, ни Вовы, ни Леши, ни Максима, поежившегося рядом с ним от зябкого холода, ни даже Руслана, который снова всплыл в сознании. И его это не бесило, не пугало, а как-то... Заставляло чувствовать себя странно. В какой-то степени свободно, окрыленно, но в то же время зажато и словно безвыходно.       —Куда мы пойдем? — спросил Максим, грея руки трением их друг о друга. Даня осмотрелся.       —Я, кстати, даю тебе последнюю попытку уйти. Ты вон, как мерзнешь.       —А ты? Ты, так-то, тоже мерзлявый тип.       —Не забывай, что я еще и предусмотрительный. Я оделся теплее, — Даня показательно повертел руками, закутанными в рукава толстовки, под которой была еще и кофта. — Пойдешь в корпус? Я не обижусь.       —Нет. Согреюсь как-нибудь.       Максима в его решении переубедить, словно планету пытаться остановить, поэтому Даня лишь пожал плечами и пошел в направлении к площадке за их корпусом.       Территория не была освещена ни единой, даже маленькой частицей света. Все вокруг было мрачное и в какой-то степени жуткое, если судить по склонившимся над лагерем со всех сторон деревьям, развесившим свою листву прямо поперек забора. Площадка теперь больше походила на какую-то заброшенную. Приблизившись, стала виднеться облезлая краска на турниках, какие-то едва ли различимые в кромешной тьме пеньки, толстые стволы деревьев, которые здесь легко можно было бы спутать с человеческим силуэтом. Само по себе местечко было довольно-таки устрашающим, нежели комфортным или успокаивающим. Но Даня к такому привык, а год назад заставил привыкнуть и Максима, поэтому в этой черноте они пробирались так легко, словно все здесь было освещено яркими фонарями. Интересно, а будь здесь Руслан в такое же время суток, он бы умудрился потеряться, или сразу же, как родной, пробирался бы через эти заросли? Кашин уныло вздохнул. Не выходит он из головы у него, ну ни в какую...       Вскоре они добрались до выложенной в форме круга скамейке. Там, прислонившись к стволу дуба, приземлился Даня, почти в ту же секунду доставая из кармана мятую пачку. Максим разместился рядышком, пока что не торопясь расчехлять свой табачный арсенал.       —А вейп что? — первым делом поинтересовался Шабанов, кивая на обыкновеную сигарету в руках друга.       —Папаня спалил прямо перед приездом, — обыденно пожал плечами Кашин. — Вот сука, проверяет похлеще той охранницы со своим металлоискателем.       —Сравнил конечно... Так... Что у тебя там за душевные страдания?       Даня набрал воздуха в легкие и тяжко выдохнул. Рассказать надо одновременно максимально подробно и максимально поверхностно.       Максим в решении таких проблем явно был более опытен, нежели Даня. Но их ситуации немного отличались. У Макса с Нелей все было словно... Очевидно. Как две разбитые половинки, они идеально склеились друг с другом и разрываться не собирались ближайшие несколько лет уж точно. У них так, как правильно, разрешено и одобряемо. Даня не видел в этом никакой проблемы, наоборот, был счастлив за них обоих, видел, как Макс расцветает рядом с ней, всегда, несмотря на своих друзей, хоть на секундочку хочет заскочить к ней, рассказать какую-то шутку и, увидев ее лучезарную улыбку и услышав смех, возвращается обратно. Как перед отбоем постоянно обнимает ее, прежде, чем разойтись по комнатам. Даня в какой-то степени даже завидовал. Единственное, в чем Макс мог сомневаться, это во взаимности своих чувств, но даже так сомнения его быстро рассеялись, стоило только ему в прошлом году, на их первой совместной смене, попытаться пригласить Нелю на медленный танец. Даня помнил, как засверкали ее глаза, как ослепляюще они улыбались и даже в процессе такого чувственного танца могли непринужденно хихикать, в то же время изнутри одинаково сильно радуясь и чувствуя щекотание бабочек.       Даня был очень счастлив за них, но в то же время завидовал белой завистью. Он одновременно понимал и не понимал, почему не может точно так же поступить с Русланом. Вернее, понимал, что это выглядело бы очень странно и несерьезно, но в то же время не понимал, почему именно так. Он очень спокойно отнесся к тому, что когда впервые ощутил на себе взгляд глубоких карих глаз, еще там, возле ворот в этот лагерь в самый первый день, сперва даже не до конца понял, как себя вести и точно ли он правильно поступил, вслух выругавшись на него. Но ровно через несколько часов он на сто процентов понял, что жалеть об этом нельзя ни в коем случае, потому что Руслан его заметил. Они бы и дальше жили в одной комнате, только не факт, что общались бы так хорошо, как сейчас. Руслан бы не пытался обозвать его в любой удобный или неудобный момент, поставить подножку, дать щелбана или просто спрятать кепку в каком-то углу комнаты. И не получал бы ответной реакции. Разговаривали бы они тогда точно так же, как сейчас?       Чувствовал ли бы Даня то, что чувствует сейчас? Пытался ли бы всячески привлечь внимание Руслана, глупо шутя и постоянно находясь рядом, лишь бы только снова увидеть на себе внимание этих глаз?       Максим выжидающе смотрел на Даню, внезапно о чем-то задумавшегося и до сих пор держащего в руках тлеющую сигарету, так ни разу и не прикоснувшегося к ней губами. Когда огонек почти дошел до пальцев, Шабанов посчитал правильным выхватить тонкую палочку и бросить в траву, туша носком кроссовка. Положил бычок рядом на скамейку, чтобы после не забыть выкинуть ее за территорию лагеря.       —Не знаю, короче... — цокнул недовольно Даня спустя еще какое-то время, грустно утыкаясь лбом в ствол дерева рядом.       —Тяжело все?       —Не то, чтобы... Хотя, да. Пиздец тяжело.       Хочется выпалить все и сразу, рассказать, как Даней ощущается все, связанное с Русланом, какую необыкновенную беззаботность, легкость и радость он чувствует, когда даже просто находится рядом. И пожаловаться, что Даня бы с радостью сделал первый шаг, если бы он только знал, как именно. С девочкой это было бы проще. Любое бы действие и обращенное на нее внимание уже казалось бы каким-то намеком. А с Русланом все тяжело. Они друзья, и все жесты со стороны Дани – именно его плед, взятый на свечку на улице, потому что Тушенцов свой марать точно не захочет, или та же мазь, которую Кашин самостоятельно раздобыл в медпункте и отнес ему – все было по-дружески. Не означало что-то более серьезное и глубокое. Они же оба парни, которые могут быть максимум друзьями. Это если судить по стереотипам. Даня же с этим был категорически не согласен.       Но как сделать первый шаг в данном случае, он не знает. Тем более, когда все их проведенное время вместе выглядит так, словно Даня вынужден это делать. Они, в первую очередь, в лагере, оба занимают главные позиции в отряде, являясь командиром и заместителем. И им в любом случае приходится проводить время вместе – они же, плюсом ко всему, еще и в одной комнате живут. И как можно показать Руслану свои чувства, при этом не говоря в лоб «ты мне нравишься не как друг или хороший командир», он понятия не имеет. Можно, конечно, дождаться конца смены, чтобы после оставшийся месяц лета звать Руслана гулять вместе, показать, что он дорожит их общением и очень хочет проводить время вдвоем. Но его минус в том, что он вообще нетерпеливый. Хочется всего и сразу – это, пожалуй, про него. И душить себя еще целый месяц этим непониманием, что и как сделать, и игнорировать целый фонтан из эмоций при любом только взаимодействии с Русланом он не хочет.       —Как можно сделать первый шаг? — спустя еще пару минут спросил-таки Даня, с надеждой смотря на Макса. — Как было у вас с Нелей?       —Тебе нравится кто-то, что-ли? — уточнил Шабанов. Увидев уверенный кивок, он задумался.       Кашина такая реакция знатно удивила, но в то же время жутко обрадовала. Максим не из тех людей, кто будет пытаться выпытать больше информации, а будет довольствоваться той, какую ему преподносят. И сейчас он, видимо, замечает, что делиться всем Даня не собирается, а потому не напирает, а спокойно хочет помочь.       —Кроме медляка, — вставил еще условие Кашин. Максим снова не спрашивал никаких «почему», а только задумался еще сильнее, теперь опираясь головой о кулак и вглядываясь в густой лес, словно оттуда ему могла высветиться какая-нибудь подсказка.       —Ну... — наконец-то подал он голос. — У меня пока кроме него всплывает только день любви. Помнишь, как мы там валентинки делали, вся такая хуйня... Расписаться еще можно было, замочек повесить в беседке... Ты ж лучше наверняка помнишь. Не второй раз, все-таки, в лагере.       Даня задумался.       —Хорошо, — кивнул он вскоре.       —Я щас просто вряд ли еще что-нибудь вспомню... Максимум, как я Неле шоколадки со столовки оставлял. Еще что-то сто проц было, но я ща сказать не смогу. Если вспомню, скажу обязательно.       Валентинки на день любви... Как по-детски глупо и в то же время гениально.       —Спасибо, — чистосердечно поблагодарил его Даня. — Я б и не вспомнил... Через три дня же этот день?       —Да я ебу, что-ли... У кого спрашиваешь? Кто из нас с семи лет сюда катается?       —Ладно-ладно, понял. Все равно спасибо.       —Обращайся. Я у Нели еще могу спросить, если хочешь.       —Не надо. Подожду три дня. Пока решусь, все равно...       Вглядываясь в темное небо, чувствуя поддерживающее прикосновение к собственному плечу, Даня думал о Руслане.       За их спинами, в корпусе, стоя в крепких объятиях Ильи и все так же удерживая взгляд на звездах, Руслан думал о Дане.