Истории Чудесного Домика

      Столько веков люди неустанно ищут способы познать - а то и ещё труднее, описать, - себя и окружающий мир. Любители кофе или чая, “кошатники” или “собачники”, приверженцы классики или поклонники новизны; категорий, подобных этим, люди вывели больше, чем сортов сыра. А какой-то остряк - не иначе пламенный любитель орнитологии! - вообще однажды придумал разделять всех на “жаворонков” и “сов”.       Практичный Самоделкин большого значения подобной ерунде никогда не придавал… Но, фактически, более эталонного жаворонка, чем он, найти было сложно.       Валяться в постели до полудня или засиживаться за делами насущными до глубокой ночи? Нет, это не про него. Бодро встречал он солнце на самом рассвете (петухи позавидовали бы его выдержке!), не теряя времени даром, перебирал самые срочные дела до обеда и затихал, только когда гасли последние закатные лучи, завершая этот бесхитростный ежедневный цикл.       Несложно догадаться, что именно утренние часы, - самые продуктивные для самых смелых свершений - ценил неутомимый железный человечек больше всего. “Утро вечера мудренее”, любил утверждать он: ведь вечерние часы, наполненные сладкой дрёмой усталости, отведены для подведения итогов всего выполненного за день, а не для хлопот или спешного разрешения новых вопросов.       Однако кое-какая неугомонная сова всё-таки периодически испытывала терпение мастера даже в самое позднее время.       Вот и сегодня вместо “спокойной ночи” бессонный товарищ одарил Самоделкина на первый взгляд бесхитростным, но всё же каверзным вопросом:       - А тебе нравится со мной дружить?       Лёжа в своей постели, железный человечек криво покосился на полуночного философа в соседней кровати: ну приехали… А тот лишь ожидающе смотрел в ответ своими мечтательными небесно-голубыми глазами, невинно хлопая ресницами и болтая ногами.       - Ну… допустим, - протянул мастер двояко, вновь уткнувшись в книгу, что почитывал перед сном. - Ты же мой лучший друг, как-никак. К чему такие вопросы?       Сдержанный ответ нисколько не смутил Карандаша - напротив, на лице его заиграла какая-то лукавая, с тонкой подковыркой улыбка.       - Я вот думал… - начал художник, уклончиво разглядывая расписной потолок. - Наверное, есть во мне что-то, что тебе хотелось бы исправить?       - В каком это смысле - “исправить”? - нахмурился в лёгком недоумении Самоделкин; выкинет же! - Ты же не сломанная игрушка, чтоб тебя исправлять, в конце концов.       - Знаю-знаю, но вот просто представь: что тебя во мне больше всего не устраивает? - продолжал допытываться златокудрый чудесник, лениво перекатываясь колбаской с одной стороны постели на другую.       - Страсть к задаванию глупых вопросов перед сном… - вздохнул мастер.       - Это понятно, а кроме! - с жаром перебил Карандаш, пропуская шутливый намёк мимо. - Должно же быть что-то другое!       Железный человечек лишь устало закатил глаза. На досужие (к тому же откровенно бестолковые, по его мнению) разговоры в столь поздний час он нацелен не был… Но не отвечать на расспросы совсем гораздо рискованнее, чем отвечать вполсердца - иначе недалеко обидеть чувствительного художника своим пренебрежением.       Хотя и интерес того так странен: с чего бы мастеру ни с того ни с сего придираться, критиковать саму натуру закадычного товарища? Не сам ли он согласился когда-то - вполне добровольно! - посвятить себя их чуднóй, но такой удивительно крепкой дружбе, оберегать покой и счастье друга, наслаждаться общим творчеством и слаженной совместной работой? А долго ли протянул бы чудесный дуэт, если бы расхождения их единолично перевешивали любые добродетели друг друга? Если бы оба не находили особого парадоксального очарования во всех взаимных противоречиях?       - Да нет ничего такого, - настойчиво уверял Самоделкин. - Если бы я хотел что-то в тебе исправить изначально, то не стал бы с тобой дружить, и всё! Человечки не заводные механизмы - одну шестерёнку переставишь, и получится уже совсем другая машина.       Такой честный ответ подкупил бы любого… но не Карандаша. По хмурому его взгляду и плотно сжатым губам стало ясно, что ожидал он услышать что-то совсем иное - кто бы знал, что именно!       - Ну и зану-у-да… - пробубнил художник и перевернулся на бок, лицом к стене. Вдогонку бросил через плечо. - Что сложного на такой простой вопрос ответить?       Железный чудесник только покачал недовольно головой: занудство или нет, но кроме правды лишнего он никогда не скажет. Причуд у товарища наберётся на вагон и маленькую тележку - но не настолько, чтобы на такое обижаться, в самом деле!       - Ну не могу я никого просто так ругать, хоть тресни, - буркнул Самоделкин, вновь уткнувшись в чтение; за время этого странного диалога он продвинулся едва ли на страницу. - За дело - пожалуйста, не жалко! А просто так не могу, и всё тут.       Но друг продолжал выразительно молчать, вперив грифельный нос в стенку и что-то бездумно вырисовывая на ней. Читая, железный человечек криво поглядывал в его сторону и оценивал степень нанесённой ранимому художнику мнимой обиды. Решив, что счёт был не таким уж удручающим, Самоделкин позволил себе съязвить вслух:       - А ты бы во мне, наверное, “исправил” излишнюю прямоту, да?       - Может быть, - златокудрый чудесник махнул неопределённо рукой. Впрочем, по уклончивости жеста да по небрежности в голосе заметно, что мысль эту в серьёзное внимание он не принимал. Так, лишь язвил в ответ.       Тут Карандаш вновь порывисто повернулся навстречу товарищу, приподнимаясь на локтях - блеснувшая в его глазах искра давала знать, что спор ещё не был окончен.       - Но это был бы уже не ты, так?       - Так, - кивнул мастер. - Это был бы уже какой-то Недоделкин. Это как у тебя бурное воображение отнять.       - Во-о-т! - художник победно щёлкнул пальцами, впервые за разговор выудив что-то конкретное. Воодушевление его казалось от того неуместным, что охотился он именно на критику в свой адрес. - Значит, тебя не устраивает моё бурное воображение?       - Чего? - опешил Самоделкин. - Где я такое сказал?       - Но ты именно его первым привёл в пример - значит, оно тебе давно глаза режет, так? - не унимался чудесник. - Иначе бы что другое вспомнил! Ну, что я, например, всё в доме краской пачкаю или детишек на уроках балую. Ты же меня часто за это журишь - хотел бы, наверное, исправить?       Железный человечек силился удержаться от нового едкого комментария… Но удержаться от выражения неподдельного замешательства, в кое его окунули такие абсурдные доводы, уже не смог - лицо его так и вытянулось в возмущении.       - Ну и болтушка! - звякнул мастер; полузабытая книга так и обмякла в его проволочных руках. - Лежит мне голову морочит…       - Это я-то морочу? - нетерпеливо выпалил Карандаш. - Да я из тебя уже сколько минут ответа вытянуть не могу, ты как партизан молчишь!       Художник вымученно вперил щёку в кулачок, ощущая себя сейчас учителем, принимающим экзамен у тугодумного второгодника. И куда только запряталась хвалёная прямота собеседника? От такого совершенно неказистого, будничного вопроса дёру даёт, всё петляет… Ещё и утверждает, что это его заболтать пытаются!       Однако терпение Самоделкина, - в отличие от кожи, - тоже не было железным: когда его в очередной раз отвлекают от попытки погрузиться в чтение, он заметно багровеет (раскаляется, как от печи!) и впирает в соседа такой острый взгляд, что мама не горюй.       - Ну какой тебе ответ ещё нужен? - вспыхивает мастер. - Говорю же: не-че-го исправлять!       Карандаш раздражённо потирает переносицу, но продолжает добиваться своего:       - Ну неужели я настолько прекрасный, что про меня и капельку дурного не скажешь?       - Вот что скажу: то, что ты хочешь услышать - ерунда какая-то!       Нелепый разговор обрывается демонстративным поднятием книги - Самоделкин “натягивает” её чуть ли не по самый нос. Хватит с них бессмысленной болтовни под ночь! Дудки!       До Карандаша, видимо, наконец дошло настроение друга: художник хоть и дуется для виду, но, понаблюдав за действиями мастера, спустя время сам смиренно откидывается на подушках.       - Ладно, - вздохнул чудесник, скрестив руки на груди. - Тебя всё равно не пробьёшь.       На несколько молчаливых мгновений комната погрузилась в примирительное затишье после бури: как маяк, мягко светила на прикроватной тумбочке лампа, тихонько и даже робко тикали часы, легонько колыхая нависшую тишину. Присмирев, Карандаш казался погружённым в мысли, но отнюдь не мрачным. Через время он снова обратился к товарищу - без упрёка или озлобленности во взгляде, но с мягкой, доверительной улыбкой.       - …И этого я менять в тебе никогда бы не стал.       Всего на долю секунды Самоделкин оторвал от книги небрежный взгляд: укротив собственное раздражение, одарил нарушителя своего спокойствия кроткой и снисходительной улыбкой в ответ - давая тем знать, что всецело одобряет такое умозаключение, несмотря на все привычные противоречия и дружеские пререкания.       - И правильно. Я бы никому не дал себя “исправлять” - даже тебе, такому прекрасному.       Карандаш задумчиво хмыкнул: куда уж ему исправлять такое совершенное, удивительное, несравненное чудо инженерии! Только и выйдет, что сломать ненароком… А железный мастер ему нужен был целым и невредимым - таким, как есть. С длинными пружинистыми ногами, что многократно возвышали своего обладателя и заставляли художника вечно запрокидывать голову при разговоре с ним. С крепким, мощным корпусом, рассеченным крохотными царапинками, каждая из которой - как морщинка, запечатлевающая свою историю. С острым языком, не знающим лести или лжи, и ещё более острым, изобретательным умом. Без лишних деталей, без прикрас, без надуманных улучшений, лишающих его той самой неповторимой самобытности.       Сдержанный, преданный и такой удивительно чуткий, живой образец упорства и чудотворного стремления к прогрессу.       Прогрессу постепенному, но неустанному; начинающемуся с первых утренних лучей солнца и растущему каждый день неотступно. Любой бы позавидовал такой воле, - особенно Карандаш, - когда для железного человечка она была даже привычнее дыхания.       - Поэтому мы и дружим, - подытожил мечтательно златокудрый чудесник, не сводя с друга умилённых глаз. - Что бы хотелось или не хотелось изменить, мы друг другу всё равно нравимся такими, какие есть.       Самоделкин сделал вид, что вновь увлёкся чтением - но мягкая, расслабленная улыбка, поблёскивающая на металлическом лице, всё же выдавала растроганное согласие с умозаключением художника. Такое, в сущности, бесхитростное, само собой разумеющееся: любить близких не за то, чем они могут быть без всех своих “лишних” деталей или нежелательных побочных эффектов. А за то, какие они есть здесь и сейчас. За добрые поступки или за доброе отношение: не вынужденное, не корчущееся в потугах лицемерия, не приправленное горечью корысти, не ожидающее ответной благодарности, не просящее огласки. А за непринуждённую, искреннюю, самую чистую добродетель, на какую только способен человек.       Или человечек.       Совсем как тот, что смотрел сейчас на железного мастера в таком нежном упоении, будто на какое-то чудо во плоти.       - Если, конечно, ты меня не доведёшь… - машинально изрёк колкость Самоделкин.       - До чего? - голубые глаза настороженно округлились.       - До того, что я жалеть начну, - пояснил мастер буднично.       На его ответ художник, вопреки ожиданиям, залился звонким хохотом.       - Бро-о-сь, тебя же так просто не прошибёшь! Вон как тяжело тебя разговорить, а тем более из себя вывести!       - А! - Самоделкин вздёрнул вверх палец, лукаво ухмыляясь. - Значит, ты признаёшься, что специально пытаешься меня из себя вывести?       Поражённый собственной же отзеркаленной тактикой, Карандаш опешил - хотя игривость и не думала сходить с его румяного лица.       - Я такого не говорил, - шутливо возразил чудесник, натягивая одеяло по самую макушку: чур, я в домике! - Между прочим, уже давно спать пора. Завтра сто-о-лько дел…       Он демонстративно зевнул: хотя, очевидно, сна не было ещё ни в одном глазу. Просто более изящного завершения полуночной дискуссии придумать так и не вышло, и художник стал спешно закутываться. Самоделкин глядел на него с лукавым прищуром: ну-ну! Первым начал, последним и взял слово, да только в процессе лишил всякого сна ещё и железного товарища...       Взгляд упал на недочитанную книгу - уже и читать без привычного звукового аккомпанемента в виде докучливого друга было не так интересно. Мастер полистал ещё немного, затем со вздохом отложил её на прикроватную тумбочку и потянулся выключить лампу. Та подмигнула чудесникам в последний раз, прежде чем очертания спальни окончательно растворились в густой и непроницаемой ночной синеве, а умиротворённое спокойствие не смахнуло остатки весёлости от дружеского диалога.       - Спокойной… - тихонько раздалось из одного угла.       - Ночи, - вторило из другого.       Может, не так это и странно, что люди принялись делить друг друга по тем или иным сторонам, размышлял напоследок Самоделкин. Ведь должен на каждый, даже самый простой вопрос найтись свой ответ, а каждую колыбельную ночной совы сменять на заре песнь неунывающего жаворонка…