Истории Чудесного Домика

      - Апчхи!       - Будь здоров.       Уже тридцать пятый раз за сегодня Самоделкин произносит эту фразу - считал неосознанно, на автомате, но не мог с собой ничего поделать. Волшебный художник уже второй день лежал в постели с температурой, кашлем, больным горлом, заложенным носом и остальным пренеприятным букетом уходящей осени; что не было бы, наверное, ещё так обидно, если бы чудесникам не пришлось из-за этого пропустить приглашение профессора Пыхтелкина на выставку, посвященную сокровищам древних цивилизаций, которая должна была открыться аккурат сегодня! Эх, если бы можно было вылечить бедного друга всего одной волшебной таблеткой или чудо-микстуркой, тогда бы тот не вздыхал так печально и не глядел бы так виновато на железного человечка, хлопочущего над ним, словно неутомимый доктор Айболит над очередным хвостатым пациентом.       Но да как мастеру было еще поступить? Оставить больного товарища дома одного и пойти веселиться в компании доброго профессора? А если Карандашу станет хуже и некому будет вызвать врача? Или, - даже еще опаснее! - что, если он снова начнет бредить и рисовать новых разбойников, еще более подлых и лихих, чем капитан Буль-Буль и шпион Дырка? Нет уж! Одних их хватает сполна, а на еще одни неприятности у железного чудесника уже просто не хватает никакого терпения…       Самоделкин поставил на прикроватный столик поднос с ароматно пахнущим бульоном, горячий шлейф от которого вился в воздух, словно инеевый узор на стекле. Аппетитный запах у любого бы вызвал обильные слюнки, - но только не у больного, воротящего и без того раскрасневшийся, заложенный нос.       - Ну, ты как?- тихонько поинтересовался Самоделкин. - Обед тебе принёс.       Откинувшийся на целой горе мягких подушек, Карандаш опустил бархатные ресницы и издал нарочито грустный вздох.       - Не хочется есть…       - Знаю, но бульончик надо, - настаивал мастер. - Поможет выздороветь быстрее. Ну или что-то в этом роде…       - Но мне уже лучше, правда, - вялым голосом ответил больной, шмыгнув носом. - Даже встать смогу. Обещаю. Только… отдохну чуть-чуть…       Самоделкин смотрел на него взглядом, говорившим, что он ни на секунду не выкупил эту наивную попытку обмана; поднес руку-вилку ко лбу друга, чтобы проверить температуру - горячий, как разогревшийся утюг! Какой тут “лучше”!       - Ну хорошо, товарищ Мне-Уже-Лучше, объясни тогда, почему ты за последний час чихнул раз десять, а лоб у тебя горячее Сахары?       Карандаш тут же притих, вздрогнув. Последовавший в следующую секунду красноречивый чих заставил его потупить взгляд.       - …Одиннадцать, - покачал головой железный человечек. - Даже и не вздумай вставать, а то лично к кровати привинчу! Вычудишь еще опять что-нибудь в таком состоянии. Строго постельный режим, пока я не пойму, что тебе действительно лучше. А пока - суп!       Он помог ослабленному художнику приподняться на подушках, взяв того за подмышки, и зачерпнул щедрую ложку горячего бульона, предлагая её другу. Тот всем своим видом показывал, что не очень-то хотел лечиться сомнительным варевом железного человечка: кулинарные навыки его, хотя и не самые негодные, всё же едва могли сравниться с готовкой чудесного художника. В чём-чём, а в этом занятии у мастера был довольно досадный пробел в солидном, в остальном, перечне его талантов. Карандаш невольно глядел на суп с недоверием.       - Не надо тебе так обо мне беспокоиться, Самоделкин… - разжалобился больной. - И нянчить… А то еще заразишься…       - Чем, воспалением хитрости? - съязвил тот. - Я же железный, я не болею.       - А, ну да… - моргнул смятённо Карандаш. - Но… ты же открытие выставки пропускаешь из-за меня…       - Что мне эта выставка? - Мастер нахмурил брови от непонимания, почему именно этот факт так тяготил художника: как будто это было самое важное, о чем тому стоило думать. - А кто тебя на ноги ставить будет?       - Но Семён Семёныч так звал нас…       - С ним ребята пошли, они его развлекут, а он - их. Детишкам полезно просвещаться иногда, - ухмылка тронула губы железного человечка. - Особенно Прутику.       - Но… А если Семён Семёныч с ними один не справится…       - Конечно, столько раз до этого справлялся, а сейчас они его обязательно слопают на обед и ни косточки не оставят, - проворчал Самоделкин и слегка потряс ложкой. - А ты давай мне зубы не заговаривай, пей суп!       Чудесный художник досадно выдохнул - битву за “потянуть время и заболтать железного человечка” он-таки проиграл, и пора была принять позорное поражение, которое ну просто поперёк горла стояло. Всё ещё подозрительно морщась, Карандаш соизволил попробовать первую ложку.       - Ой, Самоделкин… - он зажмурился и вдруг залился хриплым хохотом. - Ты меня прости, но какая же гадость!       Мастер лишь закатил глаза, но, по-видимому, ничуть не обиделся таким словам, даже выжав некое подобие снисходительной улыбки.       - Это у тебя просто вкус притупился, - ответил он и зачерпнул вторую ложку, поднося её больному другу.       - Боюсь представить, какой тогда он на здоровый вкус! - продолжал хихикать чудесник; хотя даже смеяться ему было, очевидно, болезненно, потому что то и дело из его воспаленного горла поднимался горький кашель вперемешку со смехом.       - Знаешь, полезное редко бывает вкусным. Или тебе приятнее и дальше валяться в постели с температурой?       - Ой, не знаю, что этот суп со мной быстрее сделает, то ли излечит, то ли искалечит… - сказал Карандаш после очередной порции, морщась то ли от непривычного вкуса, то ли от приступа головной боли, вызванной смехом, то ли от вместе взятых.       - Ну, раз ты смеёшься, значит уже работает, лечит, - заметил Самоделкин с улыбкой, продолжая кормить безмолвно протестующего друга, который с такой нарочитой неохотой силился попробовать еще ложку. Мастеру было всё равно на его недовольную мордашку - чудесный художник послушно примет заботу товарища и выздоровеет, нравится ему эта забота или нет. В этом плане железная непоколебимость стойко терпела все мимолётные капризы больного.       И вот когда последняя ложка, наконец, была опустошена, тот бессильно откинулся назад с совершенно измученным видом, утонув в подушках, - от изнурений на бледном лице даже выступил разгоряченный румянец. Эх, как тяжело! Какие ужасные страдания приходилось выносить бедному простуженному художнику! И чем он только заслужил их? Каким сверхъестественным силам насолил, что они наслали на него такую тяжесть и лишения?       - А можно мне теперь леденец в награду?       - Нет, - пожал плечами Самоделкин, потянувшись к небольшой склянке на тумбочке. - Но угадай, что можно?       - Мороженое?       - Нет! Сироп от кашля!       - Ура-а…- вяло протянул Карандаш совершенно не воодушевленным тоном, больше похожим на стон, чем на радостное восклицание.       - Зато он слаще, повкуснее, - убеждал железный мастер вкрадчивым голосом, помогая другу выпить лекарство с ложечки. - Может быть потом даже получишь леденец - за хорошее поведение.       Он легонько щёлкнул художника по носу, вызвав у того слабую улыбку. Что ж, если Самоделкин обещал что-то, то Карандаш проявит всю свою выдержку, чтобы не подвести его. Даже если эту выдержку так активно испытывали боли, строгий постельный режим и невкусные лекарства. Сироп был послушно выпит, оставив в горле приятное, облегчающее послевкусие; почти сразу же чудесник почувствовал положительный эффект, и болезненно-жгучее першение с кашлем сошли на нет. Хотя бы на время.       - Спасибо, - пробормотал Карандаш, расслабленно опускаясь. - И все жё, ты так за меня печёшься…       - Мне не в тягость, - простодушно заметил Самоделкин, и это была чистая правда: даже если хмурился иногда на капризы больного друга, ни разу железный чудесник не жалел о том, что проводил почти все время у его постели, подавая микстуры и таблетки, помогая сбивать жар, укутывая удобнее в мягкие одеяла, читая вслух что-нибудь ненапряжное и поднимая упавшее настроение. Кем бы он был, если бы этого не делал? Он всё-таки не мог не переживать, если лучшему другу плохо - и доказывал свою заботу не раз.       Карандаш на столь прямое признание лишь мягко улыбнулся, с благодарностью наблюдая за мастером, деловито наводящим порядок в комнате; ни минуту он не мог сидеть неподвижно, то прибирая столик, то задёргивая занавески, то поправляя перекосившиеся под больным подушки. Наверное, эта старательность и самоотдача железного человечка и нравилась чудесному художнику больше всего, помимо беспрекословной преданности - как надёжная стена, он напоминал о том, что, в случае чего, за ним всегда найдется такое родное пристанище, готовое обогреть и приютить. Невольно в памяти Карандаша всплыли первые знаковые дни, с которых крепла их с Самоделкиным дружба: как верный мастер сторожил покой лихорадящего товарища, ухаживал за ним и поднимал на ноги, совсем как сейчас. Неловко было вспоминать, что тогда тот слёг в постель по собственной глупой жадности, заставив друга изрядно поволноваться, обегая город в поисках горячего молока… И всё же мастер не бросил его тогда, ни сказал ни слова в упрёк: лишь сгрёб в теплое, успокаивающее объятие, ощущение от которого крепко-накрепко отпечаталось на сердце художника безмолвным “я так боялся тебя потерять”.       - Что бы я без тебя делал, Самоделкин… - еле слышно произнес Карандаш.       Железный человечек повернулся к другу, замерев на мгновение от его тихого признания. Рука-вилка затем потянулась к кудрявой макушке чудесника, слегка потрепав и без того растрепанные волосы.       - Чудачил бы совсем один, наверное, - тихо рассмеялся Самоделкин. - Но я не уйду никуда, пока не заснёшь, Карандаш. Тебе отдохнуть пора.       Художник кивнул, глаза его уже были полузакрыты. Прикосновение мастера, нежно перебирающего золотые кудри, отдавалось на коже головы приятным покалыванием, успокаивало и клонило в сон; тупая тяжесть от простуды, казалось, совсем отступила, оставив ощущение какой-то невесомости.       - Знаешь, а мне немного лучше. - прошептал сонно Карандаш, уютнее зарываясь в подушки. Бархатные ресницы опустились совсем низко, пока, наконец, потяжелевшие веки его не прикрылись полностью. - То ли из-за тебя, то ли из-за твоего супа.       - А ты всё брыкался, - ухмыльнулся Самоделкин, присаживаясь на постель рядом с другом; машинально проверил температуру - жар понемногу спал, хотя и не полностью. Такими темпами, если художник продолжит поправляться, может, они вдвоём ещё успеют посетить выставку в другой день. Но главное - чтобы он отдыхал и спокойно выздоравливал; ради спокойствия железного человечка в том числе. - Спи теперь.       Ровное дыхание и тихое посапывание златокудрого чудесника отдавались на сердце мастера мирной колыбельною, и он облегченно выдохнул, невольно любуясь спящим другом. Тихонькое эхо его слов всё ещё стояло в ушах, заставляя ласковую улыбку мягко освещать железное лицо.