Цвета рубина

Для каждой окраины города характерны нищета и отсутствие приемлемых условий для жизни. Однако наиболее выделяется из них восточная: воздух здесь пропитан кровью и вонью разлагающейся плоти. Качественную жизнь могут себе позволить лишь люди, сотрудничающие с Институтом. Будь то служители, учащиеся, врачи, группы зачистки, полиция либо администрация. Все остальные — часть системы, отвечающей за поддержание и улучшение условий, но не получающей должной оплаты и статуса. Может ли обычный рабочий позволить себе оплатить детям хорошее обучение? Нет. Он может лишь прокормить дитя, что после займет его место. Богатые остаются богатыми. Нищие — нищими. Те, кто выбивается из бедности, это те, кто проходит отбор в одну из ветвей Института либо в сферу, любыми способами содействующую Институту. И никак иначе. — О чем ты там болтал с командиром? — по-ребячески насвистывает Остин, закидывающий руки за голову. — Приказы командира не обсуждаются. — Тереза, — страдальчески хнычет Остин. — Он опять за свое! Я думал, между нами проскочила искра. — Остин, ты много болтаешь, — вздыхает Берт. — Сосредоточься на задании. — Малыш Берт волнуется, — ухмыляется Остин. — Малыш Берт прав, — пресекает Тереза. — Найди в себе крупицу серьезности и схвати ее обеими руками. Остин напоследок что-то бурчит себе под нос и, наконец, стихает. Бегло осматриваю темную улицу, абстрагируясь от окружающего шума. Падальщики — ночные хищники, днем они предпочитают зашиваться в норах и не отсвечивать. Как и любое животное, они полагаются на инстинкты. Доходим до конца улицы и останавливаемся у заброшенного, ветхого здания склада. — Прибыли на место, — в коммуникатор сообщаю я. — Начинаем вести осмотр. — Принято, — отвечает женский голос. — Сохраняйте бдительность. Периферийным зрением примечаю, как напрягаются плечи Остина. Как лидер группы, я обязан сказать что-нибудь ободряющее, но желание говорить отсутствует. Если Остин не сумеет уничтожить падальщика, я смогу лишь смотреть, как тот грызет тело служителя. Каждый из них должен убить по одному. Приказ нерушим и не может быть не исполнен. В противном случае, меня будут судить за неподчинение. Неподчинение карается смертью. Вопрос лишь в том, насколько жестокой будет мера исполнения. Институт много лет назад отказался от тюрем: они сочли их неэффективными и затратными. При мелких проступках выписывают штраф, при чуть более серьезных назначают исправительные работы. Невыполнение приказа при исполнении считается грубым нарушением. При слабой мере наказания виновного используют в качестве приманки, и подобный приговор означает возможность получить свою жизнь назад. Если у человека получается выжить, ему даруют прощение. Но в подобных условиях спасаются единицы. Высшей мерой наказания является показательная, намеренно жестокая смертная казнь. У меня не доброе сердце, Остин ошибся. Оно не может быть добрым. Доброта мягкая, как пластилин. Пластилин мнется под силой нажатия чужих рук. Со скрипом тяну на себя плотно засевшую в земле дверь. Руки напрягаются; преграда поддается. Вынимаю фонарик и первым захожу в просторное помещение, усыпанное шелестящим мусором. Под ногами валяется стекло разбитых бутылок, использованные шприцы, лоскуты одежды и упаковки от консервированной еды. За моей спиной включаются еще три источника освещения. — Обращайте внимание на стены и углы, — тихо говорю я. — Будьте внимательны к большим предметам, в которых могут затаиться падальщики. Ребята глухо перешептываются за моей спиной. Шаг за шагом пробираюсь глубже. В нос ударяет трупное зловоние. Свет являет взору останки растерзанного человека, усыпающие пол. Кровь, пожеванные кости, ошметки одеяния. Падальщики отужинали и, вероятно, блаженно спят. Совершаю движение рукой, и члены группы расходятся в разные стороны, проверяя стоящие у стен разломанные бочки, тумбы и кресла. Просвечиваю потолок и частично поврежденную лестницу. На первом этаже чисто. Машу в сторону хлипкого строения с обвалами и дырами. Неторопливо поднимаюсь, прощупывая ступней наиболее устойчивые места. Сыпется песок, и ухают вниз мелкие обломки. Просвечиваю второй этаж, примечая двух падальщиков в углу. Дремлют, сплетаясь худыми, черными конечностями. Осматриваю периметр и не вижу третьего. Но он должен быть где-то поблизости. Бесшумно ступаю на бетонный пол. Следом поднимаются остальные члены группы. Указываю в сторону двух противников, и Тереза с Бертом двигаются к цели. Мы с Остином становимся спиной к спине, осматривая углы и стены. Служитель примечает в противоположном конце помещения потрепанный диван и направляется туда. Я остаюсь в центре помещения, сохраняя оптимальное расстояние ко всем служителям. Слышится короткий, но громкий визг: боковым зрением вижу, как Тереза протыкает тело падальщика. Какого черта? Второй демон распахивает множество желтых глаз, однако в тот же миг оказывается поверженным Бертом. Оба тела рассыпаются прахом. За спиной раздается вскрик — на сей раз человеческий. — Остин! — с ужасом восклицает Тереза. На Остина выпрыгивает демон, обхватывающий служителя длинными конечностями. Его широкая пасть клацает в сантиметрах от лица Остина, что отшатывается к стене, удерживая противника за шею. Вторая рука служителя оказывается заблокирована костлявыми лапами демона. Падальщики плохо слышат, но они не глухие. Цель Терезы была в зоне ее видимости, не представляла угрозы, но служительница поспешила и тем самым привлекла много внимания. Случайность? Волнение? Глупость? Чем еще это может быть? Торопливо подаюсь к Остину, обхватывая рукой меч. Замираю. Делаю еще один шаг. И вновь останавливаюсь. Рука рефлекторно тянет оружие выше. Слышу за спиной, как Тереза и Берт срываются на бег, дабы помочь другу. Они не успеют. Я — мог бы. Но я не стану. Приказ должен быть исполнен. Приказ — единственное, на что ориентируется служитель. Это луч, указывающий дорогу во тьме. Подобно ослепленному кролику, бегущему в свете фар автомобиля и не способному сменить направление, служитель не имеет права ослушаться. До боли стискиваю челюсти и вынимаю меч из ножен полностью. Однако в следующий миг Остин, что не в состоянии высвободить руку, изгибает кисть, резким движением вздымает меч вверх и полосует по конечности падальщика. Тот протяжно воет, расслабляет хватку, и служитель пронзает тело противника мечом. Черный прах усыпает белую рубашку. Остин соскальзывает вниз по стене, опускается на пол и задушенно хватает ртом воздух. К нему стремительно подбегают испуганные члены группы. Прикрываю глаза и опускаю меч в ножны. Я только что чуть не нарушил приказ. Системе не нужны неугодные детали. Дважды я ступил против основных ее принципов. Был ли я хоть раз лучшим учащимся Института? Был ли хоть раз человеком, способным отработать то, что получил? «Институт очистит мир от сил зла». Данная фраза имеет не совсем тот смысл, который видится в ней с первого взгляда. Силы зла — это не только существа, что приходят к нам из другого мира. Это также любой, кто решится им помочь: спасти, снабдить информацией либо, напротив, скрыть важные данные от Института. Человек, который протягивает руку демону, то же самое зло, что и сам демон. Человек, препятствующий работе Института любым из способов, и сам становится монстром. Цель Института — уничтожать демонов и поддерживать строгий порядок. Трупы при исполнении — сопутствующий ущерб. Неспособные выполнять работу служители — несовершенство, подлежащее утилизации. — Здравствуй, — вкрадчивый шепот касается уха. На мою талию опускается ладонь. К спине на миг прижимается широкая грудная клетка. Успеваю лишь вдохнуть, размягченный приятными, чарующими вибрациями, как знакомое лицо без единого изъяна появляется передо мной, даруя легкую улыбку и взгляд сверкающих красных глаз. На мою щеку опускается рука в черной перчатке, чужие пальцы касаются шрама. И исчезают. Моргаю, обхватываю рукоять меча. Демон возникает на расстоянии в пару метров, располагается между мной и громко ахающими служителями. Фривольно стоит, пихая руки в карманы брюк. На сей раз он в черной рубашке без пиджака, а потому видны крепкие мышцы рук, выделяющиеся под тонкой шелковой тканью. На его шее расслабленно болтается красный галстук. Черные гладкие волосы струятся по спине и плечам. — Ты! — зло восклицает изумленный Остин, не в силах подобрать слов. Перевожу взгляд на ребят и вижу, как мгновением ранее потерянный в пространстве служитель, что чуть не лишился жизни, остервенело подхватывается на ноги, вытаскивает меч и направляет на демона. Его примеру следуют Тереза и Берт. — Так ты, падаль, не сдох! — рычит Остин. Демон смотрит на служителя, как на безмозглого дурачка — снисходительно и с усмешкой. — Слабые люди, вроде тебя, не способны причинить мне вред. Тереза вынимает коммуникатор, устройство оказывается рабочим, и девушка говорит: «Полевая девять, нужно подкрепление. Нужно подкрепление». Крепче сжимаю рукоять и, наконец-то, вынимаю меч. Сообщение должен был озвучить я, но я, глядя на демона, растерял все объективные мысли. Этот демон — хаос. Он тот, кто пришел в мою жизнь и все в ней сломал. Рано или поздно Институт казнит меня. Или демон убьет меня раньше. Все мои ошибочные действия — следствие его возникновения. Но лишь отчасти. По большей — следствие слабой воли. — Ты появляешься там, где падальщики, — говорю, переключая внимание демона на себя. — Спутался с низшей формой? Демон вскидывает темные ровные брови, чуть склоняет голову вбок. — Попробуй еще раз, — говорит он. Голос демона мягко опутывает разгоряченное сознание, успокаивает. Кажется правильным и важным. Скашиваю взгляд на свой меч и наблюдаю, как рука опускается, а острие упирается в бетонный пол. Банальность, которую я приметил краем сознания с первого взгляда, но намеренно запихнул в самый дальний угол и не желал признавать: он не искуситель, но может им быть, если пожелает. На деле демон в разы сильнее. Сердце пропускает удар. Насколько сильнее? Могу ли я вообще вообразить подобное? Представить на крохотный миг всеобъемлющую силу, неподвластную пониманию человека? Поднимаю взгляд и встречаюсь с насыщенными рубиновыми глазами. Это преступление против человечества — так смотреть на того, чья жизнь не представляет для тебя интереса. — Ты пришел сюда за теми, кто придет за падальщиками? — размеренно говорю я. В голосе нет ни вражды, ни страха, ни признания — просто голос, лишенный окраски. — Почти, — сдержанно отвечает демон. Его лицо становится серьезным, теряя былую игривость. — Я пришел сюда за тем, кто придет за тем, кто пришел за падальщиками. За окнами раздается протяжный волчий вой.