Цвета рубина

Ночью, во снах, ко мне приходит демон с шелковистыми волосами, что я трепетно, с наслаждением, перебираю в пальцах. Он тянется ко мне, я перехватываю его руку и ласково целую основание ладони. Поднимаю взгляд и ловлю мягкую улыбку, украшающую губы. Я должен просыпаться в панике, как от самого страшного кошмара. Но я просыпаюсь с разливающимся теплом в грудной клетке. Одеяло кажется мне уютным, пустая комната — безразличной, однако криво сложенный на стуле плащ, коему положено находиться в шкафу, вызывает легкую усмешку. Чувствую себя ребенком, что хулиганит назло строгим родителям. Сажусь и упираюсь лбом в ладони. Что я творю? Может ли на миг испытанное счастье затуманить холодный разум? Могут ли бесцветные краски обрести многообразие тонов? Может ли деталь осознать себя полноценным механизмом?

~

С недавних пор я больше не употребляю еду в одиночестве: отныне каждым утром, обедом и вечером ко мне подсаживаются Остин, Тереза и Берт. Сперва это кажется странным: я не привык слушать веселые разговоры у самого уха. Однако день за днем свыкаюсь, и безвкусная пища ощущается аппетитней, чем когда-либо прежде. Берт немногословен, большую часть времени проводит за книгами и периодически посматривает на Терезу. Вывод максимально очевиден: он в нее влюблен. Я не смог бы точно описать подобное чувство: я никого никогда не любил. Однако по всем имеющимся данным его реакции указывают именно на это. Тереза порой мечтательно смотрит на меня, подпирая ладонями щеки и хлопая большими глазами. Следующий вывод тоже предельно прост: она влюблена в меня. Среди них дела до взаимоотношений нет только Остину: он все время смеется и шутит и ни на кого толком увлеченного внимания не обращает. За исключением Берта — к Берту у него особенное отношение. Из прошлой группы отсутствует лишь Джей. Ребята редко обсуждают его, да и то шепотом. Поговаривают, что он два дня провел в госпитале, а потом к нему пришел один из других командиров — то ли Донован, то ли Михаэль. И с тех пор Джей в «Черных воронах» не появлялся. Есть еще одна новость: на меня стали обращать больше внимания, чем прежде. Многие высказывают слова восхищения; новости среди обитателей Института распространяются мгновенно. Я лишь киваю и не чувствую желания отвечать. В конце концов, гордиться мне решительно нечем, просто остальные этого не знают. Пока пережевываю гречневую кашу под бубнеж Остина, ко мне подходит высокий, складный парень, получивший множество наград за самоотверженную службу Институту и эталонное выполнение вышепоставленных поручений. — Наслышан о твоем первом задании, — говорит он, опираясь бедром о столешницу. — Такие люди, как ты, нам нужны. Продолжай в том же духе. Бесстрастно отвечаю на взгляд горделиво сияющих глаз служителя и возвращаюсь к своей порции. Парень бросает напоследок ободряющую улыбку, отходит, и лишь тогда сверкает хитрыми глазами Остин. — Да ладно, — хлопает меня по плечу он. — Можешь больше не делать вид, что у тебя нет эмоций. Я все видел собственными глазами. «Где остальные?» — передразнивает намеренно испуганным голосом служитель. — Я думал, тебя в тот момент удар хватит! — Остин, — Тереза дует губы, глядя на парня. — Приказ должен был быть выполнен, — легко пожимаю плечами я. — Приказ-приказ! — кривляется Остин. — Не вер-рю. Ты раскололся, Ноэль. Признай это. — Не понимаю, о чем ты. — О, — хлопает в ладоши парень. — Ну вы слышали? Не понимает! Ха-ха, дорогуша, больше ты меня не проведешь! Наш чудомальчик Ноэль изо всех сил старался скрыть свое доброе сердце, но все тайное становится явным. Поднимаю на Остина взгляд, и тот давится запихнутой за обе щеки гречкой. — Не смотри на меня так, — бурчит он, запивая еду водой. — Я из-за тебя подавился. — Ты подавился, потому что, прежде чем глотать, надо жевать, — журит его Тереза. Подхватываю поднос и покидаю столик ребят, пока они не увидели, что мои губы изгибаются в легкой улыбке. После подобного зрелища Остин точно с меня не слезет и станет еще более разнузданным, чем есть сейчас, а подобное даже представлять не хочется, потому как Остин и без того нетерпим. Выхожу на улицу и неспешно прогуливаюсь по узким дорожкам между высокими корпусами. Учащиеся торопливо подметают листья, намывают окна, тренируются и заучивают своды всевозможных правил — всегда заняты каким-либо делом. Чтобы стать служителем, нужно освоить множество дисциплин. Нет разницы, к какой фракции примыкает учащийся: каждый должен уметь сражаться, знать теорию и устав, а также уметь предоставлять первую медицинскую помощь и выкручиваться из каверзных ситуаций. Институт величественен и непоколебим. Вычурен и помпезен. Институт — высшая людская инстанция. Он есть закон всего земного, и он выше всего земного. Если весь мир — судебное помещение, то Институт — судья, равнодушно выносящий приговоры. Никто не может избежать воли Института, и никто не может ей воспротивиться. Однако может ли Институт ошибаться? Чувствую, как на секунду вздрагивают пальцы, и замираю на середине дорожки, впериваясь невидящим взглядом в ровно высаженную череду невысоких деревьев. Я ставлю под сомнения действия Института? Нет, я не должен. Решения Института нерушимы. Сомнения — путь к разрушению. Я — образцовый воин. Я безукоризнен. Во мне нет колебаний, как нет вопросов у молота, которым бьют по наковальне. Тот, кто бездумно выполняет приказы, не имеет права на их осмысление. Иначе приказы потеряют всякий смысл. Вскидываю голову, глядя, как рыжеволосая медсестра в больничном халате вывозит коляску с неподвижно сидящим в ней служителем на улицу. Бросает на меня улыбчивый взгляд, разворачивает мужчину лицом к небольшому саду. Достает из его кармана сигарету, поджигает, раскуривает и кладет в губы служителя. Тот дрожащими пальцами тянется к предмету, выдыхает клубы дыма и в бессилии опускает руку. Медсестра подходит ко мне. — Доброго дня, — говорит она. — Вы хорошо себя чувствуете? — Доброго, — отвечаю, натыкаясь взглядом на приветливые веснушки на лице женщины. — Да, все в порядке. Медсестра кивает, оборачивается на курящего мужчину и цыкает. — Вот все они такие, — вздыхает она. — Только-только пришел в себя — и сразу покурить надо. Иногда я думаю, что, если бы в мире исчез табак, половина служителей перестала бы выполнять работу. Лежали бы на кровати в апатии, пока не провалятся в голодную кому. Смотрю на мужчину, руки которого едва слушаются хозяина. — Что произошло? — Служители принесли его с миссии несколько дней назад, — с ярко выраженной грустью в голосе говорит медсестра. — Спинной мозг был поврежден. Провели операцию, но он больше никогда не сможет ходить. Мы оба знаем, что это значит: для Института этот человек отныне бесполезен. Его выбросят, как дети бездумно швыряют фантики из окна. Дадут скупое пособие, на которое непосильно прожить, и никогда впредь не вспомнят. История бережно хранит память лишь о выдающихся личностях. Демоны — зло. Демоны должны быть уничтожены. Ощущаю, как пальцы сжимаются в кулак. Я тот, кто без раздумий должен их убивать. И я тот, кто пособничал одному из них. Я не был под влиянием искусительного дурмана; давал четкий и ясный отчет своим действиям. Я обязан признаться и получить наказание. Голову сводит острой пульсацией. И в то же время не могу. Неясная сила останавливает меня. И я чувствую, как разум рассыпается, разделенный на две части, яростно противоречащие друг другу. — Будь осторожнее, — говорит медсестра, выдергивая из транса. Вижу, как женщина торопливо оборачивается по сторонам и в мимолетном движении аккуратно касается моей грудной клетки, чуть сильнее прижимая кольцо, скрытое под рубашкой, к коже. — Я не стала никому говорить, — одними губами шепчет собеседница. — Но лучше бы тебе спрятать его и не носить, чтобы избежать проблем. В удивлении замираю и ничего ей не отвечаю, однако женщина и не ждет от меня слов: разворачивается и плавной походкой возвращается к докурившему служителю. Провожаю обоих взглядом.

~

Последние дни выдаются тихими и безжизненными — небольшая передышка после миссии. Видимо, именно поэтому голова забита совсем не тем. Выдыхаю с облегчением, когда Аарон вызывает в свой кабинет меня, Терезу, Остина и Берта. Выстраиваемся в одну линию и терпеливо ожидаем поручений командира. Он встает, кидает на стол перед нами папку и взглядом указывает на нее, веля ознакомиться с материалом. Тереза раскрывает, и я из-за ее плеча мимоходом пробегаюсь по тексту и фотографиям. Речь вновь идет о падальщиках. — В прошлый раз ваша группа справилась с заданием почти безупречно, — басисто говорит Аарон, одаряя жестким взглядом. — Однако это заявление ложно: с заданием почти безупречно справился один человек. Я хочу убедиться в наличии навыков других членов группы, поэтому под надзором Ноэля каждый из вас должен уничтожить по одному падальщику. Задача ясна? — Предельно, — решительно отвечает Тереза. — А что насчет Джея? — Остин в тот же миг морщится, жалея о длинном языке, однако не дает заднюю: — Просто он в прошлый раз тоже был в нашей группе. — Джей больше не с нами. — Его исключили? — Он перешел под надзор другого командира. — О, — расслабленно выдыхает Остин. — Это хорошо. — Наверное, — хмурится Аарон и садится в кресло. — Все свободны. Ноэль, задержись. Когда ребята выходят за дверь, командир еще долго буравит меня нечитаемым взглядом. Стучит пальцами по столешнице и говорит без особого желания, но с особенной непоколебимостью: — Институту не нужны слабаки, не способные разобраться со слабейшими демонами. Приказ таков: ты не имеешь права вмешиваться в процесс. — Принято, — коротко отвечаю, когда голос Аарона стихает. Учащиеся сталкиваются с разнообразными демонами, однако не напрямую: изредка — в общей сумме от одного до трех раз — посещают миссии с опытными служителями и наблюдают за процессом, перенимая опыт старших поколений. Происходит подобное нечасто, потому как никто не желает возиться с юнцами и брать на себя ответственность за чужие жизни. Конечно, без сторонней помощи столкнуться лицом к лицу с жителем другого мира не то же самое, что смотреть со стороны, в большинстве своем, с безопасного расстояния, но все же упорные тренировки обеспечивают высокую вероятность победы над низшей категорией. Аарон еще некоторое время молчит и выразительно смотрит в глаза. — Ноэль, — жестким тоном говорит командир. — Это значит, что, если кто-то из них будет болтыхаться в луже собственной крови, ты имеешь право смотреть и не имеешь права помогать, пока падальщик не будет уничтожен. Странное, непривычное чувство вскользь холодит кончики пальцев. — Принято. Командир искривляет губы, произносит: «Свободен», — и я покидаю кабинет.